Антагонистка. Акт II

      Со Стронгом мы в итоге общались почти все выходные. Что примечательно, по моей инициативе. Но получилось так не то чтобы специально.       Уже к обеду субботы разделавшись с уроками и категорически не зная, чем еще себя занять, я сперва написала Илье. Но в сети его, как обычно, не было. То, что жизнь у парня сейчас била ключом, я знала по тем коротким отчетам, которые Илья присылал мне обычно в такое время суток, когда я физически не могла на них ответить – в начале шестого утра, например, или поздно ночью. В последний раз он делился радостью, что команда его каким-то чудом добралась до четвертьфинала и потому в Питере Илье придется задержаться еще немного. Как долго будет длиться это «немного», он не уточнял, но и без того было очевидно, что случится это нескоро. А между тем каждый новый день, прожитый без любимого, все опаснее наклонял чашу моего терпения. Выдержки и самообладания не хватало даже на то, чтобы вылезти из-под одеяла и расшторить окна.       Наступил февраль, самый угрюмый месяц зимы. Беспросветно серое небо повисло над городом, как приговор, и было неумолимо. Ни единого, даже самого крохотного лучика надежды сквозь него было не разглядеть. И только ветер гонял по дворам застоявшийся январский холод, поднимал колючую взвесь с сугробов, сметал с крыш наледь и снег – а потом швырял это все, швырял и швырял в каждого, кто дерзнул-таки выйти на улицу. И все это вкупе с безжизненно черным экраном мобильника, где никто не читал моих сообщений и не отвечал на них, сжимало мне грудь настолько сильной тоской, что хотелось выть.       Да только вот дать волю чувствам и хорошенько прореветься я не могла: очень не хотелось привлекать внимание родителей и запускать в свою комнату еще и ту токсичную духоту, которой они отравляли весь воздух в квартире одним лишь своим присутствием. В пятницу отец вернулся с работы вовремя и мама, посчитав это хорошим знаком, немедленно принялась штурмовать все еще запертые ворота его благосклонности. Пока безуспешно: отец держался стойко и вел себя на редкость грубо. Пару раз, когда я выходила в туалет, до моего слуха доносились обрывки их разговора и все те нелестные эпитеты, которыми отец награждал маму снова и снова: «бесстыжая», «бесполезная», «попрошайка». Мне становилось так тошно и стыдно, что я немедленно сбегала обратно.       Стыдно, обидно и больно было постоянно. Из-за того, что в эту ужасную ситуацию мама попала по моей вине и теперь была вынуждена терпеть унижения, чтобы вымолить себе немного милости и вернуть хотя бы часть прежней комфортной жизни. Из-за Лизки, которая так и не предприняла больше ни одной попытки поговорить и понять. Из-за Алиски и Евы, которые гнобили меня с таким остервенением, будто я была виновата во всех смертных грехах. Из-за Влада, который, случайно встречая меня в коридорах, смотрел исключительно мимо. Из-за всех остальных, кому я вовсе не причинила зла, но именно с их молчаливого согласия мой персональный кошмар никак не заканчивался.       И, конечно, из-за Ильи, который был занят чем угодно другим, кроме меня.       Так я в итоге и написала Стронгу снова.       << Привет. Очень нужно убить выходные. Посоветуй глянуть что-нибудь интересное и желательно смешное.       >> Привет. Дай-ка подумать… 🤔       >> «Рика и Морти» знаешь?       Нет, конечно, я пыталась вернуться к любимым подростковым сериалам. Даже начала смотреть какую-то китайскую дораму, которую мне очень давно советовала Лизка, но не осилила и пары серий. Тема дружбы, любви, семьи – все это вонзалось мне под кожу остро-тонкими лезвиями, и потом, захлопнув-таки ноутбук, я еще долго выковыривала их.       Любовные романы и фанфики тоже, к несчастью, пошли лесом. Безнадежно отравленная хорошим слогом и высоким полетом авторской мысли, я прочитала с пару десятков разных заявочных глав, но ни одна история так и не смогла унести меня из реальности. Темы там, к слову, поднимались плюс-минус те же: дружба, любовь, семья – и это было, наверное, даже хуже плоских персонажей и предсказуемых сюжетов.       А вот забавный псевдонаучный абсурд с дурацкой рисовкой зашел на ура, позволив мне заниматься эскапизмом до конца выходных.         В понедельник лицей встретил меня кажущимся равнодушием, так как все торопились на первый урок. В школу я так и продолжала приходить за считанные минуты до звонка. Этому меня научил напрасный эксперимент, когда, подумав, что будет лучше явиться раньше всех и занять оборону сразу, в конце дня я обнаружила свою куртку на полу: кто-то сдернул ее с крючка утром, оборвав петельку, и народ просто запинал ее в угол. Больше я таких ошибок не повторяла.       – Так. В конце урока жду от вас сочинения по Чернышевскому, – распорядилась Мацкевич и взяла в руки мел. – А пока записываем новую тему.       Через минуту на темно-зеленой доске уже завивались инициалы и фамилия Достоевского.       – Кому из вас уже знакомо «Преступление и наказание»? – обратилась Мацкевич к классу снова.       Несколько человек, включая меня, протяжно вздохнули, но все же подняли руки.       – Шиловой знакомо, – гоготнула Алиска, разумеется, заметив движение с моей стороны. – И то и это.       Раздалось несколько одобрительных смешков, но я не отреагировала. Не было во мне уже давно ни злости, ни даже раздражения – только море усталости, в которую только что капнула капелька досады: выходные прошли, началась новая неделя, а воз и ныне там. Все те же придирки, все те же смешки, будто никому тут, кроме меня, не осточертело это хождение по кругу.       Ну а с другой стороны, на что тут обижаться? Новый лидер мнений удобно устроился на троне, свиту единомышленников вокруг себя тоже собрал, теперь самое главное регулярно напоминать плебсу, что будет с любым, кто дерзнет усомниться в новом авторитете. Народ напуган.       Мацкевич продолжала говорить: про темы на ЕГЭ, про суть теории Раскольникова и что-то там еще, – но все ее слова очень скоро слились для меня в бессвязный монотонный гул. Кажется, вынужденное одиночество и изоляция от социума – но в первую очередь, разлука с Ильей – как-то по-особенному влияли на мой мозг. Настраивали его на заумно-философский лад, вызывая неудержимое желание рассуждать. Будто бы в этих самых рассуждениях можно было если не спрятаться вовсе, то по крайней мере немного успокоить вновь опалившую грудь обиду.       Ведь ничего необычного не происходит. Человек – животное стайное. Мысль о том, чтобы быть изгнанным из общества и остаться в одиночестве вселяет в нас витальный ужас, потому что напоминает о главном страхе далеких предков: если ты один – ты умрешь. Можешь быть хоть тысячу раз самым сильным и самым умным, это лишь ненадолго отсрочит неизбежное – в конце концов ты не справишься. Любая мелочь выбьет тебя из седла и станет фатальной.        Оттого мы так зависимы от мнения толпы, так податливы стадному инстинкту. Так неистово желаем нравиться если не всем, то подавляющему большинству – и особенно вожаку. Авторитету, лидеру. Тому, кто за любой проступок может объявить тебя персоной нон грата – и в таком случае лишь критическое большинство сочувствующих тебе способно оспорить его решение. Но вот если любовь большинства утрачена… Что ж, никто не захочет быть изгнанным из стаи и примкнуть к безумцу, оказавшемуся неспособным выполнять простые правила группы: не убей, не укради, не лжесвидетельствуй, не возжелай того, что есть у ближнего твоего, или как там было. Потому что в противном случае ты диссидент и подрываешь целостность коллектива, а значит, угрожаешь безопасности.       Стоило ли, в самом деле, злиться на тех, кто не осуждает гонения? На тех, кто отмалчивается. Ведь если смотреть на ситуацию с такой точки зрения, то молчание большинства – это уже не трусость, а конформизм.        Конформизм – это не хорошо и не плохо. Он понятен. Мир не залитая солнцем лужайка, где все стремятся жить в гармонии с природой и друг другом; он всегда поделен на своих и чужих, причем настолько хаотичным образом, что любое неосторожное движение может вытолкнуть тебя на ту сторону. А на той стороне… на той стороне может и не оказаться приветливых объятий и слез умиления: «Слава богу, теперь ты с нами! Наконец-то! Будешь чай?» Там могут оказаться другие чужаки, которым твоя группа слишком давно и часто делала больно. И плевать им будет на то, что ты отвергнут, потому что предателей не любят нигде.       Черт, вот даже жаль, что не получится сейчас все это записать. Почти уверена, что я только что нащупала и почти сформулировала нечто невероятно крутое и важное. То самое, за что в былые дни мне навалили бы тонны восхищенных комментариев в тг-шке. А вот сейчас за такое, в лучшем случае, обвинят в попытках переложить ответственность в своем положении на общественность и вызвать жалость к себе. В худшем… тут даже думать не хотелось. Но обвинять хотелось.       Мысли мои вдруг застопорились, и я не сразу поняла, в чем тому причина. Лишь пару секунд спустя дошло: в тишине. Голос Мацкевич перестал заполнять пространство почти уютным бубнящим фоном. А это значило, что она задала какой-то вопрос, который я прослушала вместе со всем остальным. И, судя по всему, на него никто пока не рвался ответить.       Не поднимая глаз, чтобы не дай бог не привлечь к себе ненужного внимания, я попыталась довести свое рассуждение до конца – было бы обидно бросить его вот так. Потому что я как раз дошла до следующего очевидного и логично вытекающего вопроса: как далеко могла зайти толпа? Или как далеко она могла позволить себя завести? В какой момент она заметит, что перешла все мыслимые и немыслимые границы в стремлении отвергнуть и наказать провинившегося? Жизненный опыт и простая логика подсказывали, что далеко. Скольких известных людей уже вот таким образом «отменяли», травили, высмеивали и буквально раздирали на части, а потом вдруг выяснялось, что все это было зря и необоснованно?        Толпа, ведомая обезумевшим лидером, могла ошибаться, а ошибаясь, оправдывать себя. Но кто им помешает? Какой дурак рискнет всем, что у него есть, и, преисполнившись праведным возмущением и сочувствием к презренному раскольнику, бросится толпе наперерез? Что от него после этого останется, кроме субъективного нравственного превосходства?       Пешеход! Будучи сбитым на переходе, знай: ты был прав.       Меж тем, очевидно устав ждать ответа на прослушанный мною вопрос, Мацкевич пошла по самому предсказуемому и безотказному пути:       – Кирилл? Основная тема романа Достоевского, на твой взгляд?       Я невольно навострила уши, а Огарков за моей спиной вздохнул и скрипнул стулом:       – Можно ли вновь обрести Бога, однажды его потеряв.       И вопрос этот неожиданно настолько мэтчился с моими собственными размышлениями, что я с трудом сдержалась от того, чтобы обернуться. Почему-то была уверена, что в таком случае обязательно встретилась бы с Огарковым глазами – ведь звучал он так, будто практически читал мои мысли.       Можно ли вновь обрести всеобщую любовь, однажды ее потеряв? Или все, что остается выброшенному за борт социальной лодки, это просто утонуть, потратив последний вздох на проклятье в адрес тех, кто его изгнал?       Мне понадобилось несколько секунд, чтобы убедить себя, что ничего настолько многозначительного Огарков, конечно же, в виду не имел и это просто дурацкое, пусть и жутковатое совпадение.       Мацкевич тем временем удовлетворенно кивнула:       – Прекрасно. Майя?       – Эм, – задумалась Ушакова. – Мне кажется… То, что исповедь не спасает душу, если свершается без покаяния.       – Тоже верно. Соня?       – Любая жизнь ценна?       Любая, да не любая. Жизнь раскольника никому не интересна. Ну, разве что тому безумцу, что будет сметен толпой. Интересно, насколько сильные чувства надо питать к изгою, чтобы преодолеть собственный конформизм и пойти поперек воли большинства? Такие, как у Ильи ко мне?       – Настя?       – А?       Мацкевич смотрела прямо на меня.       – Я ничего не говорила.       – А я все равно тебя спрашиваю. Ты же читала.       – Давно. Летом, – отвела глаза я, не имея никакого желания говорить в присутствии публики, которая уже наверняка запаслась тухлыми помидорами, чтобы закидать ими спикера при первой же его оплошности. Тем не менее Мацкевич не отступала.       – Ну, значит, все равно должна была что-то вынести.       Я покосилась на класс и встретилась с несколькими явно предвкушающими взглядами.  Кажется, они хотели шоу – то самое шоу, устраивать которое у меня прямо сейчас не было ни желания, ни, по ощущениям, моральных ресурсов. Вот только если я откажусь говорить, не даст ли им это больше поводов поехидничать, нежели любая относительно уместная ерунда? Огарков с Ушаковой вон по два слова сказали, и от них отстали.       Снова уперев взгляд в стол, я постаралась припомнить, в чем вообще там у Достоевского состоял весь сыр-бор, ведь по ощущениям лето было где-то в прошлой жизни.       – Помню только то, что меня всю книгу раздражало его нытье, – наконец медленно произнесла я. – Раскольникова, в смысле. Главное, что я для себя вынесла, это не можешь – не берись.       – Поясни? – изумилась Мацкевич, а по классу побежали смешки. Я невольно поежилась: кажется, вопреки моим ожиданиям, молчание тут оказалось бы выигрышнее. Но отступать было уже некуда – пришлось идти напролом.       – В том смысле, что, если ты уже начал задумываться: а имеешь ли ты вообще право переступить через какие-то там законы нравственности, значит, не имеешь, значит, ты «тварь дрожащая», – на одном дыхании выпалила я. – Потому что тот, кто действительно «право имеет», вообще о таком не задумывается.       – Твой девиз по жизни, да? – фыркнула Ева, но я пропустила это мимо ушей. В том числе потому, что потихоньку начала вспоминать сюжет.       А еще недовольная реакция Евы вдруг вызвала во мне необычайное волнение. Но не то, что было продиктовано инстинктом самосохранения, нет. Слова, которые зарождались у меня на языке, приобретали особенную сладость. Формулировать их было настолько приятно, что я легко смахнула все свои недавние оправдания конформизма, как карточный домик со стола. Моя обида на мир оказалась гораздо сильнее разумных увещеваний, почему все они по-своему правы и я должна покориться большинству. Нет, я ненавидела их всех до единого и делала однозначный выбор между «предпринять все попытки влезть обратно на лодку» и «утонуть, потратив последний вздох на проклятье».       – Он сначала долго думал, собирался с духом, примерялся, как лучше бы переступить черту закона, какой резонанс это создаст и какие последствия будет иметь. И, на мой взгляд, дело тут не в нюансах мысленного эксперимента, а в банальной трусости. Раскольников видел эту самую черту дозволенного и четко ее осознавал, как любая дрожащая тварь. Сомнения не подчеркивают его пытливый ум и изначально верную трактовку добра и зла, которое было заложено обществом, а доказывают его низменное происхождение. – Где-то на этом моменте в классе воцарилась ошеломленная тишина, и она заставила мое сердце забиться еще сильнее. Оно будто бы знало, что момент скоротечен, но за него нужно успеть выплеснуть столько яда и тщательно подавляемой агрессии, сколько получится. Потому что, если честно, я давно уже захлебывалась этой черной мутью, сваренной из тысячи злых слов, так ни разу и не высказанных никому из этих ничтожеств, сидевших сейчас вокруг меня с открытыми ртами, в лицо. – «Наполеоны» же, так Раскольников их вроде называл, никаких границ дозволенного не замечают. А после сделанного не особо рефлексируют и уж тем более не ходят и не рассказывают направо и налево свою теорию, чтобы оправдаться. Оправдываются виноватые. Оправдываются те, кто был не прав. Кому интересно чужое мнение о себе, кто боится отстать от толпы. Кому важно мычать в унисон с остальным тупорогим быдлом!       По классу прокатилось коллективное неодобрение: кажется, теперь мой посыл уловил даже самый распоследний дегенерат.       – Уж тебе-то точно ничье мнение не важно, – прошипела Ева, и я наконец зарычала в ответ:       – Каждый вздох, сделанный без вашего одобрения, только повышает мне самооценку!       – Ты совсем, что ли, обалдела? – выпалила Алиска, перебивая кудахтанье Яковлевой и Григорьевой.       И только Огарков сзади засмеялся, наверняка определив, откуда я позаимствовала эту блестящую цитату.       – Так, тишина! – гавкнула Мацкевич. – Настю выслушали, теперь Никита.       Ева продолжала буравить меня взглядом, но замолчала, как и было велено, вернувшись в стойло – я на это гаденько ухмыльнулась и произнесла одними губами: «Знай свое место, тварь».       И несмотря на то что до самого конца урока я буквально кожей ощущала осуждающие взгляды, не ответила ни на один из них. И даже более того: почувствовала, что как будто могу сделать вдох поглубже. Словно ковш выплеснутой ненависти освободил немного места для чистого воздуха.       После урока Мацкевич подозвала меня к себе. Если честно, конкретно сейчас это было очень не вовремя – я ужасно хотела в туалет. Но пришлось подойти, затаив надежду, что отбрехаться от нее получится быстро.       – Насть, я вижу, что у тебя проблемы с классом… – начала она, перекладывая свои тетрадки и книжки, чтобы подготовиться к следующему уроку.       Боже, какая прозорливость! Только сейчас заметила, да?       – Тебе нужна помощь?       – Нет, – ответила я, не раздумывая: уж чья-чья, а помощь этой грымзы мне точно нужна не была. И пусть она отстояла тогда меня перед отцом – в последующем же пальцем о палец не ударила. Так что спасибо, но Илья наверняка скоро вернется и разберется со всем, что накопилось.       – Ты уверена? – переспросила класснуха, наконец-то удостоив меня взглядом. – Две недели прошло, а они все не унимаются.       Даже так? Серьезно, что ли? То есть все это время ты была в курсе, но просто ждала, когда проблема рассосется сама собой? А то вдруг еще работать придется и исполнять свои прямые обязанности классного руководителя! Чудно!       – Мне ничья помощь не нужна, – отрезала я, слегка перетаптываясь на месте – в животе уже начало щекотать от переполненного мочевого пузыря.       Она окинула меня задумчивым взглядом и вздохнула:       – Слушай, я, конечно, все понимаю, теплых отношений у нас никогда с тобой не было, но я не враг тебе, Насть. Не нужно закрываться от меня.       Не враг? А кто, друг? Где мой парный браслетик тогда?       – И глаза закатывать тоже не надо, – одернула меня она. – Я твой классный руководитель, и при необходимости ты всегда можешь ко мне обратиться.       – Мне есть к кому обратиться, не беспокойтесь.       Но та стояла на своем:       – Если со мной не хочешь разговаривать, то хотя бы к школьному психологу сходи.       О да, одна кандидатура лучше другой! Пора заканчивать этот цирк.       – Ольга Юрьевна, спасибо большое за заботу, но, если честно, я очень хочу в туалет. Можно мне пойти?       Класснуха недовольно поджала губы, очевидно, воспринимая мою реплику как откровенное неуважение, но махнула рукой:       – Иди.       – До свидания, – обрадовалась я и умчалась из класса вон.       Уже через минуту я была в кабинке и возносила хвалу всем богам, что дотерпела. Еще минуту спустя услышала, как в туалет кто-то зашел и решила поторопиться: мне всегда было некомфортно справлять нужду в чьем-то, пусть даже незримом присутствии.       Я уже застегивала брюки, как вдруг раздался голос, заставивший меня замереть:       – Она точно здесь?       Это была Ева. Вот же ж… сука.       – Да, я видела, как она заходила.       И Яковлева тут. А значит, Алиска тоже была неподалеку.       – В последней, наверное, сидит. – Ну, точно. Неужели пришли еще немного поговорить о Достоевском?       Я судорожно пыталась сообразить, как выпутаться из этой, мягко говоря, неприятной ситуации. Сбежать точно не получится, разве что в унитаз смыться. Может, до звонка подождать? Первая перемена всегда короткая…       – Шилова! Выходи! – гаркнула Алиска и забарабанила в хлипкую дверцу моей кабинки. От ударов злосчастная фанерка заходила ходуном, задвижка шпингалета забренчала в кольце. Я тоже начала нервно дергаться.       – Что, ссышь? – съязвила Ева, а остальные гиены заржали над ее тупой шуткой.       Очень смешно, дрянь. Очень смешно.       – Языком при Мацкевич молоть, значит, смелости хватает, – ерничала она, оставляя, наконец, дверь в покое, – а с глазу на глаз за слова свои ответить кишка тонка?       – Трусиха, – выпалила Алиска.       – Кто еще тут из нас тварь дрожащая, – поддакнула Яковлева.       – Если думаешь, что мы уйдем со звонком, то сильно ошибаешься, – сообщила Алиска как бы между прочим после небольшой паузы, во время которой сучки, видимо, думали, что я выйду.       – Хотя можешь там до конца жизни просидеть, – усмехалась Ева. – Такому говну, как ты, там самое место. – И снова ржач.       А вот это уже было обидно. Не так чтобы прям очень, но ведь я, в самом деле, себя не на помойке нашла. И если сейчас не выйду – они потом по всей школе разнесут о моей позорной капитуляции в сортире. Ох, сколько новых прозвищ я услышу в спину и прочитаю в ТГ…       Да и не будут же они меня, в конце концов, бить! Так, покричат, обзовут как-нибудь, постараются запугать – ну и все на этом. Что они еще могут? Соберись, Настя, что ты как тряпка ей-богу!       Я несколько раз сжала и разжала кулаки, прежде чем протянуть руку к шпингалету. Поправила волосы, вздохнула поглубже, нацепила на лицо маску высокомерия и только потом оттянула задвижку в сторону. Уже готовая к крикам и оскорблениям, даже заготовила пару острых реплик – но, к несчастью, разговаривать стервы были не намерены.       Как только дверь распахнулась, меня тут же крепко схватили за волосы, выволокли из кабинки и швырнули в стену. Глухой стук собственной головы о кафель я слышала очень хорошо. А потом был звон в ушах и такая боль, от которой хотелось упасть на пол и сбиться калачиком. Но сделать этого мне, конечно, не дали. Рослая Яковлева схватила меня за плечи и хорошенько встряхнула, прижав спиной к стене.       – Что, сука, за выходные гонору поднабралась? – шипела она мне в лицо, но я не смотрела – зажмурилась и вжала голову в плечи. – Отдохнула слишком сильно?! Так вот зря. Очень даже зря. Взбодрись! – А потом щеку мне опалил тяжелый удар пощечины.       Никогда раньше меня не били по лицу, так что это новое, саднящее, растекающееся не только по коже, но и во рту ощущение высекло из моих глаз сначала искры, а потом слезы.       Несколько раз за жизнь я смотрела фильмы, в которых изображались сцены допросов с применением пыток – и вот после них во мне поселилось твердое убеждение, что каждый уважающий себя герой в такой ситуации должен быть непреклонен. А если он сдается, то не заслуживает ни жалости, ни уважения. Мне казалось, что физическая боль – это тебе не шантаж и угрозы, ее можно терпеть. Но вышло все наоборот. С эмоциональными страданиями можно жить – плохо, конечно, не ощущая вкуса еды и мелких радостей, – но все же не терять при этом человеческого лица. А вот физическая боль, как оказалось, в момент опускает тебя до состояния безвольного куска мяса.       На фоне занялась какая-то возня, но я не могла туда посмотреть.       – Пореви, пореви, – издевалась Алиска. – Побольше поплачешь – поменьше пописаешь в следующий раз. А следующий раз будет, не сомневайся. Только попробуй снова пасть свою на нас открыть, ебаная тявкалка. Мы тебя в этом толчке башкой утопим! Поняла нас?       Но я даже вздохнуть от ужаса не могла, не то что ответить.       – Не слышу, бля! – гаркнула вдруг Ева, и щеку мне опалило еще одной оплеухой, на этот раз немного царапающей, будто прилетевшей со стороны.       Из горла моего вырвался то ли скулеж, то ли всхлип. Звучало жалко.       – Тупая, что ли?! – бушевала Яковлева, вмазав мне снова.       – Да, – прошептала я, отвечая на вопрос, поняла ли, но получилось не так.       – Тупая! – ржала Алиска. – Сама призналась!       Мне хотелось сдохнуть. От обиды и унижения, от жгучей ненависти – к ним и к себе самой. От ясного осознания, что в данную минуту я вообще себе не принадлежу – они мои хозяева. Не я буду решать, что говорить, что делать, сколько страданий испытать – все они. Максимум, что я могла – это умолять отпустить меня. Просить прощения, каяться, валяться в ногах, лишь бы они больше так не кричали. Больше не делали больно.       – Проси прощения, – прошипела Алиска, словно носом чуя мое паскудное малодушие.       – Нет.       Яковлева резко оторвала меня от стены и снова приложила затылком о кафель. Я вскрикнула, готовая вот-вот разрыдаться в голос, но тут же задержала дыхание и стиснула зубы крепче. Не только чтобы не зареветь, но и чтобы еще хоть на секунду задержать рвущееся из легких «прости».       Какое же я ничтожество, боже.       – Девочки, – раздалось откуда-то издалека. – Там вообще-то Ольга Юрьевна ходит.       – Твою мать, – встрепенулась Яковлева.       Сучкам потребовалось какое-то время, чтобы понять, что со мной делать дальше.       – Валим, – скомандовала Алиска наконец.       Секунда – и мои плечи отпустила стальная хватка. Без опоры я тут же осела на пол. Матерясь, твари быстро подобрали свои вещи и вылетели из туалета пулей.       Меня трясло. Я насилу открыла глаза, чтобы посмотреть, кто меня спас.       Хакобян.       Она стояла в нескольких шагах от меня, возле раковин, и явно не знала, что делать дальше. Позади нее в такой же нерешительности топталась Ушакова.       От их взглядов мне стало вдвойне тошно. Я отвернулась.       – Ты как? – тихо спросила Хакобян, кажется, делая шаг в мою сторону.       – Лучше всех, – огрызнулась я, с трудом отдавая себе отчет, что грублю совсем не тем, кому стоило бы.       – Тебя били? – задала еще один тупой вопрос девица.       – Щекотали, – бросила я снова и резко повернулась, чтобы послать припевочек куда подальше, но осеклась: Хакобян сидела передо мной на коленях и внимательно рассматривала.       Слишком близко.       – Тебе надо в медпункт сходить, – очень осторожно, почти мягко посоветовала она. – И еще обязательно доложить директору. Дай посмотрю.       Девица протянула ко мне руку, но коснуться не успела: я вся ощетинилась и вжалась в стену, как загнанный зверь. Еще одно движение с ее стороны – и я нападу. Наверное, она это поняла.       – А не пойти ли тебе нахуй со своими советами? – шипела я, обнажая зубы. – И со своей гребаной жалостью.       – Нам тебя нисколько не жалко, – вдруг вступилась за подругу Ушакова. – Она вообще это не по своей инициативе делает.       – Май, молчи, – шикнула на нее Хакобян и снова обратилась ко мне. – Дай, пожалуйста, посмотреть. Вдруг кровь.       – Нахер иди, говорю. – Я почему-то сейчас так злилась на нее, на них обеих. Будто именно Хакобян с Ушаковой были виноваты во всем, что со мной приключилось. Конечно, это было не так. Но меня буквально наизнанку выворачивало от их кажущейся святой наивности, от желания показаться лучше других, от этой оскорбительной заботы… – Нечего со мной так обращаться. Все мы прекрасно знаем, что ни одной из вас сейчас тут не было бы, если б я тогда вашу чертову троицу не выгородила. Точно так же плевали бы мне вслед… Дура, сдала всех своих друзей, а какую-то падаль, на которую я чхать хотела, спасла.       Я остервенело терла щеки ладонями, в надежде, что это как-то остановит поток слез.       – Ты сейчас так всю тушь размажешь, – цыкнула Хакобян и полезла к себе в сумку.       – Тебе какое дело, – продолжала я исходить желчью, наблюдая, как та достает пачку бумажных салфеток. – И вали к черту со своими салфетками. Не нужна мне твоя помощь.       На это Соня обреченно вздохнула и покачала головой:       – А я и не могу тебе ничем помочь. Так что возьми. Это всего лишь салфетки. – И, положив пачку на пол рядом со мной, поднялась на ноги: – Пойдем, Май.       Они удалились, оставив меня наедине с моей болезненной злобой. И только тогда, лишившись всех посторонних раздражителей, я заметила свои личные вещи, с горкой сваленные в унитаз.       Унитаз, который я, кажется, забыла спустить.       На следующий урок я не пошла. И к медсестре тоже.       Сначала долго ревела, захлебываясь жалостью к себе, потом постепенно успокоилась.       А после к жалости добавился стыд. Стыд за то, что нагрубила тем, кто пытался помочь – ведь я так долго ждала хоть кого-нибудь, кто решится меня поддержать! И вот на тебе. Начала, как забитое животное, скалиться и рычать на дружелюбную руку. А между прочим, вести-то себя так надо было раньше – с теми, кто обидел.       В самом деле, куда делся весь мой дьявольский темперамент, когда к стенке прижали? Выпал осадком на донышко? Классно, Настя, молодец. Так держать!       Это я говорила себе, стоя у зеркала, после того как умылась, расчесалась, поправила одежду и внимательно осмотрела лицо. Видимых глазу повреждений не было, что странно. В моменте мне казалось, что девки сил на меня не пожалели. Впрочем, так даже лучше – не придется тратить остатки тоналки на замазывания синяков, ведь денег на новую у меня не было.       Пока я доставала свои вещи из унитаза, пока отделяла сухие тетради от промокших – вернулась злость.       Все эти чувства бродили во мне, как смешанные реагенты в колбе, образовывали какую-то новую гремучую смесь, которая могла вот-вот оплавить стенки и пролиться наружу, чтобы разъесть меня целиком.       Срочно нужно было выговориться.       Открыв чат с Ильей, я обнаружила от него несколько новых сообщений.       >> Привет, Настена. Прости, что опять так пропал(( Я вчера телефон забыл вечером на зарядку поставить, он за ночь в ноль разрядился. Знаю, я дурак и очень-очень извиняюсь😢       >> Но зато у меня отличные новости: мы вышли в полуфинал! Представляешь, как круто?!       >> Как ты там? Давай созвонимся вечером, может быть? Я ужасно соскучился, и мне не терпится тебе рассказать, что вчера творилось на льду! Надеюсь, у тебя все хорошо и ты держишься молодцом. Впрочем, в последнем почти уверен)) В любом случае обнимаю тебя крепко-крепко🤗       Последнее сообщение я пробежала глазами почти на автомате, толком не уловив его смысла: все во мне оборвалось еще на втором. Потому что, конечно же, я прекрасно представляла, как «круто» было то, что их команда вышла в полуфинал. Ведь это означало, что в ближайшее время Илья домой не вернется. И что все те силы, которые я прикладывала, убеждая себя, что он вот-вот появится на пороге и одним своим гневным взглядом разгонит в разные стороны скопившихся вокруг меня падальщиков, были потрачены впустую. Нет, никаких внезапных поворотов и явления героя в последний момент не предвиделось.       И судя по беззаботному и полному энтузиазма тону сообщений, Илья вообще ни капельки обо мне там не переживал. Не испытывал никаких угрызений совести, что бросил меня вот так на произвол судьбы! И вообще не ценил всю мою самоотверженность, с которой я столько времени ограждала его от правды и истинного положения дел. Считал, что все нормально и мне достаточно этих его бесполезных и не особо проникновенных извинений, когда на самом деле мне нужен был он сам. Он сам тут рядом со мной, а не на своем гребаном льду!       Я написала Стронгу целое письмо, длинное и эмоциональное, в котором выплеснула и стыд, и злость, и обиду, и все-все-все. Пока ждала его ответ, успела сбегать до кабинета Самоделкиной, чтобы попросить ключи от актового зала и фен. Потом удобно расположилась на сцене и, скрестив ноги по-турецки, направила поток горячего воздуха на промокшие тетрадки.       >> Ух, ничего себе.       >> Мне очень жаль, правда((       >> Они тебя прям били???       << Да.       >> Вот черт…((( Ты в порядке? Ничего не сломано?       Я прислушалась к ощущениям собственного тела. Голова все еще немного гудела, но в целом никаких побочек, как при сотрясении мозга, не было.       << Я в норме.       >> Блин, даже представить не могу, кем нужно быть, чтобы обидеть такого милого котеночка, как ты((       >> Прости. Неуместно( И кринжово, наверное(       Я горько ухмыльнулась.       << Очень неуместно. Потому, что я совсем не милый котеночек.       >> Ты сама себя не знаешь.       Я задумалась и вздохнула.       << Если честно, я и правда не понимаю, что со мной происходит. Мне казалось, что я справляюсь. Да, тяжело, но не непреодолимо! И это совсем на меня не похоже. Веришь или нет, раньше я бы уже давно им всем яду в столовский компот подсыпала.       >> В самом деле?) Так и почему ты до сих пор этого не сделала?       Хороший вопрос, Стронг, хороший вопрос. Ох, если бы я только знала на него ответ! Тогда можно было бы хоть от чего-то оттолкнуться и понять, что делать дальше.       Может быть, дело было в Илье? В том, что я так сильно полагалась на него и ждала его возвращения, что просто удобно избавила себя от необходимости нести ответственность за саму себя и решать проблему? Поэтому так и расклеилась, когда он написал, что его возвращение в очередной раз откладывается. Слишком рассчитывала на другого человека и уже давно не пыталась делать ставку на саму себя. Привыкла, что рядом со мной теперь есть большой и суровый защитник, и теперь мои безопасность и благополучие – это его задача и проблема, а у меня самой лапки.       Черт, а я ведь и правда начала превращаться в миленького котеночка.       << Еще недавно я чувствовала себя непобедимой. А сегодня мне напомнили, что это не так.       >> Совсем никакой опоры? 😟       Наверное, пора было признать очевидное. Ильи нет рядом. Нет и в ближайшее время не будет. И никто не вступится за меня, если ситуация вдруг снова выйдет из-под контроля.       << Нет. Совсем никакой опоры. Поэтому, думаю, да, раньше моя самоуверенность происходила из надежного тыла. Я верила в своих друзей, в свою семью, а позже, когда они отвалились, полагалась на любимого человека. Но сейчас этого нет, спину мне никто не прикрывает – и я превратилась в размазню.       >> Ну, с отцом я ситуацию понял. А мама?       << Она тоже ничего не сделает. Ну, выслушает, посоветует, да, но проблема в том, что потом она мне все мозги проебет, ожидая результатов. А какие я могу ей дать результаты, если я совсем одна? Она считает меня сильнее, чем я есть.       << Впрочем, я и сама считала себя сильнее до недавнего времени.       Стронг какое-то время молчал. А я вяло развлекалась тем, что пыталась перевернуть струей воздуха подсохшую страницу.       >> Может, ты и не настолько сильная, насколько хотела бы быть, но это не отменяет того факта, что ты РЕАЛЬНО сильная. Я не шучу сейчас.       >> Просто ты растерялась снепривычки.       >> С не привычки       >> Как это чертово слово пишется???       Я засмеялась:       << С непривычки, Стронг))       >> Спасибо) Так вот✋ К чему я.       >> Знаешь, лично моя мама всегда говорила: «Если тебя задирают – бей или беги. Но беги только в том случае, если уверен, что сможешь бегать всю оставшуюся жизнь».       >> Мне сложно тебе что-то советовать, но, если ты и в самом деле не милый котеночек, придется это доказывать до тех пор, пока до них наконец-то не дойдет.       >> Они не отстанут, пока не увидят силу. Тебе нужно ее накопить. Внутри себя или заручиться поддержкой со стороны.       << Меня все презирают.       >> Я не презираю)       << Ты не считаешься 😂       >> Эй! Еще как считаюсь! 😝       Я какое-то время обмозговывала слова Стронга и в итоге была вынуждена с ними согласиться. Вариантов у меня действительно не было: либо продолжать преданно ждать Илью и все это время быть грушей для битья и нервно вздрагивать от каждого шороха поблизости, либо… либо придется найти уже в себе смелость и мужество, чтобы отстоять попранную честь. Напомнить себе и всем вокруг, кем я была. Кто я есть.       Хватит. Хватит с меня наказаний. Если я и была виновата, то отплатила сполна. На протяжении двух недель я искупала вину перед обществом, а буквально только что, в туалете, чуть ли не кровью смыла все свои прегрешения. На этом все.       << Спасибо тебе, милый)       >> Удачи 😉       Остальные уроки, как ни странно, прошли в относительном покое, и я сделала вывод, что Алиска с Евой сказали мне все, что хотели и больше эксцессов не будет. Да шептались, да смеялись над ссаными тетрадками, но все это больше смахивало на фоновый шум, реагировать на который даже смысла не было.       После четвертого урока, в столовой, я по своему обыкновению села за «помойный стол», к Чухрай. Несмотря на свои слова в первый день про «мы не подруги» и все такое, Лена почему-то продолжала упорно сидеть здесь, неизменно уставившись в телефон. Иногда мы обменивались дежурными репликами, но в целом не общались.       Однако настало время разогнать мрачную тишину и начать вылезать из своего пузыря: одиночество равно смерть.       Я знала только один способ разговорить Чухрай – сплетни.       – Почему ты не сидишь с Хакобян и остальными? – спросила я, кивнув ей за спину.       – За этим лох-столом? – фыркнула та. – Нет, спасибо.       – Лох-столом? – удивилась я. – Не знала, что у нас тут все подписано.       – Да что тебе вообще было видно со своего Олимпа?       И то правда. Никогда раньше жизнь мелких насекомых меня не заботила, равно как и их внутренняя иерархия. Но теперь, возможно, стоило закрыть пробелы. В конце концов, чтобы выбраться со дна, нужно было хотя бы нащупать первые ступени лестницы наверх.       За тем самым столом, кроме Хакобян, обычно сидело еще несколько человек: Ушакова, Огарков, Хрущ и Давыдкин.       – Ладно, насчет Никиты Сергеевича я согласна. А почему остальные лохи?       Лена наконец подняла взгляд от экрана мобильника на меня. Моська ее была якобы надменная, но я видела, что в глазах загорелся азарт – ей хотелось рассказать.       – Хочешь посплетничать?       – А ты разве нет? – повела я бровью выразительно. – Лен, мы тут вдвоем. Ты, конечно, можешь сейчас послать меня, и я отвалю. Но отвалю я буквально до завтра, а потом снова спрошу. И снова. До тех пор, пока ты не расколешься, потому что, как мы уже выяснили в прошлый раз, читаешься ты будто с ладони, а я вижу, что тебе хочется с кем-нибудь поговорить. Так почему бы не составить друг другу приятную компанию уже сейчас?       – Мы не подруги, – напомнила та свою позицию, немного подумав.       – Не подруги, – согласилась я. – Но так уж вышло, что, кроме друг друга, у нас с тобой больше никого нет.       Это была чистая правда. Единственный вид общения, который был доступен Лене, основывался на сплетнях и какой-нибудь организационной фигне. Иногда она подсаживалась за чужие столы, что-то говорила, но слушатели ее при этом делали такие лица, будто к ним прицепилась уличная попрошайка. В сущности, так и было, только нуждалась Чухрай не в деньгах, а в человеческом общении.       – Лох-стол вокруг себя собрали Огарков с Хакобян, – сдалась она наконец, но начала при этом как бы лениво. – Они же из «г»-класса, и не мне тебе рассказывать, что там и почему. Кстати, если хорошенько приглядишься, «гэшки» и «дэшки» вообще во всех классах сидят отдельно.       Я обвела столовую изумленным взглядом, но, конечно же, ничего необычного не заметила. Просто потому, что не знала «грязнокровок» ни в лицо, ни тем более по имени. Так что пришлось поверить Лене на слово. Она тем временем продолжала:       – Хрущ там сидит из-за вас с Преображенской.       – Что?       Та закатила глаза:       – И почему я не удивлена… В седьмом классе, когда ты пришла, то очень активно подключилась к троллингу, который до этого Преображенская устраивала в одиночку. Это ты хоть помнишь? – Я кивнула. – Ну вот. А потом вы его добили тем случаем на физре.       Ну, это да, случай я помнила. Мы тогда ради смеха догнали Хруща во время пробежки по залу и стянули с него треники. Правда, немного не рассчитали хватку, так что вместе со штанами на коленки Никите Сергеевичу опустились еще и трусы. Конечно же, тот запнулся и упал. Грязно матерился и катался по полу, являя при этом всему классу свое крохотное и сморщенное мужское достоинство. Смеху было у всех – словами не описать. А новые вариации шуток насчет интимной анатомии Хруща не сходили класса до восьмого.       Блин… Именно тогда ведь он от всех отгородился и замкнулся в себе? Как-то неловко даже. И ладно я, без тормозов и царя в голове, но у Лизки-то наверняка была какая-то уважительная причина, нет?       – А с чего у них война вообще началась, не помнишь?       Чухрай охотно закивала:       – Помню, конечно. Он ей в пятом классе валентинку нарисовал и подарил. От всего сердца, может, но уродливую такую… жесть! – Она хохотнула, будто та самая валентинка до сих пор отчетливо стояла перед ее глазами. – Да еще и с надписью типа «хорошего человека должно быть много». А она ж толстая была.       И все?       – Ее засмеяли, наверное, все?       – Да нет, – пожала плечами Лена. – Такого не помню.       Серьезно?! Просто из-за того, что Лизке стремно стало? Из-за этого мы парню всю школьную жизнь испортили? Просто уродливая валентинка? Что и говорить, а мы с ней однозначно стоили друг друга.       От этой мысли в сердце больно кольнуло, а в следующую секунду я нашла взглядом Лизку, которая совершенно на меня не смотрела и о чем-то увлеченно общалась со своими новыми подружками: Варей Борисовой, Ясей Кондратьевой и Женькой Рыжовой. Выглядели все четверо абсолютно довольными жизнью.       Боль усилилась.       Но, может быть, с ними ей будет лучше? Ведь стащить с Хруща штаны было моей идеей, а эти… выглядят так, словно ничего обиднее фака и выдумать не смогут. Так, может, это я плохо влияла на Лизку все это время?       В последнее время я все чаще думала о нашей с ней дружбе. Было ли все это взаправду хотя бы когда-нибудь? Имели ли мы право называть себя подругами? И что вообще значит дружба?       Всякие цитатки в интернете говорят, что друг – это родственник не по крови, но по духу. Выбранный для себя осознанно и с полной ответственностью. Мол, если родители, ребята в детском саду, одноклассники достаются тебе по принципу космического рандома, то вот друзья – это полностью твоя заслуга, и хорошие, и хреновые. И если судить в этом ключе, то мы с Лизкой достались друг другу точно так же случайно: стали в некотором смысле заложницами ситуации из-за давней дружбы наших отцов. Были вынуждены ходить в один садик, проводить лето вместе, отмечать праздники и дни рождения, и по итогу… что? Стерпелось – слюбилось? И вот, спустя много лет, ты называешь другом человека, который банально дольше всех тебя знает и лишь потому считается близким. Из-за того, что дольше всех находился «вблизи». Достаточно ли этого фундамента для построения крепких и здоровых отношений? Или единственное, чему способствует чересчур длительное и отнюдь не добровольное пребывание рядом, это формирование созависимости? Сложной системы сдержек и противовесов с настолько чудовищной массой ошибок, что, оглядываясь назад, поражаешься, как эта махина не рухнула под собственным весом раньше.       Что ж, если так, то нынешнее поведение Лизки совсем не удивительно и ее предательство стало закономерной платой за мое. Жаль только, легче от осознания этих банальных истин не становилось ни хрена, и день ото дня мне все сильнее хотелось толкать ее в грудь и кричать до хрипоты: «Как ты могла со мной так поступить? Как ты могла? Ты же… Ты же знала меня дольше всех?»       Господи, какой бред.       – А остальные? – тряхнула я головой, скидывая наваждение и стараясь снова отвлечься на Ленину болтовню.       – Остальные?.. Давыдкин, если честно, понятия не имею, почему там сидит, – все так же охотно отозвалась та. – Наверное, просто с парнями за компанию. Не брезгливый он. Ушакова… Ну, насколько я поняла, с ней вообще никто особо не общался и до старших классов. Была там одна подружка вроде, но она ушла после девятого. Подробности надо у Борисовой или Рыжовой спрашивать, они вместе учились.        Ага, пойду прямо сейчас и спрошу.       – Но самый главный лох там, конечно, Огарков, – заявила Лена, и вот это заявление меня, если честно, порядком удивило:       – Почему?       По довольной физиономии Чухрай было понятно, что ей ужасно льстит мой живой интерес и ее установившееся таким образом превосходство.       – Я сама об этом не так давно узнала. От Хакобян, собственно. Короче, ты же знаешь, что Овчинникова и Кущова его вечно то Объедковым, то Обносковым называют?       Я кивнула.       – Про объедки знаю, а второе прозвище почему?       – А это потому, что классе в седьмом или восьмом… может, помнишь, в школе гуманитарку собирали для детдомов или типа того. Короче, народ принес то, что не стыдно было отдать или вообще новое. А через несколько дней один парень спалил Огаркова где-то на улице в своей пожертвованной кофте, прикинь? – и заржала так, что мне захотелось больно пнуть ее под столом. Чего я делать, разумеется, не стала. Не вина Лены, что она живет чужими жизнями, оттого что своей нет. – Неужели не помнишь? На всю школу тогда это гремело. Ну и потом еще, как я поняла, из-за возросшего внимания мажорчики стали еще больше за его одеждой следить. Находить пятна и дырки всякие. А они ж там нищие-нищие совсем, многодетные, без отца. Такое, в общем. Это он сейчас деньги калымит нормальные, работает в каникулы, одевается прилично, а раньше все плохо было.       – Работает? – удивилась я. – А разве так можно? До восемнадцати.       – Ты прям как с неба свалилась, – цыкнула Чухрай. – Можно, если очень захотеть.       Я посмотрела на Огаркова. Он спокойно обедал, слушая какую-то вдохновленную болтовню Давыдкина, время от времени кивая и улыбаясь. Выглядел вполне обычно. По крайней мере, для меня, ведь другим я его не помнила.       В школу он всегда одевался чисто и в рамках дресс-кода. Правда, напрочь игнорировал брюки, галстуки, пиджаки и классические ботинки, предпочитая им простые чиносы, кеды и черные рубашки, рукава которых он вечно закатывал до локтя. Пах всегда приятно. Не стригся коротко, оттого темные, немного вьющиеся и, наверняка, очень жесткие волосы без конца падали на лицо. Но все это выглядело, скорее, андеграундно, нежели неопрятно или лохмато.       Будто подсознательно реагируя на наше с Леной внимание, Огарков дернул головой, чтобы откинуть челку – не помогло – и тут же зачесал ее назад пятерней. Мы отвернулись.       «Вот именно из-за таких, как ты, и развилась его неприязнь к богатеньким деткам», – вспомнились вдруг слова Хакобян.        И ведь по сей день Алиска с Евой периодически отвешивали ему каких-нибудь гадостей. И с каким бы непрошибаемым лицом Огарков ни встречал их тупые подколы, наверняка, в мыслях придушил каждую раз по сто.       Да и сама я тоже недалеко от них ушла. То одяжкой обзывала, то еще как… Чем я, выходит, лучше? Огарков видел меня с самой омерзительной стороны моей личности. Так что нечего было удивляться, что в конце концов он тоже от меня отвернулся. И ни разу не заступился. Зачем? А главное – за кого? За, по его мнению, мстительное, лицемерное, озлобленное существо? Ха!       Я находилась на дне потому, что заслужила это. А он там оказался случайно, и при этом… поднялся. Сам. Сначала стал зарабатывать на этих же самых богатеньких детишках, учился так хорошо, что поступил в десятый класс, сбросив тем самым с плеч груз «г»-класса, а потом…       Твою мать! А не поэтому ли он примкнул к РаМЭО? Не чтобы следить за мной, а чтоб занять свое место под солнцем? Ведь уже в следующем году, когда Хохлов выпустится, Огарков станет фактически новым царем и богом лицея, которому будет прощаться чуть ли не все на свете!       Каков жук, а?       Не знаю, почему я так много об этом думала – почему вообще вдруг вернулась мыслями к человеку, который, казалось, должен был уже давно раз и навсегда исчезнуть из моей жизни, перестав представлять как ценность, так и потенциальную угрозу.        Поняла это уже вечером, когда возвращалась из школы домой, и осознание настигло меня настолько внезапно, что на секунду я даже сбилась с шага. Кажется, я ему завидовала – завидовала его внутреннему стержню и умению совершенно играючи справляться с любыми злопыхателями. Вот уж кому точно не нужен был рыцарь в сияющих доспехах рядом.       Мы с Огарковым давно уже перестали открыто состязаться в словесных баталиях, перестали даже толком общаться, но одно не изменилось: он все еще уделывал меня по всем фронтам, вообще не напрягаясь. И я ничегошеньки не могла с этим поделать.       Стало обидно.       Чтобы выбросить эту вопиющую несправедливость из головы, я, добравшись до дома, села разбирать накопившийся в ТГ трэш. А там заметила под своим последним постом необычную дискуссию.       Алиска: Прикиньте, эта шкура на литре сегодня назвала нас всех тварями 🤪 Пизды она, конечно, уже получила, но я так, ставлю всех в известность, что среди нас охуеть какая важная персона ходит 😂       На это ответило несколько человек. В основном, собравшиеся накидывали варианты, какой именно кары я заслуживала. Читая это, я все больше убеждалась, что ни умом, ни фантазией мои хейтеры не отличались. Как вдруг взгляд наткнулся на кое-что новенькое для той зловонной клоаки ненависти, в которую превратился мой канал:       Стронг: Ну так а как вас еще назвать? Трусливые бешеные твари, которые нападают исключительно стаей. Так что сказала все по фактам.       Ой что там началось…       takayazhiza: Ты еще кто, бля, такой?       Стронг: Можешь считать меня посетителем местного зоопарка😉       odinochestvo2010: Дрочила какой-то😂 Нравится смотреть, как Шилову тут во все щели имеют? 🤣       Стронг: Судя по твоему нику, ты здесь за этим же)       artur404izmailov: Ну приди и вступись за нее, раз такой смелый!😏 В комментариях пиздеть все горазды!!)       Стронг: Все горазды… О боже, это что, здравая мысль?! Не смей ее додумывать! Ме-е-едленно опусти свой IQ обратно на пол и пни его ко мне…)       Совершенно незаметно Стронг отвлек все внимание хейтеров от моей персоны. Своими комментариями он словно бил палкой по железной крышке, уводя за собой агрессивную, но тупую стаю бездомных собак.       Я так радовалась этому, что была готова его расцеловать! Но ограничилась лишь тем, что поставила сердечко под его самым первым комментарием – спасибо, Стронг. Ты и правда считаешься.       Засыпала я в тот вечер с довольной улыбкой на губах и приятным чувством прикрытого тыла. Пусть немножко, пусть в одном лишь канале, но брешь была залатана. И эта крохотная поддержка пришла со стороны идеального для такой ситуации человека: Стронг не принимал никакие оскорбления на личный счет, как Илья, не имел для злопыхателей лица, личных качеств и уязвимых мест, не переживал слишком сильно из-за неудач, а занимался лишь тем, что развлекался безбожным троллингом тупоголовой толпы и отводил от меня очередной удар. Он бесстрашно бросался наперерез толпе, что слишком долго и жестоко пинала изгоя, не потому, что питал ко мне сильные чувства, а потому что ему было нечего терять. Стронг вообще ничем не рисковал – и это была еще одна категория людей, у которых можно было искать защиты, омута и приюта. Та самая категория, которую я упустила из виду, потому что не брала их в расчет и не верила в альтруистическое человеческое начало само по себе. И тем не менее именно Стронг стал той самой опорой, от которой можно было оттолкнуться и начать движение вверх.       Появившийся буквально из ниоткуда и именно в тот самый период моей жизни, когда мне больше всего на свете был нужен понимающий друг, он не просто защищал и поддерживал, но и мотивировал меня не сдаваться несмотря ни на что. Как бы ни было сложно, больно, темно и страшно – в конце туннеля все равно был свет. Нужно было просто еще чуть-чуть подождать и потерпеть и тогда…       – Передай привет своему дрочиле, – раздалось внезапно за спиной, а вслед за этим по голове моей что-то потекло.       Я сидела в столовой и еще секунду назад, пребывая в исключительно благодушном настроении, болтала с Леной Чухрай о какой-то ерунде. Та как раз сетовала на WB, которые отказались делать возврат платья из-за пятен пота на подмышках, а Лена уверяла меня в том, что совсем его не носила. Я как раз собиралась выразить некоторое сомнение на этот счет, как вдруг…       По лицу, по затылку, по шее, на грудь и за шиворот – что-то холодное лилось по мне, очень быстро дойдя до кромки трусиков сзади. Когда я поняла, что происходит, на белой блузке уже проступило огромное коричневатое пятно – на меня вылили чай.       Позади заливались смехом Алиска с Евой.       Звук их голосов, смешки и презрительные взгляды со стороны сперва оглушили – я не могла поверить в происходящее. И в то, что, кажется, только что огребла за Стронга и все то, что он устроил вчера в комментариях.       Наспех промаргиваясь и утирая чай с лица, я ощутила, как меня начинает трясти, а в груди стремительно поднимается знакомое пламя, которое не предвещало ничего хорошего. Секунда – и в ушах шумит закипевшая кровь. Вторая – и глаза застит красной поволокой.       До побеления костяшек я сжала в руке вилку и, отфыркнувшись, шепнула сама себе:       – Бей или беги. – А потом подскочила с места, отпихивая стул, резко развернулась и саданула вилкой Еве по шее.       Та взвизгнула от неожиданности и боли и схватилась за пострадавшее место, но я уже видела, что, к сожалению, столовская вилка была слишком тупой, чтобы вспороть кожу до крови.       – Ты вообще, что ли, охуела? – заверещала Алиска и набросилась на меня, вцепившись в волосы.       Меня рефлекторно повело назад, я уперлась задом в край обеденного стола, который с чудовищным грохотом поехал под нашим с Алиской напором. Силы в сучке явно больше, чем во мне. Казалось, еще немного, и она уложит меня на лопатки. Так что я не придумала ничего лучше, чем вцепиться ей когтями в лицо.       Вокруг нас поднялся страшный шум: видимо, народ повскакивал со своих мест. Кто-то просил разнять нас, а кто-то даже заделался в болельщики. Но все их выкрики потонули в пронзительном визге Алиски, когда я большими пальцами добралась до ее глаз и с силой надавила.       Она отпустила мои волосы и отшатнулась назад, закрывая лицо руками. Я оттолкнулась от стола, чтобы наброситься на нее снова, но в голову мне вдруг прилетел сокрушительный удар. Кажется, это подоспела Яковлева – их послушная бойцовская собака, которой не терпелось набрать себе очков в глазах новых хозяев.       И это была уже не просто оплеуха: тварь ударила меня кулаком и попала в область виска.       Я тут же потеряла равновесие. Меня мотнуло в сторону, под ноги попался тот самый стул, который я отшвырнула от себя минутой ранее, и таким образом он буквально подписал мне смертный приговор.       Лежа на полу, лицом вниз, я тяжело промаргивалась в отчаянной попытке вернуть реальности четкие очертания и как можно скорее подняться на ноги, но не могла. Слышала грязную брань и понимала, что меня сейчас запинают тут нахрен, но, к несчастью, никак не могла себя спасти.       В голове шумело.       – И что ты, сука, сделаешь? Ударишь? – кричала Ева. – Хули ты за нее заступаешься вообще?!       Что?       – Отойди от нее нахуй! Иначе тоже получишь! – вторила ей Алиска.       – Только рыпнись в ее сторону, я тебя на тряпки разорву!       – Не, ну вы видали? – визгливо насмехалась Яковлева. – Защитница, сука, нашлась! Ты кого защищаешь? Ты хоть понимаешь, какую шваль ты защищаешь?!       – Я тут вижу только одну шваль, и это ты!       – Что тут происходит?! – как гром среди ясного неба разразился голос Чухрай-старшей.       Все тут же заткнулись.       Под стремительный цокот приближающихся шагов я наконец-то смогла оторвать свою поверженную тушку от пола и села, осматриваясь по сторонам.       Спиной ко мне, загораживая ото всех, стояла Лизка.       Три мерзкие сучки сделали пару шагов назад, будто стараясь тем самым откреститься от всего произошедшего. Остальной же народ застыл в тревожном предвкушении.       – Я спрашиваю, что здесь происходит? – злилась подошедшая Чухрай. – Почему мне звонят работники столовой и говорят, что у нас тут драка?       – Потому что тут была драка, – огрызнулась Лизка, кивнув в сторону отступающей троицы.       – Девочки? – изумилась завуч, оглядывая их с ног до головы. – Что случилось?       – Шилова меня по горлу вилкой ударила! – зашипела Ева.       – А мне лицо расцарапала!       – Вы ей на голову чай вылили! – воскликнула вдруг Лена, которая, кажется, все это время так и не покинула свое место в первом ряду шоу.       – И что? – возмутилась Алиска. – За это нужно с вилкой на человека нападать?       – Да вы ей проходу не даете! – настаивала Лена. – А в Телеграме что развели!       Она заступалась за меня? Вашу мать, я что, умерла и оказалась в какой-то параллельной вселенной? Что происходит?!       Тем временем Чухрай-старшая окинула меня внимательным взглядом, задумчиво пожевала губы, а потом строго произнесла:       – Вы трое, – указала она на девиц, – и Лена – ко мне в кабинет. Преображенская, отведи Шилову в медпункт, а потом тоже ко мне. Обе.       – Поняла.       Дождавшись, когда моих обидчиц уведут, Лизка повернулась и присела возле меня на корточки. И в эту же секунду чудовищная неловкость выстроила между нами незримую преграду, сродни той, что возникает между двумя одноименными полюсами магнита. Нас отталкивало друг от друга.       – Ты как? – спросила Лизка, не глядя мне в глаза. – Встать сможешь?       – Да, – ответила я и тут же засобиралась, чтобы доставить как можно меньше хлопот. Чтобы не ощущать этого клятого отторжения.       Руки она мне не подала, я справилась сама. Но, выпрямившись, поняла, что меня страшно мутит, а перед глазами по-прежнему все плывет. Первый же шаг не удался – я покачнулась и подвернула каблук.       Лизка подозрительно оглядела меня:       – Куда она ударила?       – Сюда, – я коснулась пальцами виска, и та немедленно выругалась:       – Блядь. Прям по вестибулярке. – И несколько секунд спустя, преодолев что-то в себе, подхватила меня под руки.       Мне было почти физически больно ее касаться. Нестерпимо. И я была уверена, что Лизка чувствовала в данный момент то же. Но продолжала крепко держать меня и упрямо вести вперед.       Люди перед нами расступались. Как-то совершенно случайно я выцепила из толпы лицо Огаркова: он рассматривал нас внимательно и как будто бы с недовольством. А потом демонстративно отвернулся.