Антагонистка. Акт II

      – С каких пор у нас еще и девочки дерутся? – кудахтала школьная медсестра, толстая женщина за пятьдесят с грудью такого размера, что на нее, казалось, можно было поставить поднос.       Свой вопрос она задавала просто в воздух, так что ни я, ни прислонившаяся к стеночке Лизка даже не подумали на него отвечать.       – Господи боже, да куда ж она запропастилась, зараза такая… – продолжала общаться сама с собой медсестра, мельтеша по кабинету из стороны в сторону.       Но я не могла за ней следить, так как каждое микродвижение глазными яблоками угрожало продвинуть мою тошноту на следующую стадию. В виске пульсировало, причиняя тупую, но очень навязчивую боль. Эта боль, подобно спруту, оплетала всю мою голову вкруг.       – Вот она! – воскликнула медсестра так громко, что я поморщилась как от еще одного удара.       – Может, скорую? – предложила Лизка намного, намного тише, за что я была готова руки ей расцеловать, если б нашла в себе силы, чтобы пошевелиться.       – Конечно скорую! – отозвалась женщина. – Но надо ж хотя бы лед приложить!       – Пожалуйста, говорите потише, – попросила я еле слышно, чтоб не дай бог не потревожить спрута.       – Это сотрясение, – отозвалась Лизка шепотом. – Я такое уже видела.       – Так, ты тут цыц, умница-разумница, – шикнула на нее женщина, тем не менее чем-то безбожно гремя за пределами моего поля зрения. – Без тебя разберусь.       Но Лизка продолжала:       – Головокружение, тошнота, головная боль, светобоязнь. И закройте жалюзи, в конце-то концов! – шепот на повышенных тонах в ее исполнении звучал очень забавно, но я не могла улыбнуться.       – Ты сейчас вон отсюда вылетишь, советчица! – вторила ей женщина, но еще через несколько секунд я услышала мягкое тарахтение цепочки от жалюзи. В помещении стало чуть темнее, а мне – и вправду немного легче.       – На, прижми и держи крепко, – распорядилась медсестра, приложив к моему виску пакет со льдом.       Холод облегчения не принес. Напротив, казалось, и без того трещащая по швам голова вот-вот лопнет и осыплется на коленки мелкой крошкой. Но надо так надо.       Потом она звонила Мацкевич и объясняла ситуацию, просила связаться с родителями и сообщить, что мы немедленно вызываем скорую. Затем был звонок в «112» и еще куда-то – я почти не слушала ее: остатки моих сил уходили на то, чтобы продолжать держать лед в задубевших пальцах. За все время я уже дважды переложила пакет из руки в руку, пыталась их отогреть по одной, но не успевала – вторая к тому моменту уже коченела.       – Давай я, – вдруг раздалось совсем близко, и я с усилием подняла взгляд.       Лизка тихонечко пододвинула стул и поставила его напротив, потом села и, не глядя на меня, протянула руку. Я аккуратно переложила пакет ей в ладонь и замерла.       Она молча прижала лед к моей голове и уставилась в стенку. И даже если б мне все мозги тем ударом вышибли, я бы все равно поняла, что не смотрит Лизка на меня специально. Со стороны это выглядело по меньшей мере глупо: и ее непроницаемое выражение лица, и хмурый взгляд в никуда, и вся эта ужасно напряженная поза.       – Ну, все, сторожи ее, я побежала скорую встречать, – распорядилась медсестра, вставая из-за своего рабочего стола. – Если что случится – немедленно зови. Я в фойе буду.       Вскоре раздался хлопок двери. А следом воцарилась гнетущая тишина.       Лизка неловко прокашлялась и завозилась на стуле.       Я решила ее не смущать и снова опустила глаза. Рассматривала немного покрасневшие, влажные от конденсата руки, шевелила пальцами, будто всерьез заинтересовалась механикой появления складок в местах сгибов. Но все это было пустое, потому что напряжение между нами, как между парой однозаряженных полюсов, заставляло воздух гудеть и вибрировать. Казалось, еще немного и Лизкин стул отъедет от меня на отрицательной магнитной тяге.       Почему она сделала то, что сделала? Почему сейчас, а не раньше? И что теперь будет? Разойдемся ли мы снова как в море корабли, когда Лизкино чувство справедливости успокоится? Дескать, от этой беды она меня спасла, так как посчитала происходящее чрезмерным, но дальше уж как-нибудь сама: кошмар в ТГ, мелкий буллинг, коллективный бойкот – никаких противоречий в ней это не вызывало и не будет впредь. Так?       Я попыталась поднять глаза и заглянуть Лизке в лицо, но та немедленно переложила пакет со льдом в другую руку и снова прижала к моему виску. Ее предплечье полностью закрыло мне обзор. Специально? Или просто так совпало?       – Лиз, я… – Звук собственного голоса ударил изнутри о стенки черепа, и я осеклась. Мне вдруг стало жарко, а голова заболела сильнее, будто, ускорившись, сердце вскипятило кровь в венах.        – Молчи.       – Почему? – все же закончила я свою мысль и сильнее схватилась руками за седушку стула, преодолевая духоту и боль. Но, кажется, сути вопроса Лизка не уловила.       – Потому что ты вся пятнами покрылась. Это давление.       – Нет…       Перед глазами и правда плыли темные круги. Я задышала ртом, едва справляясь с разрывающим меня желанием вытребовать у Лизки ответы на все свои вопросы и просто отключиться. На голову убийственным камнепадом валились воспоминания. Все то, что я пережила за время ее отсутствия. Все то, с чем вынуждена была справляться в одиночку, пока она строила из себя обиженную и позволяла твориться всему этому кошмару. Уж лучше бы она ничего не делала и теперь, лучше бы меня там запинали окончательно и освободили от необходимости терпеть эту влажно липнущую к коже тишину и давиться обидой.        – П…почему, Лиз?       – Насть, давай не сейчас.       Я кивнула, да так резко, что в висок мне словно нож воткнули. Взгляд заволокло непроглядной мутью, темные круги засияли и увеличились в размерах, а потом брызнули искрами из глаз. Так что я не выдержала – громко застонав, схватилась за голову и сложилась на стуле пополам.       – Эй-эй-эй-эй! Ты чего?       Ощущение было такое, будто у меня весь воздух из тела выкачали – череп проламывался, вдавливался внутрь, глазные яблоки и вовсе, казалось, вот-вот полопаются. Я никогда, никогда прежде не испытывала такой сильной мигрени. Боль расползлась по телу, выворачивая внутренности наизнанку, желудок поджимало. Мне казалось, что я вот-вот умру. И если честно, в тот момент мне искренне этого хотелось – умереть. Чтобы больше не чувствовать этого, чтобы боль наконец-то прекратилась.       Вся эта боль.       Однако та лишь усиливалась. Приливными волнами накатывала на меня снова и снова, сбивая с ног, не давая возможности подняться и схватить немного воздуха. Пока наконец не переполнила меня и не выплеснулась наружу неприятным, резким, захлебывающимся звуком. Я не сразу поняла, что звук этот – мой собственный голос. Точнее, крик.       Кажется, Лизка подхватила меня. Возможно, я окончательно съехала со стула. Сквозь толщу поглотившей меня агонии слышались далекие слова:       – Все хорошо, Насть, потерпи. Я сейчас позову на помощь. – Потом меня, кажется, уложили на кушетку.       После был хлопок двери, снова вспышка боли, но на этот раз такая, что меня через все тело прострелило сокрушительным электрическим разрядом.       Сознание, наконец, не выдержало, сорвав стоп-кран.       Больше я ничего не видела и не слышала…       Очнулась уже в больнице. С чувством, что выпала из реальности как минимум на несколько дней. Нет, меня приводили в сознание в скорой, кололи иголками, мотали по каким-то кабинетам, но все это будто происходило не со мной. Эти замутненные пеленой обрывки начисто вытирались из памяти сразу же, как только заканчивались в реальности. Боль была такая, что я, казалось, фактически отсутствовала в этом измерении.       – Как себя чувствуешь? – раздался незнакомый голос рядом. – Должно быть получше.       Я попыталась открыть рот, чтобы ответить, но губы слиплись, и я буквально не нашла в себе сил преодолеть это, так что просто моргнула.       – У тебя подскочило давление на фоне травмы головы, – продолжал объяснять мое положение голос безо всякого выражения и эмоций. – Сейчас снизили, поставили капельницу. Голова не болит?       Я прислушалась к ощущениям. В целом в череп мне будто туго ваты натолкали – неприятно давящее, тяжелое чувство. Но боль и правда ушла. Осознание этого позволило мне открыть глаза шире и окинуть взглядом палату – не только потолок.       Помещение оказалось небольшим и сумрачным, так как жалюзи на окне были плотно закрыты, хотя по холодным засветам на стене я догадалась, что на улице еще стоял день. Судя по всему, это была постоперационная или что-то в таком духе. Я лежала тут одна, хотя рядом стояло еще две кровати. Женщина-врач или медсестра перевешивала пакеты на высокой железной стойке и не смотрела на меня.       – Ты полежи пока, не вставай, – сказала она и ушла, не дав больше никаких распоряжений.       Я осталась одна. В полумраке и полном непонимании, что со мной теперь будет: насколько все серьезно, каков диагноз, почему скакнуло давление, лечится ли все это и как долго. А потом в голову пришла мысль, что, может быть, было бы неплохо вырваться из того беспросветного мрака, который, казалось, даже не собирался рассеиваться. В конце концов, мне нужна была передышка. Невозможно держать оборону круглосуточно и семь дней в неделю.       Я чувствовала себя настолько выжатой, что одна только мысль о телефоне, о маме, о предстоящих разговорах и выяснении обстоятельств меня утомляла. Кажется, я даже немного задремала, потому что вновь зазвучавший голос застал меня врасплох.       – Добрый день, – поздоровался довольно приятный мужчина лет сорока, в очках и белом халате. – Как себя чувствуем?       – Лучше, – ответила я сипло.       – Замечательно. Сейчас кое-что проверим, и, если все хорошо, переведем в общую палату.       Потом он попросил меня сесть, задал несколько вопросов, сверил какие-то записи, потрогал мне голову, заставил следить за пальцем и все такое. Затем сказал медсестре отсоединить капельницу и проводить меня в палату.       За медсестрой я шла сама, даже не покачиваясь, что уже вселяло надежду на быстрый исход сложившейся ситуации. Но, как оказалось, главное испытание ждало меня впереди: мама.       Она сидела возле пустой кровати, на которую указала мне медсестра, с таким скорбным лицом, будто меня не заселяли, а уже выписали отсюда – причем вперед ногами.       Тяжело вздохнув, и плюхнувшись на кровать, я приготовилась к худшему. И оно началось. Мама причитала и злилась, заламывала руки, обещала со всеми поквитаться, а потом снова чуть не плакала. Задавала тысячу вопросов, слушала, перебивала, возмущалась, рассыпалась в длинных и гневных тирадах, но в конечном итоге иссякла:       – Мне так жалко тебя, моя девочка, – говорила она, стараясь гладить меня по голове бережно, не касаясь ушибленного места. – Почему ты мне ничего не говорила?       Я пожала плечами. В самом деле, если сказать ей сейчас как есть, дескать, не хотела ее расстраивать и все такое – она потом почувствует себя виноватой, не дай бог, а мне бы этого не хотелось.       – Просто… – предположила я, – думала, что сама справлюсь.       – Дети не должны справляться с буллингом самостоятельно! – охнула она. – Такие вещи нельзя утаивать от родителей! Потому что, видишь, до чего все может дойти? Подростковая среда очень жестока. Вы вообще себе зачастую отчета не отдаете, что делаете, и не задумываетесь о последствиях.       Я согласно поджала губы, почему-то именно сейчас вспомнив о Любавиной и ее падении: если бы я не действовала по велению сиюминутного порыва, а позволила себе хоть немного задуматься о возможных последствиях, то не было бы у нее ни сотрясения, ни перелома. Равно как и я бы сейчас не находилась здесь, если бы гребаная Яковлева подумала, к чему приводит удар в голову, кроме быстрой и эффектной победы над противником.       – К тому же, – продолжала мама, – буллинг – слишком тяжелое испытание для психики любого человека, не только ребенка. Не каждый взрослый может пройти через всеобщее порицание и остаться целым. Только очень, очень сильная личность способна на нечто подобное.       – Мне казалось, я сильная, – призналась я, стыдливо опустив глаза.       – Конечно сильная! Но ты еще такая нежная, моя девочка, такая восприимчивая. И это не плохо. Просто для противостояния всему миру в одиночку нужно чудовищно зачерстветь душой. А это очень неправильно. Можно сколько угодно восхищаться силой и стойкостью аутсайдера, но на самом деле там внутри происходят настолько страшные и, самое важное, необратимые изменения в личности, от которых проблем намного больше, чем пользы.       – Это какие, например?       – Ну это… – мама глубоко вдохнула, подбирая слова, а потом громко выдохнула, сдув выбившуюся прядь волос с лица. – Это как если бы тебя топили и, чтобы научиться дышать под водой и выжить, тебе пришлось бы срочно отрастить жабры. Ну все, здорово, отрастил, не утопили, ты победил. Только вот потом всю оставшуюся жизнь будешь ходить с этими жабрами и распугивать обычных людей. Потому что стал другим по своей сути – и неважно, исчезло ли в итоге то, за что тебя буллили изначально, – назад дороги уже нет.       Ее голос наполнял меня каким-то особенным уютом и теплом. Будто прямо сейчас мы находились не в больнице, а дома – в моей комнате, среди знакомых вещей и запахов. И хотя я все еще чувствовала себя не очень – да и тема разговора была скользкой и вызывала в памяти не самые приятные воспоминания, – отпускать маму мне не хотелось. Ведь впервые за долгое время мне не нужно было перед ней притворяться и можно было просто принимать ту тревогу и заботу, в которых я так остро нуждалась все эти дни. Поэтому я придвинулась к ней чуть ближе, вдохнув аромат духов, и тихо спросила:       – То есть выходит, что буллинг вообще нельзя победить в одиночку?       «Если ты один – ты умрешь».       – На самом деле никто не возвращается с войны, – глубокомысленно кивнула мама, одной рукой приобняв меня за плечи, а потом, будто устыдившись своего чрезмерно философского тона, поспешно добавила: – Это цитата, не помню откуда. В общем, я хочу сказать, что без поддержки и помощи в таком деле никак нельзя. Если тебе плохо, нужно кричать об этом как можно громче и создавать резонанс – иначе тупые не догадаются, а ленивые не почешутся. И я… очень расстроена, что ты не пришла со своей проблемой ко мне, Насть.       – Прости, – прошептала я одними губами, потупив взгляд.       – Ты вообще хоть кому-нибудь сказала?       Я отрицательно покачала головой.       – А Илье? Или он тоже во всем этом замешан?       – Нет! Что ты, нет. Он… оберегал меня все то время, пока ходил в школу. Но потом уехал на сборы, и я не стала его отвлекать.       Мама пару секунд посмотрела на меня с недоверием, будто пыталась понять, не выгораживаю ли я Илью специально.       – А эта Лизка твоя? Тоже на сборы уехала? Как это она, подруженька лучшая, все это допустила?       – Она… заступилась за меня сегодня.       – А несколько недель до этого?       Тут я уже ничего не смогла ответить.       – Кто бы сомневался, – неприятно фыркнула мама. – А я тебе говорила миллион раз, Настя, что зря ты с ней так носишься. Не дружба это никакая. Как человек она, может, еще не совсем конченая, в отличие от тех двух гадин, как их…       – Алиса и Ева.       – Ну вот, да. Но тоже дрянь еще та. И я все это так не оставлю. Прямо сейчас пойду и напишу по заявлению в каждую инстанцию, чтоб заставить наконец-то работать и Мацкевич, и директора, и вообще всех. Посмотрите-ка на них! Расслабились. Когда убьют, тогда и приходите. Знаем-знаем. Все эти государственные инстанции надо постоянно держать в легком напряжении! Ну вот я их напрягу. А потом догоню и еще раз напрягу!       – Мам, хватит, – попросила я, тем не менее чувствуя, как грудь будто бы отпускают невидимые тиски, а на глаза наворачиваются слезы благодарности. Может быть, и правда следовало с самого начала обо всем рассказать ей, а не уповать на одного лишь Илью и строить из себя великомученицу?       Мама тем временем все продолжала кудахтать, смешно и наверняка сильно напоминая сейчас бабушку, которую я не видела ни разу в жизни.       – Ну и домик у нас! То обворовывают, то обзывают, а еще борются за почетное звание… – Дверь в палату открылась, и она осеклась, обернувшись.       – За почетное звание дома высокой культуры быта, – закончил за нее тот самый мужчина-врач, причем настолько театрально и складно, что я сразу догадалась, что это была какая-то цитата, очевидно, известная лишь миллениалам и более старшим поколениям. – Вы продолжайте, продолжайте, у вас отлично получается, – улыбнулся он. – Медсестры в коридоре даже быстрее работать начали.       Он приветственно кивнул маме, задержавшись на ней взглядом чуть дольше положенного. Та смущенно улыбнулась и заправила выбившуюся прядь волос за ухо.       – Извините.       Но тот продолжал смотреть, будто вообще забыл, зачем сюда пришел.       – А вы…       – Мама, – мягко подсказала она и забавно сморщила носик.       – Правда? – искренне удивился врач. – Никогда бы не подумал…       А я глазам своим, блядь, не могла поверить. Серьезно? Вот прямо здесь? У нас же только что все снова стало хорошо. Мама!       Внутри меня снова что-то тоскливо надломилось, пока я наблюдала, как очаровательно она улыбается этому высокому и, чего уж греха таить, импозантному мужчине в очках, от которого наверняка кипятком писают все медсестры детского отделения, а сама при этом незаметно снимает с безымянного пальца кольцо.       Ну пиздец…       – Инна, – сообщила мама и протянула доктору руку уже без кольца, тыльной стороной вверх, то ли для рукопожатия, то ли для поцелуя. А я поморщилась от звука ее имени: никакая ты не Инна, ты моя мама!       – Игорь, – представился доктор, все-таки пожимая ее пальцы в своих.       – Игорь… – проурчала мама с очень проникновенной, тягучей, как сладкая нуга, интонацией вопроса.       – Евгеньевич, – улыбнулся тот.       – Очень приятно, – сверкнула она глазами, немедленно забирая свои пальцы из его руки. И этим, кажется, вызвала в нем досаду.       Весь свой дальнейший монолог Игорь Евгеньевич посвятил одной только маме. Даже несмотря на то, что речь шла обо мне и моем здоровье. Сперва он выглядел немного рассеянно: чересчур часто перехватывал планшет с записями то одной, то другой рукой – но потом, выйдя на свою заумно врачебную территорию, стал скучнее, собраннее и наконец-то начал производить впечатление серьезного специалиста, а не школьника, внезапно встретившего слишком красивую девочку.       Мама его внимательно слушала, кивала, переспрашивала и поддакивала, что заметно ему льстило. Я же тем временем еле сдерживала свой саркастичный внутренний голос, который поносил обоих на чем свет стоит.       Не то чтобы я никогда не видела, как мама флиртует. Нет, она часто это делала. Ни к чему не обязывающие с ее стороны знаки внимания разным мужчинам часто обеспечивали нам место на парковке, лучший товар в магазине, скорейшее решение вопроса на стойках регистрации, в аэропорту, отелях, такси, ресторанах, с ГАИ и вот теперь в больнице. Это было удобно, и я, в принципе, с детства привыкла к мысли, что, если хочешь чего-то добиться от мужчины, обладающего любого рода властью – от официанта до полицейского – идти нужно непременно с мамой. Она все решит. С женщинами дела, естественно, обстояли иначе, но не так часто мы попадали в передряги, чтобы прям статистику вести. В любом случае, та личина, которую надевала на себя мама, чтобы расположить к себе мужика и нагрузить его хлопотами о ее комфорте, меня дико раздражала. Всегда умная, изворотливая, прагматичная, мама будто теряла несколько пунктов IQ и превращалась в пусть и очаровательную, но уж слишком кринжовую дурочку, которая, о божечки, такая глупенькая, что совсем забыла, в какую сторону дергается рычажок, включающий левый поворотник, товарищ инспектор, представляете? Спустя пятнадцать лет водительского стажа-то, ага.        Доктор тем временем объяснил, что дело у меня обошлось сотрясением мозга. Значительным, но трещин в черепе или внутреннего кровоизлияния обследование не выявило. Слух, зрение, речь и рефлексы в порядке. Однако лучше, если я останусь еще на какое-то время в больнице, потому что последствия травм височной области могут проявиться не сразу. Если этого не случится – меня отправят домой, где я обязана буду соблюдать постельный режим еще неделю, стараясь не напрягать глаза: ничего не читать, ограничить контакт с телефоном, телевизором, компьютером, по возможности не включать яркий свет. Как в могиле, короче. Ложись и помирай.       Мама очень благодарила его за заботу, просила за мной присмотреть. Он, конечно, кивал, соглашался, а потом, взглянув на часы, сообщил, что, вообще-то, время для посещений закончилось еще пять минут назад и двери уже заперли. Но он может маму проводить.       Поцеловав меня в лоб и попросив побольше спать, она выпорхнула из палаты в сопровождении врача. С ее уходом стало очень тихо, и я почувствовала себя неловко. Отползла в угол кровати, подтянула обе коленки к груди и обвела взглядом холодное пространство больничной палаты. Железные койки, белые стены, огромное пластиковое окно с видом на февраль и две совершенно равнодушные соседки, которые лишь мельком глянули в мою сторону, но быстро уставились каждая в свой планшет и больше никакого интереса или участия ко мне не проявили.       Я бесцельно повертела хоть и включенный, но обидно безжизненный мобильник в руках – и решила, что не хочу здесь оставаться больше ни секунды. Вот даже переодеваться не собираюсь. Гортань закаменела от тоски и подавляемого желания всхлипнуть. Щемящее чувство ненужности, брошенности, нелюбви загнало меня под одеяло и отвернуло к стенке.       «Чем больше я буду спать, тем меньше смогу думать и тем быстрее отсюда выберусь», – так я решила, крепко сжимая веки. Слишком много событий для одного дня.       Но сон не благословлял меня еще часа два. За это время самые скверные мысли, подобно гоночным болидом на трассе, успели намотать уже с тысячу кругов по моей голове.       Я думала о Илье, о Лизке, об Алиске с Евой, а еще Оле Яковлевой и Лене Чухрай, Стронге, Максе, Антипенко и Зацепиной, о Лехе, Зауре, Яне Любавиной, Владе Хохлове, о Хакобян и Огаркове – о всех тех, кто так или иначе поучаствовал в моей судьбе. В чьих судьбах поучаствовала я. Думала даже о Мацкевич, Никите Сергеевиче и Саше Давыдкине, а что именно думала – я и сама не знала. Не успевала понять. Мысли проносились мимо на таких чудовищных скоростях, что мне удавалось выхватить только образ и почувствовать кожей вихрь остаточных эмоций. Все они были сплошь негативными, душным маревом заволакивающими все прочие, кроме одной: «Я там, где должна быть. Это мой закономерный итог».       И несмотря на то что я даже находила некую трагическую справедливость в своем положении, мне все равно ужасно хотелось кого-то рядом. Особенно здесь, в это обезличенном месте, в молчаливой и равнодушной компании двух незнакомых тел. Но никто мне так и не написал.       Мне хотелось домой и к маме. Хотелось объятий и утешений настолько, что я скрутила одеяло на манер огромного жгута, разложила его вдоль стенки, подбила подушку, а потом, закинув одну ногу сверху, улеглась и представила, что обнимаю живого человека. Лежу у него на груди или на плече, и он молчит, но все понимает. Не осуждает и никуда не уходит.       Вскоре одеяло нагрелось от моего тела и начало отдавать тепло обратно. Только тогда я смогла успокоиться и заснуть.       Утром меня ждало шесть пропущенных от Ильи – в беззвучном режиме я их, естественно, не слышала – и целый ворох сообщений от него же. Судя по всему, парень узнал обо всем случившемся от кого-то, кто, конечно же, не стал меня прикрывать или смягчать углы. И вывалил на его неподготовленную голову весь роскошный букет последних новостей, начиная с буллинга в школе и заканчивая сотрясением мозга.        Вчитываться в его переполненный эмоциями капслок я не стала, малодушно пробежав взглядом первые сообщения по диагонали. Суть их все равно так или иначе сводилась к одному: Илья страшно недоволен, что я ему так долго врала, ужасно за меня переживает и разрывается от невозможности быть сейчас рядом. А когда вернется, собирается сперва задать мне еще одну трепку за этот беспредел, а потом спрятать к себе под куртку и вообще не выпускать в этот большой и страшный мир.       К счастью, в последних текстовых от него – написанных уже спустя время – эмоджи и восклицательных знаков стало поменьше.        >> Просто напиши, как ты, ладно? Я места себе не нахожу.       << Я в порядке. Но переписываться не могу: врачи запрещают напрягать глаза.       << И да, разумеется, я в предвкушении очередной взбучки еще и от тебя. Давай в копилочку, место есть пока что.       У меня не осталось ни одной живой нервной клетки, чтобы как-то подбирать слова и фокусироваться на позитивном: объятиях и утешениях. Напротив, все мое внимание сосредоточилось на обещанной головомойке, щелкнув переключателем и отправив в оборонительную стойку.       << Ведь я врала! Прости, пожалуйста, что проявила заботу, не ныла, не трепала тебе нервы и не отвлекала от охрененно удачного шанса и вообще самого важного, что есть в твоей жизни! В следующий раз буду заваливать жалобами и реветь в трубку! Надеюсь, тогда ты будешь мной доволен.       Илья прочитал мои сообщения примерно через полчаса и тут же позвонил, но я все еще злилась и трубку не взяла. Спустя несколько попыток он написал мне вновь.       >> Поговорим, когда вернусь в Нижний.       – Ой, да иди нахуй, – устало вздохнула я и, отшвырнув от себя телефон, снова зарылась под одеяло.       Домой меня отпустили еще через день, сразу после завтрака. Игорь Евгеньевич, как и обещал, уделил мне максимум своего внимания. Но, слава богу, о маме ничего не спрашивал.       Та же забрала меня после выписки на машине. Привезла темные очки и стакан рафа с лавандовым сиропом. А потом на протяжении всей поездки старалась стереть с моего лица печаль. Выходило у нее не очень.       Нет, конечно, я радовалась тому, что покинула этот ад с застиранным постельным бельем, безвкусной едой и убийственным режимом, но радость эта никак не перекрывала перспективу провести еще неделю в заточении. Предыдущие два дня, если судить по моим внутренним часам, продлились никак не меньше месяца. А тут еще неделя! Ар-р-р…       Вторым запоминающимся событием за все время, проведенное в больнице, не считая переписки с Ильей, для меня оказался звонок Лизки. Он раздался еще через пару часов после последнего сообщения от Ильи и, конечно же, разбудил, так как я упрямо придерживалась тактики «больше спишь – меньше думаешь».       – Алло, – просипела я в трубку, не вполне разглядев спросонья имя звонившего и, конечно же, позабыв о том, что вообще не собиралась кому-либо отвечать. Но уже в следующею секунду была бодра и собранна.       – Эм… привет, – замялась Лизка. – Ты в школу когда придешь?       – Я в больнице, – ответила я как могла холодно.       – О, да? – еще больше растерялась та. – У тебя… все серьезно?       Я вздохнула, пытаясь вобрать в себя все равнодушие этого места, из которого была сделана, казалось, даже краска на стенах.       – Сотрясение. Скоро выпишут. Но потом больничный и постельный режим неделю.       – Ясно…       – Угу.       Какое-то время Лизка молчала, а я слышала гул перемены и невольно поежилась. Фу, нет. Не хочу. И разговаривать с ней сейчас не хочу, потому что какой смысл? Чего она молчит? Чего ждет, пока тянет эту катастрофически неловкую паузу? Я уже пыталась спросить, почему она вступилась за меня накануне и почему не делала этого раньше, но в ответ услышала «давай не сейчас». Ну окей, теперь ее очередь искать подходящий момент и подходящие слова.        – Тебя навестить? – предложила Лизка, так ничего от меня и не дождавшись.       Не эти слова.       – Меня завтра выпишут.       – Понятно. Мы тут… переживаем за тебя.       – Мы? – это нелепое слово зло меня повеселило, и я сплюнула чистейшую желчь: – Все сразу?       – Насть, ну зачем ты так…       – А что я неправильно сказала?       – Никто просто не ожидал, что все обернется этим, – голос Лизки дрогнул.       Я горько усмехнулась:       – То есть, по-твоему, до этого все шло в рамках нормы и помощь мне нужна не была?       Кажется, в своем тоне я слишком высоко задрала планку оскорбленной гордости, поэтому Лизка тут же из обороны кинулась в нападение:       – Откуда мне знать? Откуда мне знать, нужна была тебе помощь или нет? Ты ее не просила! И даже более того: обжималась со своим Казанцевым по углам, а потом две недели ходила с надменным ебалом, огрызалась, хамила, троллила всех в ТГ, будто издевалась, и даже не подумала ни перед кем извиниться!       – А вы, значит, ждали извинений? – услышав ее взвинтившуюся интонацию, я тут же перешла от пассивной агрессии к активной. Ну уж нет, орать на себя после всего произошедшего я не позволю!       – Да, прикинь! Ждали! – окончательно разозлилась Лизка. – Надеялись и нихера не получили!       – Ох, ну, прошу прощения! Простите меня, блядь, пожалуйста, что не оправдала ваших гребаных надежд и не унизилась должным образом! Поделом мне, значит!       Повисла пауза, за время которой я расслышала на заднем фоне чье-то «это пиздец».       Она что, разговаривала со мной по громкой связи?!       – Ты… упрямая как баран, – заключила Лизка, с явным усилием возвращая в голос спокойствие. – Сама же знаешь, что неправа, так чего комедию ломаешь?       И меня понесло. Многие-многие дни невысказанных претензий и перезревшей обиды полились наружу ядовитым потоком:       – Зато вы все, сука, розочки на торте! Один слаще другого! Чего ты звонишь? Удостовериться, что не добили? Так вот не добили! Ты вовремя влезла в драку, спасибо большое, и спасла меня! Но либо больше не делай так, либо передай остальным, чтобы в следующий раз лучше старались! А пока дайте мне, блядь, хотя бы в больнице отдохнуть! Через неделю вернусь – и продолжим веселье! – И сбросила.       Разговаривать с Лизкой или кем-либо еще я больше не хотела и не могла. Сначала злилась, мысленно посылая в окно проклятия, чтобы они долетели до адресата и незамедлительно покарали его за то, что наглец посмел нарушить мой покой. А еще за то, что ткнул меня носом в непреложную истину: у любой медали две стороны.       Но думать об этом не хотелось. С какой, спрашивается, стати я должна была извиняться теперь? А если не теперь, если это нужно было сделать раньше, то в какой момент?       Ну хорошо, в первый и второй день я повела себя как законченная трусиха, но конкретно Лизка о причинах моего исчезновения догадалась быстро, ведь сама в телегу написала про то, что у меня не получится бегать от них вечно. Так? Значит, должна была учесть этот тонкий момент. Но что она сделала? Просто пересела от меня куда подальше и больше не подходила. Занавес. А ведь минуты перед уроком были тем самым моментом, когда, дай она мне шанс, и я бы все-все сказала. И извинилась бы, и покаялась, и потом надышаться бы на нее не могла, порхая вокруг крестной феей и исполняя все ее прихоти. Но нет.       А потом уже стало слишком поздно.        Ходила с надменным ебалом? Хамила и троллила? А догадаться было нельзя, что это самооборона? Ведь знает меня дольше всех – буквально всю жизнь! Ан-нет, гляньте, не догадалась, всю логику отшибло умнице-разумнице. Так если сама тупее золотой рыбки, то чего от меня теперь надо? Чего они все, блядь, от меня хотят? Разве мало? Разве им мало того, что уже произошло? Мало, видимо, потому что все равно звонят и упрямо предлагают покаяться. Да пошли вы к черту все! Оставьте меня в покое!       Дома если и стало чуть полегче, то только в плане физического комфорта. Родная комната, любимая кровать, подушки, наволочки – текстуры и запахи, помогающие наконец-то расслабить плечи и спину. Но не более того. Мама заглядывала ко мне каждые пару часов. Приносила таблетки, вкусняшки и чай, проверяла плотность задернутых штор, не взялась ли я за телефон или чтение книг, не утомляю ли я глаза и тело.       Глаза и тело я не утомляла. А вот от тишины и тотального безделья уставала так, будто весь день работала не покладая рук.       Меня выматывали собственные мысли. То и дело они возвращались туда, куда возвращаться категорически не хотелось: в школу. Я отмахивалась от них, как от назойливых мух, но те продолжали садиться на меня и неприятно щекотать кожу тревожным волнением.       Единственным приятным бонусом моего положения было, пожалуй, то, что мне не нужно было выходить к ужину и встречаться с отцом. Тот по-прежнему не сменил гнев на милость и даже маме, как та ни старалась, знаков душевного расположения не оказывал. Позже она сказала, что сама пойдет писать заявление на Алиску, Еву и Олю Яковлеву, так как отец способствовать делу отказался. Ну да кто бы, в общем-то, сомневался. Это ж всего лишь я. Пустяки.       На третий день домашнего заключения я уговорила маму включить мне хотя бы музыку на ноутбуке, клятвенно заверив, что не стану смотреть на экран и пытаться что-то переключать самостоятельно. Господи боже. Это была моя стратегическая ошибка.       Кажется, впервые в жизни я вслушалась в тексты тех песен, которые считала прикольными. Особенно англоязычные, переводы которых я никогда не смотрела и как любой человек, находящейся вне языковой среды, просто абстрагировалась от всех смыслов.       Разочаровалась в The Weekend’е.

Do you like the way I flick my tongue or nah?

You can ride my face until you're drippin' cum      

Can you lick the tip then throat the dick or nah?      

Can you let me stretch that pussy out or nah?      

      Ну что это за еб твою мать?       Или вот еще.

      Bang bang into the room, I know you want it,

Bang bang all over you, I'll let you have it,

Wait a minute, let me take you there,

Wait a minute till you ahh!

      Ариана Гранде, Ники Минаж и Джесси Джей, будем знакомы.       Хуже всего было, пожалуй, то, что я всегда им еще и подпевала. Срамота какая…       И вроде бы не было в этом ничего криминального. Ну, песни, ну, порнуха. Но не я же их выдумала, не я их выпустила в продакшен. Просто прилипчивый мотивчик, слишком часто попадающий в настроение. Но чувство все равно было такое, что меня жестко подставили.       Поделилась об этом с мамой. Она долго смеялась и сказала, что прекрасно понимает мои чувства, так как когда-то точно также влипла в песню «It’s raining men».       – Что за дождливые мужчины? – не поняла я.       – Не так. Мужицкий дождь, – смеялась мама. – Или дождь из мужиков. Да ты по-любому слышала эту песню! – И направилась к ноутбуку, видимо, чтобы включить мне ее.       Но не успела, так как зазвонил домофон.       – Папа? – нахмурилась я, поглядывая на шторы блэкаут, которые наглухо перекрывали весь дневной свет.       – Рано ж еще, – мотнула головой мама и пошла открывать.       Я невольно напряглась и даже села на кровати, предчувствуя неладное. Если не отец, то кто это может быть? Не мамины же подруги. И точно не мои. И вряд ли Илья…       – Это Лиза, – сообщила мама, вернувшись в мою комнату. – Я ее впустила.       – Зачем? – задохнулась я от накатившего ужаса и тут же подтянула на себя одеяло, будто была голая и хотела прикрыться. Но голой я, конечно же, не была.       – Посмотрим, что она скажет.       – Мне не интересно, что она скажет! Опять обвинять начнет во всех грехах.       – Вряд ли, – пожала плечами мама: кажется, она была уверена, что Лизка собиралась выбросить белый флаг. А вот я ее невысказанного мнения что-то не разделяла. Уж слишком плохо мы с Лизкой поговорили в последний раз. – Редкие люди приходят домой к больному человеку, чтобы напасть. Но даже если так – только свистни, я ее взашей вытолкаю.       И несмотря на то что я отчетливо видела здравое зерно в маминых рассуждениях, меня раздирала паника.       Что я ей скажу? А она что скажет? Как мне себя вести? Как будет себя вести она? Нет, я не готова! Не готова! Еще слишком рано! Дайте мне еще пару дней придумать реплики и отрепетировать выражение лица! Пожалуйста… А лучше месяц! Или нет – всю оставшуюся жизнь! Ровно столько я готова была бегать от необходимости выслушивать обвинения в неправоте и мерзости своего характера. Ведь мне этот бой ни за что не выиграть.       – Здравствуйте, – донеслось наконец из прихожей, и я совсем перестала дышать.       Отползла в самый дальний угол своей двуспальной кровати и обняла большого черного кота-подушку, выставив его вперед себя как щит.       – Здравствуй, – отозвалась мама добродушно. – Раздевайся. Ты что-то принесла?       – Да, я… Тут всякое.       – О-о, ну пойду тогда чайник поставлю. Ты проходи, Настена у себя.       Я слышала, как Лизка расстегивает молнию на зимних сапогах, как ставит их в пластиковый поддон. Как подбирает сумку и делает несколько шагов до двери в мою комнату. Но медлит. Всего пару мгновений, за которые сердце мое успело трижды порваться от инфаркта.       Потом тихий стук, и дверь открылась.       – Можно? Привет, – голос ее был тихий и нерешительный. Я видела, как Лизка подслеповато вглядывается во тьму, пытаясь определить, где именно затаился страшный монстр по имени Настя Шилова.       – Закрой дверь, пожалуйста, – ответила я внезапно сипло. – Там светло очень.       – Ох, прости, – спохватилась она и быстро юркнула внутрь, оставив нас во мраке, нарушаемом только тусклым свечением монитора ноутбука, который уже сбавил яркость, будто прикрыл глаза, чтобы вот-вот отправиться в спящий режим.       – Как… себя чувствуешь?       – Лучше.       Я видела, что Лизке некомфортно. Что она буквально не знает, куда себя деть. Можно ли ей сесть, насколько далеко или близко от меня, о чем еще спросить? Все это выглядело так, будто мы вообще никогда не были знакомы, и это не она сюда пришла, а ее насильно подсадили в камеру к непредсказуемому психопату.       – Если хочешь, можешь сесть в кресло, – предложила я, чувствуя, что начинаю брать ситуацию под контроль. Что оппонент, кажется, напуган сильнее моего.       И тем, с каким выдохом облегчения, с каким неприкрытым энтузиазмом Лизка последовала моему совету, она лишь укрепила мои позиции. Я дома. На своей территории. И права во всем.       С минуту мы молчали, вдыхая неловкость, которая испарялась с наших тел и скапливалась в воздухе подобно ядовитым газам. У Лизки нервы сдали первыми:       – У тебя здесь всегда так темно?       – Да, – кивнула я. – От света мне больно.       – Я гуглила об этом. Читала, что светобоязнь держится достаточно долго при травме головы.       – К сожалению, – согласилась я. – Ни в интернете не посидеть, ни книжку почитать – вообще ничего.       – А чем ты занимаешься весь день?       – Сплю, ем, слушаю музыку, тихо только. Иногда мама заходит поболтать, – больше мне сказать было нечего.       Даже выдумать что-то ради красного словца, дабы показать, как мне тут без них хорошо, тоже не получилось. Потому что… ну а чем, в самом деле, заниматься в моем состоянии? Кроме как ковыряться в собственных мозгах, раскладывая чувства и мысли то в одном порядке, то в другом – чисто ради забавы.       – Понятно, – обронила Лизка рассеянно, но как будто с интонацией, что мысль должна продолжиться. Однако ничего не произошло.       Мне тоже не удавалось найти подходящей темы для разговора. О школе спрашивать не хотелось. О том, как живется Лизке в последнее время – тоже. Но тут больше из-за страха услышать ответ. Не знаю, что бы со мной случилось, узнай я, что ей было очень плохо…       – Так, чай готов, – возвестила мама, открыв дверь толчком бедра, и внесла в комнату поднос с двумя кружками и вазочкой, наполненной всякими вкусностями.       Я отметила, что кружки мама выбрала средние, миллилитров по триста. Не маленькие, чтоб чай не закончился вдруг раньше разговора. Но и не большие, чтоб разговор не закончился раньше чая. Исключительная точность.       – Принести что-нибудь еще? – поинтересовалась она ласково, переводя взгляд с Лизки на меня.       Не сговариваясь, мы обе отрицательно покачали головами.       – Ну, ладненько! – сцепила она пальцы, едва не хлопнув в ладоши. – Тогда не буду мешать. – И удалилась, бросив в мою сторону напоследок многозначительный и даже немного самодовольный взгляд, мол, я же говорила.       Однако разговор наш с Лизкой не продолжился, зато теперь мы могли это оправдать печеньками, занявшими наши рты. Но как долго?       Я отложила кота в сторону и потянулась, взяв с подноса чай. Случайно встретилась с Лизкой взглядом и чуть дрогнула, но, слава богу, ничего не пролила и не ошпарилась.       – Не хочешь поговорить? – поинтересовалась она, не поднимая глаз от ободка своей кружки.       – О… чем? – спросила я так осторожно, будто дотрагивалась пальцем до только что подсохшей ранки.       – Ты знаешь о чем.       – Нет.       – Насть, – одернула меня Лизка строго.       Ладно, дуру корчить и правда смысла не было.       – Не хочу, – сменила я тактику. – И не буду.       – Тогда мы никогда не решим конфликт.       – Ну и что? – пожала я плечами как бы равнодушно, но на деле же сердце мое уже сорвалось на бег.       – Ну и что? – опешила Лизка. – Ну и что? То есть тебе плевать?       – А тебе разве нет?       – Я первая спросила.       – Мы во что-то играем? Почему тогда правила не объяснила?       – Блядь, – цыкнула та, а потом тяжело вздохнула, будто с чем-то смиряясь внутри себя. – Если бы мне было все равно, я бы не вступилась за тебя тогда. А потом не звонила. И теперь бы не пришла.       И этим своим признанием она наотмашь лупанула меня по самолюбию. Будто заявляла таким образом, что она лучше меня: рассудительнее, мудрее, сдержаннее. Что чувства ее сильнее моих, ведь она смогла – а я нет. Лизка смогла послать к черту гордость, все свои страхи и комплексы, когда те стали угрозой потерять того, кто важен. Даже если этот кто-то эгоистичный и взбалмошный идиот, который даже отчасти не заслуживает такой преданности. Конечно же, меня это уязвило до глубины души.       – Я не знаю, зачем ты пришла, – в горле стремительно раздулся огромный ком. Он встал буквально поперек, отчаянно вонзая колючки в стенки гортани, чтоб я не смогла его сглотнуть. Чтобы я заткнула нахрен свой поганый рот. Но не тут-то было. – Если думаешь, что твой личный визит вынудит меня просить прощения, то сильно заблуждаешься. И, видимо, очень плохо меня знаешь.       – Я настолько хорошо тебя знаю, – отрезала Лизка, – что пришла сюда сама, несмотря на то что меня до последнего все отговаривали.       – Все?       – Ну, девчонки точно отговаривали.       – Так что ж ты их не послушала? – съязвила я, выпуская наружу это проклятую горечь во рту. – Девчонок. Ты про Алиску с Евой или про своих новых подружек?       – Я… – осеклась та, заметно уязвленная, но потом сощурила глаза и выпалила: – Насть, я честно хотела подойти к тебе намного, намного раньше. Потому что прекрасно знала, что сама ты на первый шаг не решишься! Возомнишь себя самой несчастной и…       – Пошла нахер отсюда, – зашипела я, не дав Лизке договорить. Это уже было выше моих сил.       Возомню себя самой несчастной. Возомню. Ну не пиздец ли?!       Лизка тем временем даже с места не сдвинулась, просто смотрела на меня, глупо хлопая глазами, и молчала.       – Оглохла, что ли? – сорвалась я на крик. – Уебывай из моей комнаты! Из моей квартиры! И из жизни моей тоже вали!       Слышать я больше ничего не хотела. Хватит. Ведь и так прекрасно знала, что она скажет дальше. Так что и без постороннего участия обошлась бы. При первом же удобном случае почитаю перед зеркалом по ролям!       – Ты совсем, что ли, ополоумела? – пришла в себя Лизка, вскидываясь в ответ. – Куда я нахрен пойду?       – Туда и иди! Нахрен! Да, я ополоумела! Мне же по башке ударили, забыла?! Или это тоже не повод мнить себя самой несчастной? Конечно! Это вообще ни в какое сравнение не идет с тем, что тебя… что там? Гулять запретили неделю? Или отлучили от телевизора? Какое наказание ты понесла, а? За что я должна извиняться? С какой стати ты вообще тут расселась вся деловая и на позиции правой? – Я понятия не имела, какой бес в меня вселился, ведь в глубине души я точно знала, что действительно виновата. Но почему-то сопротивлялась. Может быть, накипело. Сказывались стресс, травма, необоснованные предъявы от Ильи, а теперь еще вот это. Может быть, своим упрямством я старалась зубами выгрызть право на все те чувства, которые испытывала последние полмесяца. А может, сама себя наказывала таким образом, догадываясь, что вот уже сейчас, спустя еще одну-две-три обидные фразы, Лизка пошлет меня куда подальше и больше не вернется. – Как ты там сказала? Собиралась подойти раньше? Так что ж, блядь, не подошла?! А, точно! Потому что я две недели ходила с «надменным ебалом»? Так что ж ты приперлась к надменной суке-то? Я, говорит, тебя хорошо знаю, поэтому и соблаговолила – снизошла до того, чтобы прийти и дуре неразумной втолковать, как она не права и где накосячила. Позволить упасть себе тебе в ножки, покаяться и поблагодарить за оказанную милость! Так, да? Раз я на больничном, решила меня и тут достать? Черта с два!       Я говорила и говорила, потеряв всякую возможность взять себя в руки. Практически перейдя в состояние аффекта. Выплескивала весь тот черный мазут обиды, который накапливался внутри так долго, что в какой-то момент стал большей частью меня самой. А потом поджигала его. Безрассудно и с какой-то мазохистской радостью жгла напалмом все то, что было между мной и Лизкой. Стояла на возвышении, смотрела, как полыхают в адском пламени моих чувств все пятнадцать лет дружбы. Как прогорают опоры, обваливаются крыши, конструкции складываются одна за другой, исчезая в клубах золы и дыма.       Я как будто бы даже понимала, что делаю. И все же не могла остановиться. Как законченный психопат, я жаждала все уничтожить. Сделать нам обеим так больно, чтобы это перекрыло все остальные чувства: и стыд, и сожаление, и обиду, и злость. И даже любовь.       Голос мой срывался и дрожал, слезы душили, но сверх этого мне хотелось истерично расхохотаться.       – Ты бросила меня! – шипела я, не в силах больше кричать. – Ты бросила меня в тот момент, когда была больше всего нужна! В конечном итоге меня бросили все. Все, кого я любила… – Слезы наконец-то хлынули по моим пылающим от гнева щекам, а в голове начали одно за другое цепляться звенья логической цепи, ведущей к родному электрическому ошейнику, который бил меня током каждый раз, когда я начинала слишком хорошо о себе думать. – Потому что любила недостаточно, да? Недостаточно для того, чтобы поставить меня превыше всего остального, так? Поэтому вы меня наказали? Потому что вы рассчитывали на меня, как на последний шанс, а я сделала недостаточно. Нет – даже хуже… Я вообще не справилась. Я подвела вас и не доказала, что имею право… Я… сломалась. И поэтому заслужила все то… все это… о господи, я… – и дальше я уже сама не понимала, что конкретно хочу сказать.       Чудовищной снежной лавиной на меня обрушилось осознание, как страшно я облажалась. Не в том смысле, как много проблем у меня из-за этого возникло, а в том – сколько их возникло у всех остальных. И хотя я и раньше понимала это, но как будто… старалась игнорировать, отворачивалась от этого факта и направляла внутренний взор исключительно на себя. Чтобы не напоминать себе, почему и как вышло то, что вышло. Чтобы не понимать и не оправдывать их поведение. Чтобы не признавать свою вину. Но вот теперь, когда я наконец-то позволила себе выстроить до боли знакомую логическую цепочку до конца, это понимание вышло по ней, как по путеводной нити, из мрака подсознания и встало перед глазами во всей красе. Оно смотрело на меня свысока и самодовольно кивало, мол, наконец-то до тебя дошло.       – П-простите меня… – выла я, уткнув лицо в одеяло, скрывая отчаянный стыд. – Простите… меня п-пожалуйста… Я буду стараться… Простите…       Разряженная эмоция провоцировала рефлекс на вдох, но, вдыхая, я чувствовала, что воздух не проходит дальше уровня ключиц. Не попадает в легкие, не насыщает кислородом кровь. Поэтому я хватала ртом снова. И снова. И снова.       – Насть, попей, – раздалось у меня над головой в тот момент, когда край кровати немного просел.       Я оторвала лицо от одеяла и увидела, что Лизка сидит с кружкой чая совсем близко. Брови ее были сведены, а губы поджаты. Но в темноте я не смогла разобрать ничего больше. Так что просто перехватила кружку и принялась пить мелкими глотками, по-прежнему вздрагивая от рефлекторных вдохов. Слезы продолжали катиться по щекам, будто торопились успеть на уже отчаливший пароход истерики, но я все еще понятия не имела, что говорить и делать, когда закончится в кружке чай.       Пытаться объяснить? Извиняться еще? Пожелать удачи и попросить уйти?       И тут внезапно Лизка шмыгнула носом. Длинно и мокро, будто давно уже сдерживала себя. А у меня сердце от этого надвое разорвалось.       Я отставила кружку подальше – а уже в следующую секунду была стиснута в крепких объятиях.       – Прости меня, Мэй Нюй, – всхлипнула Лизка, закапываясь лицом мне в шею и волосы. – Прости, что бросила… прости…       – И ты прости, – шептала я, прижимаясь к подруге теснее. – Я исправлюсь… Пожалуйста, не оставляй меня больше… Обещаю, я исправлюсь…       Ну, в общем-то и все. Следующие минут двадцать мы выли уже на два голоса, перемазав друг друга и окружающее пространство соплями сердечного покаяния.       В груди медленно, но верно разгоралось солнышко благодарности. За то, что Лизка была мудрее и сильнее меня. За то, что ее веры в меня оказалось столько, что она смогла собраться и прийти, а потом не обидеться на мое хамство и остаться. За то, что ее большого сердца хватило с избытком, чтобы выслушать. А потом понять и простить.       За то, что она любила меня, несмотря на мое отчаянное сопротивление. Вопреки всему.       У меня не находилось слов, чтобы выразить то, что я чувствовала к ней в данный момент. Я могла лишь целовать, плакать и обнимать. А еще повторять «прости» и «спасибо».       Когда слезы, наконец, кончились, а обеими было выпито по таблетке успокоительного, которое заботливо принесла мама, мы забрались в обнимку под одеяло, как в детстве. Тогда стало совсем хорошо. Тепло и уютно.       Я лежала у Лизки на плече, вытянувшись вдоль ее длинного тела, а она задумчиво перебирала мне волосы, слушала подробный рассказ о событиях того самого злополучного дня.       – Никогда бы не подумала, – заговорила она тихо, – что твой отец способен на такое.       Я глубоко вздохнула:       – Хоть мы и не ладили никогда, но мне тоже всегда казалось, что все-таки он мне не враг.       – Может, он блефовал?       – Может. Но что бы это изменило? Он… взял меня на понт прилюдно. Если бы я сказала, что, мол, да, давай, сходим и проверим – ему пришлось бы идти и проверять. Или пасовать, а это вряд ли. Так что… что бы я ни ответила в тот момент, итог был бы прежним.       Лизка помолчала какое-то время, но я слышала, что сердцебиение у нее ускорилось. А когда она все же подала голос, стало понятно почему:       – Зачем ты это сделала, Насть? – вопреки смыслу вопроса, ее голос был нежен.       – Он грозил отчислением, – ответила я, оттягивая тот момент, когда придется развернуть мысль подробнее.       – Ты решила всех сдать, но остаться среди тех, кого… обидела? Какой смысл?       – Из-за… Ильи, – я испугалась, что сейчас она уж точно свернет мне шею, тем более что так удачно лежит, поэтому поспешила добавить: – На тот момент вопрос о тебе еще не стоял. И единственное, о чем я могла думать – это то, что нас с ним разлучат. А из-за его тренировок мы совсем расстанемся. Ведь Антипенко с Зацепиной не протянули и месяца.       Однако, что бы я ни говорила, Лизка каменела подо мной, и я инстинктивно вжалась в нее крепче.       – Поправь меня, если я неправильно тебя поняла. Ты сдала всех своих друзей ради пацана?!       – Нет, ты неправильно поняла, – дернула я головой. – Влада, например, уже ничего бы не спасло. У них была фотография, помнишь? Так что фактически он погорел ровно в тот момент, как отец разоблачил меня.       Я чувствовала, как тяжело вздымается ее грудь. Лизка недовольно сопела, но, к счастью, сдержала себя. И следующий вопрос задала совсем аккуратно:       – А что насчет… меня?       – Я… – мое тело окатило жаром стыда. Сложно было признавать настолько глупую, инфантильную, мстительную низость. Но Лизка заслуживала правды. – Я сделала это назло.       – Мне?       – Отцу.       Грудь ее замерла вместе с дыханием:       – Что-то не очень догоняю.       – Мне хотелось насолить ему. Уколоть, разочаровать, сделать больно – не знаю… Я ведь всегда видела, что тебя он любит почему-то больше, чем меня. Я все помню, Лизок, все-все.       Девушка не перебивала. А я могла отчетливо представить ее недоверчиво нахмуренные брови и сосредоточенный взгляд в потолок.       – Помню, как… когда отдыхали у вас на даче, мне вечно прилетало от него. Он никогда не одергивал тебя. Только меня. Вечно это «Анастасия, прекрати. Анастасия, не кричи. Не трогай Лизу. Не толкай Лизу. Поделись с Лизой, отдай Лизе, уступи Лизе… Не стой рядом, не дыши рядом с Лизой». Если мы с тобой ссорились – виновата была я. Если дрались – он успокаивал тебя. И только попробуй мне сказать, что реально никогда не была виновата.       – Не скажу, – подтвердила она.       – А еще помнишь у нас была игра? Когда тетя Лариса нас всех – тебя, меня и Артема – звала что-нибудь взять, пирожок там или яблоко какое – мы всегда бежали наперегонки, чтобы урвать кусок побольше. – Она согласно кивнула. – И однажды я всех обогнала. Схватила самое большое яблоко… из компота, как сейчас помню… И радостно умчалась в закат. Я тогда была самой счастливой на свете, потому что это вроде была моя первая победа. Не над тобой даже, а над Артемом. Короче, это заметил мой отец. Он увидел, как я дразнила вас и хвасталась, – голос мой опять стал подрагивать от слишком давно затаенной детской обиды, но я старалась держаться. – В общем, он тогда подозвал меня и потребовал положить яблоко на место. А еще обозвал «хапугой», сказал, что мне должно быть стыдно за то, что я такая. И потом…       – Поставил в пример меня? – осторожно предположила Лизка.       Я кивнула.       – Боже, Мэй Нюй, мне так жаль, – выдохнула она, прижимаясь губами к моему лбу. – Я ведь… никогда не замечала, что что-то не так. Как дура радовалась, что мне так удачно все сходит с рук. Почему ты не говорила?       Я неопределенно повела плечом:       – Не знаю. Мне всегда казалось, что он прав. Мне… до сих пор так кажется. Умом я понимаю, что что-то не так, но в глубине души все равно оправдываю его. Это так тупо и… нелогично. Но я понятия не имею, что с этим делать. Не могу избавиться от убеждения, что он типа взрослый, умный, авторитетный, а значит, априори не может ошибаться.       – Все ошибаются.       – Но мне нужно быть правой на сто процентов. И никак иначе. Потому что, если хотя бы на девяносто девять – кто угодно может воспользоваться этим одним оставшимся процентом, а потом все выкрутит так…       – Насть, – перебила меня Лизка серьезно. – Никто не может быть прав на сто процентов. Вот как в нашем случае. Виноваты все. Ты – потому что сделала, то, что сделала. А мы – потому что возложили на тебя то, что, если хорошенько разобраться, вообще никому под силу не было! Мы повели себя тоже очень эгоистично. Почему-то… – она на мгновение задумалась, будто собираясь с духом сказать что-то важное. – Если честно, мне всегда казалось, что ты сильнее всех. Вообще непобедима. Непотопляемая Молли Браун или кто-то вроде того. Что если уж ты не справишься, то никто не справится. И… я почти уверена, что все вокруг считают точно так же. И Влад, и одноклассники – все. Ты ведь понятия не имеешь, как какой вайб от тебя всегда исходит, согласись. Поэтому ни у кого даже в мыслях не было, что ты… тоже человек. Да, звучит, как бред. Но мы реально праздновали победу еще до того, как ты ушла в кабинет директора! И сейчас я понимаю, что с нашей стороны это был просто пиздец. – Лизка даже цыкнула от досады. – И если уж совсем начистоту: похер нам было на то, что сама ситуация заведомо проигрышная. Что ты! Ее же идет решать сама Настя Шилова, мы спасены! Так что и на тебя всем было похер. Только жопы свои прикрывали. А потом еще все дружно ополчились. И мне… ужасно стыдно, что я присоединилась ко всем. Правда, Мэй Нюй, мне очень жаль. Прости, пожалуйста. Я правда-правда сто раз думала к тебе подойти. Даже несмотря на то, что выглядела ты как человек, который плевать хотел на нас и на все наше бурлящее говно.       – Надменное ебало, – фыркнула я. – Да-да.       – Не смейся! – запротестовала Лизка. – Ты в зеркало когда-нибудь смотрела вообще, лицо свое гордое видела? Да к тебе на хромой козе страшно подъехать!       – В самом деле? – если честно, мне это ужасно льстило.       – Надо сфоткать тебя как-нибудь. Когда в очередной раз соберешься возвыситься над челядью.       Я еще немного посмаковала этот необычный комплимент, но потом вдруг вспомнила его контекст и снова упала духом.       – А тебя-то в итоге сильно наказали? – спросила я Лизку еще чуть погодя, когда поняла, что так и не выяснила самого главного.       – Да нет. Запретили посещать подобные мероприятия до конца моих дней и еще месяц не выходить из дома никуда, кроме как на учебу.       – Так а… как ты здесь-то оказалась?       Я слышала, как она улыбнулась:       – Мамка выгнала. Сказала, чтоб без мировой домой не возвращалась.       Ну тетя Лариса! Мощь!       – О, кстати! – спохватилась Лизка и аккуратно вынырнула из-под меня. – Она тебе гостинцев передала. И не только она.       Последнее девушка сказала с какой-то хитринкой, так что я, подхваченная любопытством, села. Смотрела, как подруга дергает мышку ноутбука, чтобы создать хоть какое-нибудь освещение в комнате, как копается в сумке, а потом вытаскивает оттуда большой бокс с блинчиками.       – Вареная сгущенка, как ты любишь, – торжественно объявила Лизка, передавая мне контейнер. – Лопай на здоровье.       – Ого! – искренне удивилась я, принимая презент, а отщелкнув крышку, тут же затолкала один пухлый конвертик в рот. – Шпашибо.       – А это от Казанцева, – сообщила подруга, вытаскивая из сумки что-то, что я даже разглядеть не смогла из-за внезапно взбесившегося сердцебиения.       – От Ильи?       – Да. Он сказал, ты поймешь.       В руки мне легла маленькая подарочная коробочка, перевязанная аккуратным бантиком. Сначала я подумала, что это что-то из ювелирного – успела даже удивиться неуместности такого подарка, – но потом, надорвав бумагу и открыв, увидела внутри пачку «Орбита». И маленькую записку, состоявшую всего из одного слова: «Мир?»       Глупая улыбка вылезла сама собой, а в животе приятно пощекотало: он помнит, он сожалеет и все еще любит.       – А… с каких пор вы вообще с ним общаетесь? – задалась я вдруг вопросом, отложив коробочку в сторону.       – Еще с тех самых, когда ты с уроков сбежала, – напомнила Лизка. – Ну… «общаемся» это громко сказано, конечно, но он… пишет мне иногда. Особенно в последние дни. Спрашивает про тебя – все ли нормально, ничего ли не нужно и вообще. – Она абстрактно повела рукой по воздуху. – Вы с ним поссорились, что ли?        – Не то чтобы поссорились… – Я решила не углубляться в детали, но Лизка, видимо, сумела сложить два и два.       – Он хотел сегодня со мной приехать. Я его еле отговорила, мол, сама сначала почву прощупаю. Насть, но ты бы… поговорила с ним. Необязательно каяться или типа того, просто… будь честной. Скажи, что переоценила себя, что не ожидала такого поворота и вот это все. Уверена, Казанцев поймет. Он… блять, Насть, он как вернулся со сборов, так места себе и не находит из-за всей этой ситуации. Нервный стал, жесть.        – Ладно, я… позвоню ему, – согласилась я, снова глянув украдкой на коробочку со жвачкой. – Только завтра. Сегодня ты.       – Это само собой, – раздулась от удовольствия Лизка. – О! А я тебе, кстати, аудиокниг накачала! Поскольку читать тебе нельзя, а ты у нас с некоторых пор на литературу подсела…       И игриво повертела в руках флешку.       – Шутишь, что ли? – обрадовалась я, напрочь забывая о делах далекого будущего. – А что накачала?       – Хочешь послушать? – подмигнула подруга, явно довольная тем, что угодила.       – Спрашиваешь!       Лежа в обнимку и изредка переговариваясь, мы слушали «Вино из одуванчиков» Рэя Брэдбери и много вспоминали про детство и наше последнее лето.       Вспоминали про дачу на Горе-море, про Артема и мою детскую влюбленность в него, которая закончилась сразу же, как только тот изросся и растерял очарование юного Леля. Про то, как я, будучи еще шестилетней, отважно сиганула с помостков в воду, чтобы доказать ему, что уже большая и ко мне нужно относиться серьезно. Ведь Артем был старше нас с Лизкой на целых пять лет. Но в итоге чуть не утонула, обо что-то ударившись под водой.       Мы шутили над тем, что, на самом деле, тогда-то я и умерла, и то, что происходит с тех пор – просто галлюцинации затухающего мозга. А Лизка здесь, рядом со мной, потому что в тот же год очень тяжело болела пневмонией.       Еще она ворчала, что я вечно втягивала их в какие-то приключения: то гнала всех искать призраков в заброшенном доме; то яблоки воровать у соседей, хотя своих было полно; то залезть в причаленные дорогущие яхты, чтобы посмотреть, вдруг хозяева оставили что-нибудь интересное; то пугать спящих в палатках туристов. Я же утверждала, что таким образом спасла ее от серьезного риска сдохнуть от скуки прямо в детстве.       Мы засиделись допоздна, со светлой грустью вспоминая времена, когда все было намного проще, а завтрашний день не смотрел на нас из-за угла, готовясь вручить очередной неприятный сюрприз.