Антагонистка. Акт II

      << Я могу видеть свет!))       >> О-о-о, фух, слава богу, ты жива!       << 😂 Да, вот она я)       >> Что там в итоге случилось? Я тебе сто сообщений отправил!       << И я их все только что прочитала)))       Мне было разрешено взять в руки телефон только на четвертый день после выписки: утром я решилась открыть шторы и, к своему немалому удивлению, не вспыхнула эпичным пламенем, как какой-нибудь вампир. Конечно, в голову тут же ударило тупой болью, но в целом было терпимо. Эту радостную новость я сразу же принесла маме. Та недовольно хмурилась, сомневалась какое-то время, но таки разрешила мне недолго позалипать в телефон или комп.       Я тут же открыла всевозможные мессенджеры. Однако людей, которые не побрезговали справиться о моем самочувствии, оказалось немного. Вернее сказать, таких было всего двое: Стронг и Лена Чухрай. И поскольку первый почти не преувеличил, сказав, что отправил сотню сообщений, его паникующую ленту я открыла первой.       Потом подробно рассказала ему, куда подевалась на без малого неделю, в красках обрисовав и драку, и свое спасение, и перемирие с Лизкой.       >> Значит, с подругой теперь все ок?       << Кажется, да. Мы многое обсудили, и оказалось, что она даже подумать не могла, что мне нужна помощь.       << Говорит, со стороны я выглядела надменно, гордо и вообще как будто наслаждалась происходящим.       >> Что-то я сильно сомневаюсь 🤔       << В смысле?       >> Ну, мне просто кажется, сложно спутать человека в беде с трушным мазохистом, который кайфует от того, что его шпыняют.       Я догадалась, что Стронг имеет в виду. Мол, слова Лизки были не ее личной правдой, в которую она долгое время верила, а банальной отговоркой и попыткой снять с себя ответственность. Типа это не она игнорировала сигналы, а я сама их не подавала. И таким образом она старалась прикрыть какие-то свои глубинные и более низменные мотивы наблюдать за происходящим исключительно со стороны и ни во что не вмешиваться.       Мысль эта мне не понравилась.       << Даже если так, то она все равно пришла ко мне на выручку, когда ситуация накалилась до предела. Единственная из всех, прошу заметить☝️ И потом сделала шаг навстречу, вытерпела мои закидоны и извинилась за все.       << И я тоже извинилась. Мы обе виноваты, обе поступили неправильно на том или ином отрезке времени, но все равно нашли путь друг к другу. Это ли не доказательство настоящей дружбы?       >> Дружбы. Или созависимости.       Ну, это уже вообще ни в какие ворота не лезло!       << Блядь, Стронг! Чего ты сейчас добиваешься?       >> Ладно, прости✋🤚 Просто перестраховываюсь. А так, конечно, это не мое дело.        << Вот именно 😤       >> Как там твой парень? Вернулся?       << Да. И тоже извинился.        << И передал мне через Лизку очень крутой примирительный подарок.       Не знаю, зачем я написала последнее сообщение и назвала упаковку жвачки крутым подарком. Как будто была уверена, что внимание со стороны другого парня – вполне реального, между прочим, – уколет Стронга и как бы отомстит ему за плохие слова о Лизке. Мне захотелось это сделать даже несмотря на то, что тот еще ни разу за все время нашей переписки не намекал на симпатию ко мне.       Не отреагировал Стронг на мою выходку и сейчас.       >> Ну и славно) Значит, теперь о тебе есть кому позаботиться и я могу больше не вчитываться в безграмотные сообщения твоих хейтеров, пытаясь отыскать в них глубинные смыслы 😂       << А ты… вчитывался? 👀       >> Всю неделю, что тебя не было🤪 Не мог оставить фронтир неприкрытым. Ну и заодно пытался понять, что же все-таки с тобой стряслось.       Я тут же полезла в свой канал и увидела под последним постом несметное число комментариев. А пробежавшись по ним вскользь, поняла, что Стронг и правда там держал всех в узде, не позволяя злорадствовать слишком сильно и, как и прежде, отвлекая внимания на себя. Под конец мне даже показалось, что тролли вовсе потеряли ко мне интерес и приходили в комменты исключительно ради возможности поперекидываться какашками со Стронгом как с главной звездой местной вечеринки.       Последнее сообщение, к слову, датировалось минувшей пятницей. То есть уже четыре дня в моем канале царила блаженная тишина.       << Ого. Ты прям… чудо совершил.       >> Не уверен, что если ты выложишь новый пост, то говнопоток не возобновится, но да, кажется, бандерлоги отступили ☺️ Я молодец, скажи?)       Губы мои расползлись в улыбке.       << Ты молодец)       Дальнейшая переписка со Стронгом потянулась в легком и шутливом ключе. Он скинул мне фотки законченного фрегата, а еще рассказал забавную историю, как прошляпил деталь со смешным названием «грота-бом-брам-рей», которая представляла собой простую палочку меньше зубочистки, перевернул все вверх дном, написал гневный отзыв на сайте магазина, а на следующее утро нашел эту гроту у себя в трусах.       << Даже знать не хочу, как она туда попала 😂       >> А вот мне даже интересно! Я у нее спрашивал, но она молчит(       Думаю, стоит отвести ее к психологу. Возможно, бедняжка не разговаривает именно из-за травмирующего опыта))       Набрала я в ответ, но не успела отправить, так как с верхней панели экрана спустилось новое сообщение:       >> Илья: Хэй       >> Илья: Это Настя Шилова онлайн или тебя взломали?       Оно тут же сосредоточило на себе все мое внимание, и я перешла в чат с Ильей.        << Привет) Задай контрольный вопрос и узнаешь)       >> С каким счетом мы победили в том матче, где мне поставили синяк на ногу?       << 4:3))       << И… ты же понимаешь, что взломщик тоже мог найти это в старых сообщениях, правда?)       >> Я уповал на то, что он бы не знал, где искать🤔       После этого сообщения Илья какое-то время ничего не писал, и я догадалась, что он ждет инициативы от меня. Что ж, ладно.       Я слезла с кровати и подошла к письменному столу, где уже несколько дней покоилась та самая коробочка со жвачкой. Настроив камеру телефона, открыла ее, переложила «Орбит» на ладошку, сфоткала и отправила Илье.       >> Мне расценивать это как «да»?) Мы помирились?       Я снова хихикнула:       << Погоди, сверюсь с учебником «Символичных фотографий»…       << Нет, все верно, так и написано: это значит «да»))       >> Ахах) Я рад. Честно. Как чувствуешь себя? Лиза говорит, тебе лучше.       << Прекрати спрашивать обо мне у Лизы! А то я скоро ревновать начну!🫵🏻😠       >> 😂 Правда начнешь?))       << Ты еще просто не знаешь, какой я бываю собственницей)       >> Что ж, будет интересно узнать это на личном опыте😌        >> Ну так как себя чувствуешь-то? И когда вернешься в школу?       Чтобы ответить на этот вопрос, я свернула чат и полезла в приложение календаря. Была среда, и повторный прием врач назначил мне на следующий понедельник. Чувствовала я себя неплохо, поэтому была уверена, что меня выпишут. Если, конечно, никому не взбредет в голову перестраховываться и держать меня дома еще неделю.       Снова открыв телегу, я собиралась все это рассказать Илье, как вдруг увидела, черновое сообщение, которое так и не отправила Стронгу, а еще несколько входящих от Лены Чухрай. И что-то – возможно, врожденный перфекционизм – дернуло меня сперва быстренько разделаться с этими задачами, и только потом полностью отдаться переписке с Ильей.       >> Насть, привет. Как себя чувствуешь?       Это сообщение от Лены висело с позавчерашнего дня. Увидела, что я не пришла в школу в понедельник, и загрустила? Однако время под сообщениями значилось отнюдь не утреннее.       >> В общем, тут такое дело. Ко мне сегодня Яна Любавина подходила и задавала странные вопросы. Например, насчет ситуации с Антипенко и Зацепиной. А еще спрашивала про тебя. Не знаю, к чему ей эти покрывшиеся пылью сплетни, но я подумала, что, может быть, тебе стоит об этом знать.       Сердце мое пропустило удар, а голова снова заболела. От былого настроения не осталось и следа. Какого хрена Любавиной понадобилось ворошить прошлое? Спустя… сколько? Два месяца!       << Что ты ей ответила про Зацепину?       Лена прочитала мой вопрос уже в течение следующих пяти минут и тут же принялась печатать ответ.       >> Привет. Да, в общем, рассказала, как было. Что так и так, мама задержалась в школе и услышала их по громкоговорителю. Любавина с особым пристрастием спрашивала, почему та решила внезапно остаться, но я не стала говорить, что это я ее попросила.       Еще и с особым пристрастием! Просто класс. Тут можно было даже к бабушке не ходить гадать, что именно вынюхивала мерзкая рыжуха, однако вопрос оставался открытым: почему именно сейчас?       Ладно, сделаем скидку на то, что большую часть времени из прошедших двух месяцев Любавина валялась на больничном и в школу вернулась уже после зимних каникул. Ну так все равно уже февраль наступил. Где, спрашивается, она прохлаждалась еще почти месяц?       В этом месте мысли мои споткнулись об эпизод, услужливо подкинутый воспоминаниями: тупая малышня задирает мне в коридоре юбку, а на все это с нескрываемым злорадством смотрят Любавина… и Макс Коваль – второй мой заклятый враг.       << А про меня что конкретно спрашивала?       >> Ну… Например, где ты была, когда все это происходило. Я ответила, что в зале, с Казанцевым.       Я уже хотела облегченно выдохнуть, так как Лена выдала ровно то, что и должна была, обеспечив меня железным алиби. Но ее следующее сообщение не позволило мне расслабиться.       >> Но Насть… Если честно, меня наводит на нехорошие мысли то, после какой именно информации Любавина от меня отстала.       << После какой?       >> Я достаточно негативно высказалась насчет всей той пошлятины, которая длилась долгое время, и сказала, что рано или поздно это должно было прекратиться. А потом сказала, что даже ты накануне пророчила, что вскоре их лавочку прикроют.       А у меня душа в пятки ушла.       << И после этого она отстала?       >> Угу. Даже поблагодарила. И потом ушла.       Вот как. Поблагодарила, значит… Лена, блядь!       >> Насть, я что-то не так сказала? Что-то плохое ляпнула, да?       – Ох-ох-ох, – заскулила я, изо всех сил сжав пальцы, которые буквально свело от яростного желания порвать Чухрай на кровавые лоскуты. – Лена-Леночка-Ленок… Что ж ты у меня глупенькая-то какая… Что ж ты меня хоронишь-то раньше времени? Я ведь еще с нынешнего больничного не вышла.       Мне потребовалось время, чтобы продышаться, а еще приложить нечеловеческие усилия, дабы смирить свой пламенный гнев.       << Все нормально, Лен)) Не бери в голову. Я вернусь и все решу.       << И спасибо, что сказала, кстати)       >> Пожалуйста…       Я отбросила телефон в сторону и упала лицом в подушку. Как всегда поорала. Подергалась, побилась головой – несильно и о мягкое. Короче, разрядила первый эмоциональный импульс и только потом принялась размышлять.       В сущности, я осознавала риски, когда подбивала Чухрай перейти от безучастного созерцания к действию. И прекрасно знала про ее болтливый язык, который зачастую шпарит, вообще за мысли не цепляясь. Так что нет, на Лену было злиться бессмысленно. Тем более, что ничего прямо страшного и непоправимого не произошло. Правда ведь?       Главный вопрос сейчас заключался в другом: с какой конкретной целью Любавиной понадобилось эксгумировать этот давно сгнивший труп? Поступили новые сведения от Коваля? Какие? Или, может, еще от кого?       Внезапное осознание вновь бросило меня к телефону и заставило открыть чат.       << Слушай, Лен, а с Алиской или Евой ты Любавину не видела? С ними она не общалась?       А подумав еще секунду, крепко стиснула зубы и приписала:       << Или с Лизкой?       Лена, как всегда, далеко от себя мобильник не убирала и ответила почти сразу.       >> Нет, не видела. Но, если хочешь, могу за ними присмотреть в твое отсутствие.       Не видела или не было? И стоило ли вообще доверять ее рассказу? Такому скомканному и поверхностному. С одной стороны, Лена прошлась по главным тезисам. С другой – явно упускала подтексты, потому что не знала об их существовании, и разные детали, так как понятия не имела, что они важны.       Даже если Любавина разговаривала с Алиской и Евой, те все равно не смогли бы свидетельствовать против меня ни насчет падения рыжухи, ни насчет инцидента с Зацепиной, потому что банально ни о чем не знали. А к Лизке… к ней Любавина тем более не стала бы подходить, даже несмотря на то что на период буллинга мы с ней поссорились. Да и не сдала бы меня Лизка, в конце-то концов! Во-первых, потому что она не такая. Во-вторых, потому что тоже замешана, хоть и косвенно. И в-третьих, если бы Любавина даже получила от нее сокровенную информацию, то пытать Лену ей бы уже не пришлось. Значит, все эти варианты можно было отметать. Не было у Любавиной на руках никаких козырей, кроме беспочвенных подозрений, почти что месяц подогреваемых Ковалем. И только полная безысходность могла толкнуть ее к допросу Лены.        Да и допросу ли вообще? Вдруг это только Чухрай так все восприняла. А поблагодарить рыжуха могла ее чисто из вежливости. И уйти, поняв, что ничего полезного выведать не получится. Потому что это мне сейчас очевидно, что кодовая фраза была произнесена. Но не посвященный решительно ни во что человек мог просто-напросто пропустить ее мимо ушей.       «Даже Настя накануне пророчила…» Ну и что? Угадала, прикинь? Выцепила из воздуха очевидное. Кто бы так не смог?       После не значит вследствие. Это важно помнить, чтобы не начать суетиться и суетой своей себя же не обнаружить. Как там говорят? На воре и шапка горит.       Все хорошо. Ничего не случилось. Панику разводить рано. Но все же…       Готова ли я была сейчас махнуть на ситуацию рукой, чтобы избежать типичной логической ошибки и не трепать себе нервы понапрасну? Или стоило придавить к полу свое «рацио» и прислушаться к интуиции, которая прямо сейчас бегала по потолку, вереща: «Аларм! Аларм!»       Я полежала еще несколько минут, безотрывно глядя в потолок и заново пережевывая кислое ассорти из сомнений, подозрений и страхов. А потом поднялась на ноги и решительно направилась к маме в комнату.       – Входи, – донеслось из-за двери после моего стука.       В ее будуаре горели ароматические свечи и играла музыка для медитации – поющие чаши или как-то так, – а сама мама сидела на полу в позе сейдза. Мне стало неловко из-за того, что я влетела сюда, как ураган, в ее уголок гармонии с собой. Поэтому решила тихонечко дождаться, когда она закончит.       Через пару минут мама сделала несколько глубоких вдохов, медленно наклонила голову в одну и другую сторону, а потом открыла глаза и встала.       – Слушаю тебя, милая. – Полы ее полупрозрачного халата раздулись черным парусом от того, как плавно и быстро мама подошла к умной колонке и выключила ее легким взмахом руки. Не касаясь, как по волшебству. Браслеты на ее руке звякнули.       – Завтра я возвращаюсь в школу, – заявила я, решив не ходить вокруг да около.       – Ты еще болеешь. Нет, – покачала она головой, смотря на меня из зеркала своего трюмо, а потом вытащила заколку из волос и, упав, те легли темным шелковистым покрывалом на ее спину.       – Это не вопрос, – уточнила я. – Просто ставлю тебя в известность.       – Тогда объясни, почему ты так решила.       Пока я вкратце описывала ситуацию, не забыв тем не менее перечислить полный список своих предчувствий, мама расчесывала волосы и слушала крайне задумчиво, словно вошла в какой-то духовный резонанс с моим повествованием.       – Если она действительно копает под меня, – заканчивала я свой монолог, – мне нужно там быть.       – Думаешь, у нее достаточно мозгов, чтобы сложить пару призрачных догадок и выйти вдруг к верному умозаключению?       – Не знаю, – честно призналась я. – Любавина, она… Чувствую я за ней что-то. Нюх у нее как у ведьмы. – Мама чему-то едва заметно усмехнулась. – Она ведь отследила меня в толпе еще до того, как я начала представлять для нее реальную угрозу в отношении Ильи. Еще в сентябре. И потом утверждала, что видит меня насквозь…       – Рыбак рыбака.       – …Может, я накручиваю и заметила она меня только из-за того парня… эм… Глеба или как его звали. Но я не хочу погореть на том, что недооценила врага. А интуиция моя говорит, что я совершу большую ошибку, если не вернусь в школу.       – Интуиция? – задумчиво протянула мама.       – Да.       Она отложила щетку в сторону и улыбнулась:       – Ну тогда иди.       Из груди моей вырвался вздох облегчения:       – Спасибо.       – Только голову помой, бога ради.       Я на это лишь закатила глаза и вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. А вернувшись к себе, немедленно открыла чат с Ильей.       >> Ну так как себя чувствуешь-то? И когда вернешься в школу?       << Завтра.       Все мое естество, несмотря на головную боль, охватило твердой решительностью, и когда Илья прочитал сообщение и начал печатать ответ, я была готова отстаивать свою точку зрения до последнего.       >> А доктор разрешил?🤨       << Конечно разрешил. Я отлично себя чувствую и все со мной нормально.       Последнее было почти что правдой. Без таблеток все еще приходилось тяжко, особенно вот в такие моменты как сейчас – стресс и активная мозговая деятельность. Но, по факту, на больничном я не досидела всего-то четыре дня.       >> Ну, тогда я тебя утром встречу, как обычно, да?)       Я не смогла сдержать улыбки.       << Если хочешь)       >> Хочу.       << Тогда до завтра)       >> До завтра))       Решено. Я вернусь в школу и продолжу держать руку на пульсе, чтобы, если придется, вступить в ожесточенную борьбу за счастье. И никому не позволю сделать белую полосу моей жизни, наконец-то сменившую черную, столь недолгой. Когда ко мне вернулась Лизка, я почувствовала себя намного лучше, уверовала в будущее, наконец-то заприметила свет в конце тоннеля. А когда она принесла мне коробочку со жвачкой от Ильи, я нашла в себе силы встать и пойти навстречу этому свету.       И даже если никто больше меня так и не простит – неважно. Этих двоих будет вполне достаточно. Лучшая подруга и любимый человек – клянусь, я не потеряю ни одного из них. И Любавина не помешает мне. Пусть только попробует влезть своими грязными лапами в то, что я так долго строила, ради чего лицом к лицу встретилась со своей сюжетной кармой. И выстояла.       Оставь это, девочка, не копай дальше – все равно потеряешь след. Не тревожь зверя, который уже почти успокоился – и уснул, всех простив. Не провоцируй, не начинай новый кармический виток. Умоляю…       Следующим утром я встала раньше будильника и потратила много времени, чтобы предстать перед Ильей во всеоружии. А потом – и перед всеми остальными. Нельзя было выглядеть зажато или затравленно, нельзя было показаться больной и немощной. Нет, укладка, осанка и каблуки. Ну и море тоналки, разумеется, чтобы замазать мрачные круги под глазами.       – А вот и она. – Илья подхватил меня под руки, буквально сняв с последней ступеньки трамвая, и по воздуху донес до тротуара.        – А вот и я, – мурлыкнула я в ответ, подставляя лицо для поцелуя и только сейчас осознав, как сильно соскучилась по его губам, запаху и близости. Мелькнула даже дурная мысль, мол, может, и хорошо, что, пока его не было, мои мысли были заняты другим: иначе бы я, наверное, с ума сошла от тоски.       Мы целовались несколько долгих упоительных секунд, а потом Илья просто крепко прижал меня к себе, уткнувшись носом мне в шапку.       – Черт, ты бы знала, как я волновался за тебя все эти дни. Не только после больницы.       – А должен был волноваться о своих матчах, – заметила я, хотя, конечно, кривила душой: внутри меня до сих пор все отзывалось тупой, приглушенной болью при каждом напоминании, что Илья, вместо того чтобы изводить себя и бросаться на стены в приступах тоски и беспомощности, преспокойненько занимался своими делами. И да, разумеется, я осознавала, что отчасти сама стала причиной подобного положения вещей, но… Черт побери, он ведь мог быть и понастойчивее! Не верить моим увещеваниям вот так вот сразу, будто только и ждал, что я дам ему зеленый свет заниматься чем угодно другим, кроме меня. Потому что… потому что если бы он любил меня так же сильно, как я его, то ни за что бы не поверил. Так ведь?       – Да… хрен с ними, с матчами, – тем временем поморщился Илья, реагируя на мои последние слова, а потом внимательно заглянул в глаза. – Голова болит?       – Несильно, – отозвалась я, доверительно потершись щекой о его ладонь. – В смысле, вообще почти не болит. Меня же выписали, помнишь?       – Помню, – кивнул Илья. – Куда она попала?       – Сюда, – я ткнула пальцем в висок, и парень, склонившись, оставил на нем почти невесомый поцелуй, ощущавшийся больше теплом, чем реальным прикосновением.       – Теперь должно быстро пройти, – шепнул он, прежде чем снова отстраниться. – Надежнейшее лекарство еще с детства. Почти уверен, что, если бы меня пустили к тебе сразу же, ты бы и дня в больнице не провела.       Слова его растеклись по моей груди сладким исцеляющим бальзамом, а щеки от картинок, тут же замелькавших в голове, порозовели.       – Чтобы тебя пустили, ты должен был быть в Нижнем, – напомнила я, и когда взгляд Ильи виновато потупился, испытала еще одну теплую волну удовольствия – мстительного и даже немного будоражащего. – Пойдем?       – Угу. – Я привычно взяла его под локоть, и он притянул меня ближе к себе. Видно было, что парень напряженно о чем-то думает, однако задать прямой вопрос я не успела и Илья раскололся сам: – Не стоило мне уезжать и оставлять тебя.       «Конечно не стоило».       – Но разве ты мог отказаться? – озабоченно нахмурилась я. – Сам же говорил, там у вас вратарей банально не осталось вообще.       – Ну… – он нахмурился сильнее, словно собираясь с духом, чтобы продолжить: – Я… не хотел тебе говорить, но с учетом всех обстоятельств совесть мне молчать больше не позволяет. На самом деле, был еще один вариант. Вместо меня мог Данька поехать. Он тоже у нас вратарь, и, если бы я отказался, тренер бы просто отправил его.       – Воу, – это вырвалось у меня само собой, а через пару шагов, когда логическая цепочка выстроилась в моей голове до конца, я остановилась. – То есть хочешь сказать…       Илья тоже был вынужден затормозить и развернуться. Он поднял на меня глаза и просто смотрел, ничего при этом не говоря и не пытаясь оправдаться.       Февральский ветер свободно гулял меж домов и особенно сильно задувал на углу того, где мы стояли. Он заползал под шарфы и куртки и гонял над обледеневшим асфальтом снег. Снег был мелким и зернистым. А еще очень колючим.       – Ясно, – только и смогла сказать я. А потом сунула руки в карманы куртки и снова двинулась в сторону школы.       – Насть, постой. – Илья догнал меня не сразу, как будто сначала сомневался или не находил в себе решимости сделать это. Перехватил за плечо уже буквально около крыльца. – Я понимаю, что это полный отстой. Знаю, что после всего случившегося это выглядит… да ужасно это выглядит, чего уж говорить. Если бы я знал… Черт, клянусь, если бы я знал, я бы ни за что… – Он не договорил, мотнув головой. – Знаешь, я был чертовски зол, когда узнал о том, что случилось. Сначала думал, что злюсь на тебя из-за того, что ты мне ничего не рассказывала. А потом понял, что на себя. Я… я не знаю, что еще сказать, но… – Он споткнулся на полуслове, а взгляд его, остановившийся на чем-то за моей спиной, внезапно ожесточился и налился густой, предгрозовой чернотой.       Я посмотрела в ту же сторону и увидела стремительно удаляющуюся Яковлеву. Она обернулась, уже открыв дверь в холл лицея, и на ее бледном, без кровинки лице, читалось ровно то чувство, которое я больше всего хотела бы там увидеть: страх. Под тяжелым взглядом Ильи девица съежилась и юркнула внутрь.       – Это ведь та самая, да? – выдохнул он.       – Та самая, – подтвердила я, нисколько не тронутая его исповедью, и потому уколола еще раз: – Но ты ведь все равно ничего не сможешь с этим поделать. Не будешь же ты с девочкой разборки устраивать. – А потом стала подниматься по ступенькам, чтобы поскорее оказаться в школе: ветер отдавал холодной сыростью и стоять под его порывами дольше было решительно невозможно.       Илья проследовал за мной, больше так ничего и не сказав, а потом мы разошлись по разным отсекам раздевалок.       Его внезапное признание выбило меня из колеи. Все это время я думала, что он уехал, потому что тренер не оставил ему иного выбора. Что я пережила то, что пережила, потому что никто из нас не мог поступить иначе. А теперь оказывалось, что Илья мог. Ведь выбор был до боли прост: я или хоккей. Любимая девушка или возможность покрасоваться перед питерскими тренерами. И он выбрал не меня. Не меня! Это в очередной раз напомнило мне о моем истинном месте в вертикали приоритетов Ильи – хоккей всегда впереди, а я могу хоть под асфальтоукладочный каток лечь и все равно не увеличиться в размерах настолько, чтобы перекрыть собой все остальное.        Какая же я идиотка. Все это время отгоняла от него то Ушакову, то Любавину, а по факту моим самым главным противником все это время был этот идиотский хоккей. Наверное, мне стоило понять раньше. Ведь что Илья сказал в тот раз, когда говорил о любимой книге? «Все, что нужно хоккею, это всего лишь ты сам. Весь без остатка». То есть меня предупреждали. Он меня предупреждал, его мать говорила то же самое. Так почему я проигнорировала этот тревожный звонок? Была настолько уверена, что наша любовь способна победить вообще все преграды? А вот фигушки.       Черт… мне просто… Мне же многого не надо, так? Всего лишь получать столько ответных чувств, сколько я способна дать сама. Неужели это несправедливо? Неужели неправильно хотеть, чтобы тебя любили в той же мере, в какой любишь ты. И если ты ставишь человека на первое место в своей жизни, то почему он тебя нет?       – У тебя сегодня тренировка? – спросила я, когда мы вышли из раздевалок и Илья двинулся за мной, очевидно, решив проводить прямо до кабинета, как раньше.       – Да.       – А когда на следующие сборы?       Он тяжело вздохнул.       – В начале марта.       – Ясно, – отозвалась я, ощущая себя исключительно паршиво: около месяца на счастье, похищенное у хоккея, а потом снова разлука.       Мы молчали всю оставшуюся дорогу до класса, а там, прежде чем пустить меня внутрь, Илья поймал мой взгляд и, неуверенно хмурясь, уточнил:       – Все как обычно? В смысле, встретимся на следующей перемене?       – Да, – кивнула я, все-таки взяв его за руку, и нежно погладила по тыльной стороне ладони. Обидно не обидно, но я не собиралась сдаваться без боя. Я любила Илью, он был центром моей вселенной, и потому я обязана была приложить все усилия, чтобы стать центром его. – Я рада, что ты снова со мной.       – И я рад. – Его лицо осветилось облегчением, и он, не сдержав порыва, крепко меня обнял, а потом поцеловал в лоб. – До скорого, малыш.       В классе все было по-прежнему и сперва никто не обратил на меня внимания, как минимум, потому что не ожидал, что я так рано вернусь в школу. Однако удивленный возглас Лизки, которой я тоже ничего не сказала, решив сделать сюрприз, заставил всех обернуться.       – Батюшки святы! – всполошилась подруга. – Ты чего здесь делаешь?       Она сидела за нашей партой. Нашей, черт возьми, партой! Я просияла широкой и радостной улыбкой.       – Соскучилась по пиздюлям, – съязвила Алиска, однако с места своего не встала.       – Так, хлебало там подзавалила! – швырнула ей в ответ Лизка так уверенно и грозно, будто заявляла тем самым, что еще одно слово – и она сучке тут же голову об парту раскроит.       И, как ни странно, та действительно заткнулась. А когда Ева дернула ее за рукав – и вовсе отвернулась. Остальные тоже еще немного поразглядывали меня и вернулись к своим делам.        Лизка рассказывала, что после той драки по школе прокатилась волна тематических «Уроков о важном», посвященных подростковому буллингу, и прочей профилактической работы, о которой, без всяких сомнений, администрация лицея незамедлительно составила официальные бумаги и прикрылась ими, словно фиговым листочком, перед прокуратурой. Да, моя мама сдержала свое слово и, взяв заключение у врачей, отнесла его в полицию, а потом составила заявление на Алиску, Еву и Олю Яковлеву. Так что сложно было сказать, что именно сейчас заставило моих одноклассников – и этих трех сучек в особенности – отвести от меня глаза. Может, заявление в полицию, может, явная демонстрация силы со стороны Лизки, а может быть, все сразу, включая воспитательную работу педагогов. Как бы то ни было, жаловаться было грех.       Расцеловавшись с Лизкой в щеки, я заняла свое законное место и принялась выкладывать вещи на стол.       – Ты б хоть предупредила, что придешь. Я бы тебя встретила, – продолжала светиться радостью подруга       – Меня Илья встретил. И проводил прямо до кабинета, – я сказала это достаточно громко, чтобы услышали все вокруг в радиусе хотя бы двух парт: бал окончен, господа, гасите свечи.       – Значит, все возвращается на круги своя? – озвучила единственно правильный вывод Лизка.       Стараясь игнорировать неприятное послевкусие, которое по-прежнему кислило на языке из-за признания Ильи, я улыбнулась и максимально уверенно, размашисто кивнула.       – Да. – От слишком резкого движения головой в висок стрельнуло, но я постаралась сдержать порыв ойкнуть или поморщиться. – Все возвращается, Лизок.       – Ну и славно. Я рада.       Я бы тоже была очень рада и действительно хотела верить в то, что жизнь моя с этого момента наладится – ведь по крайней мере внешне все так и выглядело. Но все же было одно «но»: Любавина.        Безусловно, мои опасения могли оказаться ложными, и ни к каким реальным результатам рыжуху ее расследование не приведет. Тогда я смогу наконец-то зажить спокойно, полностью сосредоточившись на отношениях с Ильей. Однако что, если нет? Что будет, если та действительно что-нибудь раскопает и это что-то свалится на нас с Ильей внезапно и оглушительно? Кто знает, как он отреагирует, когда все былые прегрешения злодейки выплывут на свет.        А про всеобщий буллинг, который вспыхнет с новой силой, и подумать страшно… Никакая поддержка Лизки меня тут уже не спасет. При условии, что эта поддержка вообще будет. Ведь подруга все еще ничего не знала про обстоятельства падения Любавиной с лестницы – только про Зацепину.        И если бросила один раз, то что помешает ей предать меня снова?..       – Слушай, – обратилась я к ней, немного подумав, – а к тебе за все это время… не знаю… Любавина случайно не подходила? По какому-нибудь поводу.       Лизка посмотрела на меня, как на дуру:       – Нафига?       И это позволило мне немного выдохнуть.       – А к Алиске или Еве? Не видела?       Та выдохнула с шумом и задумчиво подвигала губами.       – Да вроде нет. Но я за ними не особо следила, если честно. А почему ты спрашиваешь-то?       – Ну, так, – неопределенно повела я плечом. – Подумала, вдруг за время моего отсутствия какая-нибудь более серьезная коалиция собралась.       Говорить об истинных причинах моего беспокойства я не хотела: ни к чему было тревожить Лизку попусту. Вот если грянет, тогда уж и обсудим. Главное, что сама она точно ни в чем не замешана и тревожные подозрения на этот счет можно было снимать.       – Мне кажется, пока тебя не было, наоборот, все, что было, рассосалось.       – Хорошо, если так, – кивнула я, как можно скорее отпинавшись от всех этих мыслей, и решительно перевела тему:       – Чего там у тебя с Антипенко-то?       Лизка смущенно улыбнулась, глянула на часы и, очевидно, удостоверившись, что до звонка успеет выдать мне ключевую часть информации, принялась рассказывать.        Оказалось, что теперь они и правда много общаются, переписываются, а на минувших выходных вышли на совсем немыслимый уровень: начали скидывать друг другу мемы. Лизка помогала рыжему с учебой – гуманитарными дисциплинами, разумеется. Писала сочинения и эссе, давала подсказки по домашке, скидывала собственные конспекты и все такое прочее. Уже после звонка и шепотом я выяснила, что денег она с него больше не брала, а Огаркову скидывала из своих. Я, признаться, не очень поняла этого прикола: в какой смысле платила постороннему человеку за то, чтобы писать Антипенко сочинения? С какой стати вообще? Я попыталась даже задать пару наводящих вопросов, но Лизка и слышать ничего не хотела. Просто заявила, что ее все устраивает, что получает она больше, чем отдает, а в конце достаточно твердо попросила не лезть. Я удивилась, но показала, что застегнула воображаемую молнию на губах, и отступилась. Кто я такая, собственно, чтобы мешать человеку быть жертвой мошенника?       На следующей перемене я умчалась к Илье, как и обещала. Подходя к нашему облюбованному подоконнику в конце коридора третьего этажа, ощутила, как в животе моем волнительно подрагивает. Боже, как же я соскучилась по всему этому!       – Добрый день. Можно присесть рядом, у вас не занято? – кокетливо улыбнулась я, наматывая прядь волос на кончик пальца.       – Ох, даже не знаю, – притворно нахмурился Илья. – Я тут жду одну крайне привлекательную, умную и забавную особу. Вы, может, о ней слышали? Говорят, она самая красивая девочка в школе.       Я рассмеялась, но потом постаралась взять себя в руки и притворно заозиралась:       – Да? Ну что ж, очень интересно на нее посмотреть. Давайте ждать вместе.        Секунд тридцать мы и правда оба исправно делали вид, что кого-то ждем и высматриваем, но Илья не выдержал первым и притянул меня к себе. Целовать не стал, памятуя о возмущениях учителей в прошлый раз, но все равно крепко обнял и вдохнул запах моих волос.       – Почему мне кажется, что у тебя сердце не на месте? – пробубнила я ему в шею спустя затянувшуюся паузу, за время которой Илья так меня и не отпустил. – У тебя что-то случилось?       – Да нет, – так же приглушенно отозвался он мне в волосы. – Со мной – ничего. Забей.       – Ну нет, – заупрямилась я и, немного отстранившись, заглянула Илье в глаза. – Давай рассказывай. Что там?       Тот еще пару секунд молчал, будто бы наскоро прикидывая варианты сменить тему, но в итоге сдался:        – Да это насчет парней.       – М?       – Мы договаривались, что после этого урока я помогу Егору какую-то хрень перетаскать для Самоделкиной. Но…       – Пришел сюда, – догадалась я и сочувственно поджала губы. – Он что-то сказал?       – Ну типа, – парень поморщился и на вопрос мой не ответил.       Впрочем, этого и не требовалось. Ясно, что выбор в мою пользу вместо помощи другу Илье давался непросто. И тем более очевидно, что без едких комментариев его поступок Антипенко не оставил бы. Но такова жизнь, рыжий, прости. Может быть, я еще и не превзошла хоккей, но совершенно точно заняла более высокую ступеньку в иерархии приоритетов Ильи, чем ты.       – Значит, завучи с него так и не слезли?       Парень отрицательно мотнул головой:       – От Заура Чухрай немного отстала, потому что взять с него, в принципе, нечего: раньше он ни на чем противоправном не попадался. А вот от Егора она как будто всерьез планирует избавиться. Комиссию собирала, ты слышала?       – Нет.       – Пока ни к чему толковому не пришли. Оставим, мол, под пристальным наблюдением, будем смотреть за успеваемостью, припашем в дело и не в дело… Такое.       – А куда его припахивают?       – Ох… Везде, куда только можно. Он тут уже успел на соревнования съездить, и в конкурсе скворечников поучаствовать, – на это Илья улыбнулся, будто вспомнил что-то забавное. Скорее всего то, каким матом Антипенко покрывал всех и вся, пока собирал дурацкие домики из ДСП. – И даже стал ответственным за экоакцию по сбору батареек.       – Тяжко ему, наверное, – подытожила я тихо, разглядев в себе неподдельную жалость к несчастному рыжему идиоту.       – Если б не Лиза, он совсем бы по учебе поехал.       – Да, про это я слышала. Она говорила.       – Ну вот. Спасибо ей огромное, честно. Я ведь тоже ему ничем особо помочь не могу. То на сборах был, то вот теперь тренировки опять. А деятельность вся эта его после школы в основном разворачивается. Как будто специально пытаются свести Егору свободное время к минимуму.       – Может, оно и правильно? – предположила я несмело. – Нужно направлять его энергию в здоровое русло, а иначе опять что-нибудь учудит.       – Ох не знаю, – вздохнул Илья и покачал головой. – По-моему, они всем этим его наоборот только злят. Типа как знаешь… если что-то не давать, то сильнее хочется.       – Понимаю, – подтвердила я, действительно легко представляя подобную ситуацию. Хотя бы потому, что сама находилась в ней не так давно. Просто моим запретным плодом были не пьянки-гулянки, а очень конкретный человек – Илья. И его сердце.       Впрочем, как мы уже выяснили сегодня, полностью моим он еще не был.       – Как у тебя-то дела? – внезапно перевел тему Илья. – В классе, я имею в виду.       До самого конца перемены мы проболтали с ними исключительно об этом. Я в подробностях описала ту небольшую сцену с колкостью Алиски и резким ответом ей со стороны Лизки. Судя по всему, подруга заработала еще одно очко уважения от Ильи. Однако перед тем, как отпустить меня на следующий урок, он все же еще раз обозначил свою позицию:       – Если что случится, звони или пиши немедленно. На переменах встречаемся там же, где и раньше. В столовой сидишь со мной.       Я распахнула глаза в удивлении:       – Но я думала, что…       – Что?       – Сяду с Лизкой. Нет? Мы же с ней помирились и все такое.       На это Илья категорично и коротко качнул головой:       – Как-нибудь позже. Сейчас нам нужно, чтоб каждая собака в школе узнала, что я вернулся и ты больше не одна.       Звучало это, конечно, логично, но кое-что меня все-таки смущало.       – Не… уверена, что за столом твоего класса мне будет комфортно.       – На этот счет можешь не переживать. Я разберусь. Все, – поцеловал он меня в лоб на прощанье, больше не слушая никаких возражений, – иди на урок. Мне тоже пора.       – Ладно… – обронила я, глядя ему вслед и даже примерно не представляя, как принести эти новости Лизке.       И в итоге оказалась права: та вскинулась сразу же, как только уловила основную суть моих неловкий хождений вокруг да около. Усмирить ее негодование получилось только после, на мой взгляд, вполне резонных доводов, что, мол, авторитет она имеет только внутри класса, но отбить меня у остальных возможных обидчиков едва ли сможет. Да и несколько телохранителей всегда лучше, чем один – пусть все знают, что есть еще кто-то. Третьим доводом стала моя отдельная просьба дать Илье возможность немного компенсировать вину за отсутствие в самый критический момент.        – Ну войди ты в его положение, Лизок, а? – взывала я к ее эмпатии. – Будь мудрее. Это ведь ненадолго совсем, а потом я снова пересяду к тебе. Обещаю!       Еще немного попыхтев, на мой взгляд, исключительно для порядка, та в конце концов согласилась, и я, от души ее поблагодарив и расцеловав лицо, умчалась к Илье.       Разумеется, он сдержал обещание и вопрос с местами решил. Если быть точнее, освободил нам стол, вытеснив нескольких одноклассников за соседние. Сама я застала только самый конец процесса «переселения»: а именно, кусок их разговора с Егором. Антипенко, очевидно, упрямился до последнего, ведь, по сути, мне предстояло сесть именно на его место рядом с Ильей, однако до открытой ругани или тем более рукоприкладства дело все же не дошло. Рыжий просто процедил что-то сквозь зубы – будто плюнул другу в лицо, – а потом гордо удалился.       Занимая свое новое место, я кожей чувствовала, как все на нас смотрят – еще бы, целый стол почти в самом центре помещения и только для двоих. Не уверена, что за всю историю школы хоть кому-то доставалось такая роскошь – но Илья, видимо, имел в своем классе достаточный вес, чтобы это устроить. Пусть даже это стоило ему очередного конфликта с лучшим другом. Или правильнее уже будет говорить «бывшим лучшим другом»?       – Я и не думала, что ты посадишь меня… прямо сюда, – честно призналась я.       – Ну а почему бы и нет? – как будто искренне удивился Илья.       – Ну… – я выразительно кивнула в сторону все еще полыхающего злостью Антипенко.        Парень на это только пожал плечами, а потом, накрыв мою руку своей и чуть придвинувшись, проговорил:       – Считай, это мой способ извиниться за то, что было утром, Настен. Я больше не хочу, чтобы мы с тобой расстраивали и обижали друг друга. Ты выбираешь меня, а я выбираю тебя. Идет?       О да! Разумеется, этот расклад подходил мне как нельзя лучше. Правильнее даже сказать, именно к нему я и стремилась всей душой. Осталось только как-то разобраться с хоккеем – и вообще рай наступит.       – Я всегда выбираю тебя, – заверила я Илью и крепко сжала его пальцы для значительности. – Всегда.       Все остальное в столовой было по-прежнему. Лена Чухрай в отрешенном одиночестве за помойным столом, лох-стол полным составом, Лизка осталась с теми девчонками, с которыми сидела все последние недели. А вот Алиска, Ева, Яковлева и Григорьева то и дело зыркали на нас с Ильей, явно перемывая косточки. Впрочем, что им еще оставалось? Я теперь под защитой со всех сторон. Пусть подавятся своей трусливой желчью.       Тем более что их взгляды, даже вместе взятые, ни в какое сравнение по своей озлобленности не шли с той убийственной чернотой, что плескалась в глазах Любавиной. Рыжуха буквально багровела от подавляемого импульса наброситься на меня и разорвать в клочья. Это было видно невооруженным взглядом.       – Кто такой mystrongpassword123? – вдруг снова обратил на себя мое внимание Илья. Я обернулась:       – Что? – Тема была настолько неожиданной, что я была почти уверена, что мне послышалось.        Парень сосредоточенно ковырял что-то в тарелке, не глядя на меня. Между его бровей залегла хмурая складка.        – Чувак у тебя в комментах в ТГ, – пояснил он. – Я его еще, пока был на сборах, заметил, но тогда не до этого было.        Не до… чего конкретно? Бегая взглядом по его лицу, я тщетно пыталась считать владеющие Ильей сейчас эмоции, но, возможно, из-за моих собственных выходило так себе.       – Он… просто знакомый из интернета, – максимально осторожно и размыто отозвалась я. – А что такое?       – Знакомый? – уцепился Илья за это слово. – То есть ты знаешь его лично?       – Нет, лично не знаю. Почему он вообще тебя заинтересовал?       Парень шумно вдохнул и выдохнул, а потом, видимо, плюнув на попытки зайти издалека, спросил прямо:       – Потому что немного не понял, какого черта ему можно гонять всяких придурков у тебя в комментариях, а мне нет. Почему вообще мои прямые обязанности исполняет непонятно кто?       А вот теперь его эмоция проступила ясно и выпукло, не оставляя никаких сомнений.       – Ты что, ревнуешь? – удивленно ахнула я. – К Стронгу?       – Да не в том дело, – проворчал Илья, поморщившись. – Почему мне ты запретила тебя охранять, а какой-то левый чувак делает, что хочет?       – Ну, во-первых, – теперь уже я переплела наши пальцы, потянув его на себя и заставив парня все-таки посмотреть мне в глаза, – ты меня охраняешь. Прямо сейчас. Во-вторых, ты сам только что сказал: Стронг – это левый чувак. Я не могу ему что-то запретить. Как не могу указывать остальным подписчикам, что им писать в комментах. А ты – мой парень. Я могу тебя попросить не лезть в вонючую кучу дерьма. И мне спокойнее, когда ты не связываешься с этой тупой сворой. Вот и все.       Он еще несколько секунд обиженно посопел, видимо, обдумывая мои аргументы, но потом все же сдался и кивнул:       – Ну тогда хотя бы не ставь ему так явно лайки на комментарии.        – Все-таки ревнуешь, – тихонько прыснула я.       – Ужасно, – со вздохом признался Илья, а потом крепко прижал меня к себе свободной рукой. – Даже к буковкам на экране. И вообще… – это он произнес через несколько секунд уютных обнимашек, – ты бы в принципе была с ним поосторожнее.       – В каком плане? – рассеянно уточнила я. В его руках было так тепло и спокойно, что мне сложно было сосредоточиться на чем-то еще.       – Если ты правда его не знаешь, то… он может быть кем угодно, понимаешь ведь?       – Он сказал, что живет…       Но Илья не дал мне договорить:       – Он мог сказать что угодно. Считай меня ревнивым параноиком, но это же интернет, Насть. Ты никогда не можешь быть уверена, кто говорит с тобой по ту сторону экрана. Я слышал, сейчас даже видеозвонки можно подделать, не говоря уже о голосовых – или фотографиях. Это, конечно, очень мило, что некий аноним заделался Бэтменом в твоих комментариях, но у всего должна быть причина, так? Ты уверена, что знаешь ее?       – Я… – я вспомнила о тех портретах, что присылал мне Стронг, и его объяснении, как он вообще нашел меня в глобальной сети. И несмотря на то что, на мой взгляд, история вполне имела место быть и не несла за собой никакого криминала, Илье ее я почему-то пересказывать побоялась. Как минимум, она его не убедит. Как максимум – вызовет еще больше подозрений и приведет к конфликту, потому что лично мне Стронг нравился, с ним было интересно и комфортно, а еще я совершенно точно не была дурочкой и отдавала себе полный отчет во всем, что говорю и отсылаю. Короче, чтобы не разводить бурю из ничего, пришлось просто согласиться: – Ты прав. Прости.       – Вот и умница, – Илья нежно прижался губами к моему виску, тому самому, который пострадал в драке, и прошептал: – Будь осторожна, пожалуйста. Я не смогу уследить за тобой повсюду…       Но я уже его не слушала, так как всей собой устремилась вслед за Любавиной, которая только что похлопала по плечу Макса, поднялась со своего места и подсела к Антипенко.       Столовая к этому моменту опустела уже почти что наполовину. Свободных мест за столом Антипенко и Заура было много, однако девица придвинулась к рыжему как-то подозрительно близко и что-то зашептала.       – Они давно общаются? – спросила я тихо, не сводя с парочки глаз.       – Кто? – отозвался Илья, выпуская меня из рук.       – Любавина с Антипенко.       – Ну, они вроде бы с первого класса вместе учатся. Логично, что они общаются.       М-да? А мне всегда казалось, что союз их держится исключительно из-за Зацепиной.       – А с Ковалем?       Илья легкомысленно дернул плечом:       – Не знаю. После Нового года я стал чаще их видеть вместе. – А потом залпом допил чай из своего стакана.       В моей голове слова всплыло воспоминание, в котором эти двое единодушно угорают над моей задранной юбкой. А Любавина меж тем повернула голову в сторону лох-стола и замерла. Давыдкина с Хрущом уже не было. Огарков как раз поднимался со своего места, чтобы отнести посуду и, видимо, отчалить восвояси. Но взгляд рыжухи за ним не последовал – она четко смотрела на двух оставшихся девиц: Ушакову и Хакобян.       С гулко ухающим сердцем я наблюдала, как Любавина оставляет Антипенко, а потом, огибая столы, идет прямиком к ним. Секунда – и вот она уже подсаживается к Хакобян и что-то ей говорит.       Блядь.       Осознание происходящего вылило на меня ушат ледяной воды. Живот скрутило паникой: безо всяких сомнений Любавина вышла на след. Буквально только что, прямо у меня на глазах, сопоставила все известные ей факты, еще раз сверилась с показаниями Антипенко касательно тех событий, которым не была свидетельницей лично – и ринулась в бой.        Разумеется, она догадывалась, что упала не просто так. Еще с самого начала всей этой истории знала, что ее состояние не могло быть вызвано пятью банками «Пина Колады», но доказательств, конечно же, не имела. Да и вообще так долго лежала в больнице, что вернувшись в школу обнаружила целый новый мир: где лучшую подругу отчислили, любимый человек предпочел соперницу, а один из одноклассников светил фингалами и дырами в зубном ряде так, что о ее загипсованной ноге никто и не спросил.       Конечно же, первым делом Любавина кинулась выяснять, какого черта вообще происходит. И логично начала с Макса – кто бы поступил, собственно, иначе? Потом, может быть, опросила еще кого-то. Егора, например, но, вне зависимости от того, что тот ей рассказал, этого оказалось мало. Расследование прервалось, пусть и на очень приятную рекламную паузу – месть сопернице чужими десятками рук.        Возможно, про Лену Чухрай она и вспомнила-то только потому, что я сидела с той за мусорным столом. В конце концов, вместе они никогда не учились и Любавина едва ли могла выделить ее из толпы. Скорее всего, тот же Антипенко рыжухе и пояснил, почему все ржут и чем славится Лена.        И вот Любавина уже у нее. Спрашивает об обстоятельствах инцидента с Зацепиной и совершенно вскользь и между делом – обо мне.       Что именно Лена про меня сказала?       Я без отрыва смотрела на то, каким свирепым взглядом буравит улыбающуюся Любавину Ушакова. Естественно, рыжуха ей тоже никогда не нравилась. Я наблюдала, как недовольно хмурит брови Хакобян. Хмурит, но что-то отвечает девице. Да, пожимает плечами, качает головой, но… говорит! Долго говорит, много. А лицо рыжухи тем временем проясняется.       – Ты доедать будешь? – спросил Илья как будто из соседней галактики.       – А? Нет, спасибо… – обронила я, глядя, как рыжуха чуть ли не в пояс кланяется Хакобян и с крайне довольным выражением лица покидает столовую. – Я… Ты отнеси посуду, пожалуйста, я… Мне нужно кое с кем поговорить. – И, не помня себя от страха, я ринулась в сторону мусорного стола.       Чухрай по-прежнему сидела там и копалась в телефоне. Я села напротив.       – Любавина спрашивала тебя о Хакобян? – сдержать паникующие нотки не получилось, поэтому Лена подняла на меня почти испуганный взгляд.       – Привет, – растерялась она и нервно забегала глазами по округе. – Эм… Вроде… Вроде бы спрашивала.       – Что именно она спрашивала? – уперла я руки в стол, грозно нависнув над Леной, так как прекрасно видела, что та чего-то недоговаривает.       – Спрашивала мое мнение, могла ли Хакобян оставить микрофон включенным…       Звучала она все еще как-то необычно. И глаз не поднимала, будто продолжала врать. Это вызвало во мне прилив злости:       – Дай мне точную формулировку. Как она задала вопрос?       – Она спросила, – голос Лены задрожал, а голова втянулась в плечи, – могла ли Хакобян оставить микрофон включенным осознанно.       Одно слово. Разница в одно слово – и суть переворачивается с ног на голову. Могла ли та оставить микрофон включенным? Да, конечно могла. Потому что забыла. Как забываешь, выключил ли ты свет перед уходом из дома. В этом была легенда и мое прикрытие. Все считали, что произошло ровно так.       Но слово «осознанно», добавленное в конце, это уже обвинение. Та самая невидимая, но решающая часть айсберга подозрений.       – Что ты ответила? – прошипела я.       – Сказала, что вряд ли, – Лена наконец-то подняла на меня опасливый взгляд и прошептала тихо-тихо: – Сказала, что она слишком правильная… Насть…       Мое имя сорвалось с ее губ, как маленький камушек с края обрыва, и растворилось в черной пропасти моей души.       – Я не сразу поняла, – поспешно забормотала девица. – Только потом почувствовала, что сказала что-то не то… Не смогла признаться по переписке, потому… потому что не была уверена… Прости, если сделала что-то не так.       С совершенно пустой головой я наблюдала за суетливыми, дергаными движениями Лены, с которыми она собирает со стола свои вещи и торопится сбежать.       – Теперь ясно, почему ты от меня отсела, – почти прошептала она.       Маленький камушек все же достиг дна и отозвался тихим ударом. Прямо мне в сердце.       Погоди…       – Лен, – позвала ее я, но та не остановилась, так что пришлось подняться и перерезать ей путь. – Посмотри на меня.       Чухрай подняла на меня блестящий, затравленный взгляд, который в секунду, как по волшебству усмирил и мой гнев, и мой мозг, уже было занявшийся тем, чтобы довести логическую цепочку Любавиной до конца и предсказать ее следующий шаг. Но это могло подождать еще минутку.       – Я сижу с ним, потому что люблю его и…       – Ясно, – перебила меня Лена поджав губы. – Мы не подруги. Тем более после того, что я ляпнула. Я не… не знаю, что ляпнула, но…       О господи. Бедная моя девочка. Я не это имела в виду. Не то, что его я люблю, а тебя теперь презираю и поэтому отсела. Ну что ж ты глупенькая-то какая?       Странная сила толкнула меня ей навстречу и заставила крепко обнять.       Лена была толстая и некрасивая. С вечно сальными волосами и устойчивым запахом пота на одежде. А еще я заметила, что кое-кто из оставшихся в столовой людей смотрит на нас и даже перешептывается, усмехаясь. И все равно этого не хватило, чтобы я выпустила Лену из объятий.       Смотрите-смотрите, уроды. Смейтесь.       Кем бы Чухрай ни была – презренной стукачкой, лохушкой за мусорным столом, изгоем и тупицей – однако ж, блядь, никто из вас все равно ей в подметки не годится! Потому что она оказалась чуть ли не единственным человеком, кто не бросил меня в сложный момент. Поэтому я сейчас ее обнимаю. А вы все… Все вы… нахуй можете идти, вот что!       – Мы никогда не были подругами, ты права, – согласилась я, заговорив внезапно нежно. – Но это не значит, что мы не можем дружить. Так ведь?       Я разжала объятия и заглянула Лене в лицо. Целая буря эмоций плескалась в глубине ее глаз.       – Прости, что отсела, – продолжила я мягко. – Но ведь столовой дружба не ограничивается?       – Нет, – шевельнула она одними губами и улыбнулась. Как будто смущенно.       – Все хорошо, – кивнула я, улыбаясь в ответ. – Не расстраивайся, пожалуйста. Ты не сделала ничего, что я не смогла бы исправить. Так что… побегу я, наверное, исправлять. Ладно? Не переживай только.        – Ладно, – согласилась она, и я умчалась прочь.       В черноте моей души что-то блеснуло, но у меня не было времени задерживать на этом внимание. Так что уже за порогом столовой мою голову наводнили мысли, касательно тех дел, которые точно не терпели отлагательств.       Нужно было срочно что-то предпринять и все исправить! Опередить Любавину. Подрезать на повороте…       Огаркова я отыскала чудом и уже под самый конец перемены.       Тот вальяжно и неспеша прогуливался по коридору, уставившись в телефон. Я хотела было окликнуть его, но вовремя заметила наушники. Пришлось догонять и при первой же возможности вцепиться в предплечье, чтоб остановить. Я прекрасно знала, что не имела права его трогать. И подходить не имела права. Равно как разговаривать с ним, даже смотреть на него. На все это было наложено строжайшее вето. Но земля подо мной горела, мне больше ничего не оставалось.       – Ты рассказал Соне о том, что я сделала? – выпалила я, задыхаясь, как только он вытащил один наушник и оглянулся в немалом удивлении.       – Я вроде просил тебя…       – Ты сказал или нет? – взмолилась я.       Мой отчаянный тон заставил его замолчать и свести брови. Огарков несколько секунд рассматривал меня внимательно, пристально, будто оценивал не внешнее состояние, а прислушивался к сердцебиению. Потом невыносимо медленно убрал телефон в задний карман брюк и тяжко вздохнул:       – Подробностей она не знает, – ответил он после драматической паузы. – Но в курсе, что мне известно нечто важное. Нечто такое, что доказывает ее невиновность.       – И все? – нахмурилась я. – Она поверила тебе на слово?       – Да, прикинь, так бывает между нормальными людьми. – И фыркнул. – Если это все, то я пошел.       Но я выскочила вперед него и перекрыла дорогу:       – Нет, погоди! Любавина прямо сейчас землю носом роет. И явно по мою душу. Причем идет дрянь через случай с Зацепиной и Антипенко, потому что буквально только что разговаривала с Соней! И если все так, как ты говоришь, уже к концу дня… или завтра она выйдет на тебя! А ты знаешь вообще все!       Тот смотрел на меня нечитаемым взглядом, секунду-две, а потом вскинул брови и в нетерпении покачал головой.       – И? – потребовал он продолжения, будто в самом деле не понимал, к чему я веду.       – Что будет, если она спросит тебя обо мне? – спросила я совершенно высохшими губами и голосом.       Огарков саркастично хмыкнул:       – Ты прекрасно знаешь мою позицию относительно тебя и твоих секретов. Я тебе еще в прошлый раз все прямым текстом сказал.       В висок ударило болью, которая трещинами расползлась по внутренней стороне черепа. Земля под ногами качнулась.       – Что будет, если она спросит? – зачем-то повторила я.       Огарков прожигал меня взглядом насквозь, но ответил просто и без издевок:       – Ты знаешь, что будет, Шилова.        О боже… Нет.