Антагонистка. Акт II

             – Ты этого не сделаешь, – прошептала я.       – Вот и посмотрим, – ответил Огарков, беспечно пожав плечами.       Я изо всех сил вглядывалась в его лицо, стараясь отыскать там хоть что-то: любую крохотную подсказку, которая позволила бы засомневаться в серьезности только что прозвучавшего заявления. Я совершенно искренне не могла поверить в то, что несмотря на весь тот ужас, что произошел со мной за последний месяц, злорадство Огаркова, с которым он наблюдал за разворачивающимися событиями издалека и с нескрываемым любопытством, так и не утолилось. И убеждений он своих тоже не изменил. Я смотрела на него с пытливой пристальностью, взывающей к человечности и состраданию, но не видела ничего, кроме равнодушия. Оно делало его глаза неприятно пустыми и холодными, похожими на два заиндевевших окна в заброшенном доме. Было в этом что-то пугающе садистическое, призывающее меня немедленно сбежать или атаковать первой.       – А тебе пальто твое белое, случайно, не жмет? – вскинулась я, сжимая кулаки.       – Какое еще пальто?       – То, в которое ты вырядился и ходишь теперь такой важный! Наблюдатель херов! Не жизнь живешь, а фильм смотришь как будто. И ярлыки на всех персонажей вешаешь, как десятилетка! Иван Царевич хороший, Баба Яга плохая! – это я произнесла с интонацией слабоумного. – Молодец, Кирюшенька, садись, «пять»! На черное и белое мир он поделил, поглядите на него! Эльфы и орки, ситхи и джедаи, гриффиндорцы и слизеринцы, сука! И пока одних мы жалеем, оправдывая любую сотворенную ими хуету, вторых вообще за людей не считаем, так? Не рефлексируем: зло является злом просто потому что, а значит, заслуживает семь египетских казней!       – Их десять было…       – Заткнись! – рявкнула я и на эмоциях все-таки шлепнула его по сложенным на груди рукам. – Хоть сто! Тебе-то ни одна не достанется, так? Себя-то ты, небось, на светлой стороне оставил? Зато меня готов подвергнуть каждой. А за что?       То ли мой гнев Огаркова утомил, то ли начал резонировать в нем самом – как бы то ни было, парень закатил глаза и произнес больше одного предложения:       – Ты здесь можешь хоть в штаны навалить от негодования, Шилова. Но меня это не впечатлит и уж тем более не разжалобит. То наказание, которое ты понесла, хоть и не относилось к твоим главным преступлениям, но все же было заслужено. В общем и целом, сюжетно, кармически – неважно. К тому же я сильно сомневаюсь, что вообще каждый твой грех вскроется, потому и не вижу ничего неправильного в том, чтобы перегиб в одном месте компенсировал тишину в другом. Расплатишься ты в итоге по совокупности – это меня устроит.       – А не дохуя ли ты на себя берешь, длань господня, блядь?!       – Я вообще ничего на себя не беру, – цыкнул он. – И ни в чем не участвую. Один раз только дал тебе совет, но ты не послушала. Что ж, пожинай плоды. Шилова, я не врал тебе никогда и предупреждал обо всех последствиях, включая те, которые будут прямым следствием от моих принципов. Например, принцип держать обещания, которые я даю. И я обещал, сотню раз обещал сдать тебя, если это будет выгоднее, чем держать язык за зубами. И ты вроде как даже понимающе кивала каждый раз. – А потом окинул меня недоверчивым взглядом: – Или я настолько недооценил степень твоей тупизны?       Я ушам своим не могла поверить.       – Что ж ты… за козел-то такой?       – От козы слышу, – вернул он широким жестом.       – Нет, серьезно, – покачала я головой. – Все же изменилось! Обстоятельства уже не те, что раньше! Но, несмотря ни на что, ты по-прежнему считаешь себя вправе отнять у меня последнее, что осталось, ради каких-то там своих выгод? И это я, по-твоему, злодейка? Ты чужими жизнями как в куколки играешь! Если Любавина докопается до истины, то Илья ни за что – ни за что! – не останется со мной! И… Лизка, может быть, тоже! И тогда все кончено, неужели ты не понимаешь? Начнется новый виток всеобщей ненависти, но в этот раз меня просто некому будет защитить! И ты просто позволишь этому случиться? Продолжишь наблюдать со стороны как за чем-то само собой разумеющимся? После буллинга, драки, сотрясения мозга и вот этого всего? Ты же сам… – На мгновение я споткнулась, но потом все же продолжила: – Над тобой же тоже издевались когда-то, я знаю! Неужели у тебя тогда вообще вся человечность отсохла? Ладно, я понимаю, что я фактически плоть от плоти тех мажорчиков, которые испортили тебе когда-то жизнь, но я, блядь, не они! Лично я ничего тебе не сделала! Или это неважно? Чертовы орки все на одно лицо? И потому, на твой личный взгляд, мне не хватило? Я типа… как Иисус, который должен пострадать за грехи всего человечества, чтобы расплатиться за твое сверхраздутое и сверхоскорбленное эго?! Хорошо! Охуенно! Тогда скажи, сколько еще я, по-твоему, должна вытерпеть, чтобы Твое Белопальтошество посчитало, что с меня хватит? Чтобы ты насытил, наконец, свою гребаную жажду зрелищ и сделал маленькое исключение? Твои принципы в граните, что ли, блядь, высечены?!       Признаться, я сама уже не понимала, что говорю и делаю: взываю ли к состраданию, оскорбляю ли, просто жалуюсь на судьбу? Но по мере того, как все больше предполагаемой подноготной Огаркова я вытаскивала на белый свет, тем больше убеждалась, что от настолько мелкодушного, жалкого, озлобленного на весь мир человечишки никакого сострадания добиться не получится. Этот зверь явно понимал только грубую силу – и я готова была ее применить. Была готова продолжать кричать на Огаркова, пока не докричусь. А еще угрожать, шантажировать, брать в заложники и требовать выкуп, потому что иначе потеряю все.       – Принципы, которые можно разжалобить, – возразил мне Огарков лишь на последний тезис, причем крайне прохладно, и напрочь проигнорировал все остальное, будто я промахнулась буквально в каждом своем предположении, – не принципы вовсе, а ситуативная позиция. Да, твоя карма настигла тебя, но это было ожидаемо. Я за справедливость.       – Никакая это не справедливость!!! – окончательно рассвирепела я. – Ты! Ты будешь во всем виноват! Если очередная Яковлева приложит меня головой о стену и никто этому не помешает, то все закончится очень и очень плохо! Это ты хоть понимаешь? Все, что случится со мной дальше, Огарков, будет только на твоей совести, понял? Потому что ты мог это предотвратить, но не предотвратил! И даже наоборот – поспособствовал. И никакой, слышишь, никакой отбеливатель в мире не отстирает твое долбаное пальто от моей крови!       Я взяла паузу, чтобы отдышаться и дать ему возможность высказаться, как-то отреагировать. Чтобы я смогла понять, возымела ли моя попытка напомнить молчаливому наблюдателю об ответственности, которую он тоже несет, хоть какое-то действие. Но надежды на конструктивную обратную связь не оправдались: парень разве что чуть насупился. Как о стенку горох.       – Не доводи до греха, Огарков, – зашипела я, прибегая к последнему аргументу, и уставилась на него исподлобья. – Если мне нечего будет терять, как думаешь, сколько глоток я успею перегрызть, прежде чем меня добьют? И будет ли в их числе горло твоей любимой Сонечки?       – У тебя на нее ничего нет, – констатировал очевидное тот, но как-то резко будто иголками покрылся.       А мне даже почти смешно стало. Когда я только что сыпала обвинения на его голову – Огарков даже ухом не повел, стоял просто и молчал в тряпочку. Но как только дело коснулось Хакобян, тут же и взгляд оживился, и речь вернулась, и, может быть, даже насморк вылечился. Не Соня, а волшебный подорожник какой-то – приложи и все пройдет.       – Ничего, – прыснула я в защитном рефлексе. – Ты, кажется, забыл, что информацию в качестве оружия используешь ты. Я же воюю на совершенно ином поле. Поэтому мне вообще ничего не нужно знать о Соне, чтобы, не знаю, подставить ей подножку возле лестницы. Или волосы поджечь. Лично мне хуже уже не будет, а вот тебе я отомщу.       – Это, вообще-то, преступление, – вмиг почернел тот, видимо, предположив, что я и правда могу это сделать.       – А у меня, вообще-то, отец – полковник полиции.       – Он тебя не поддержит.       – И отправит в тюрьму? – усмехнулась я зловеще. – Ты совсем дурной, что ли?       Конечно, во мне не было столько однозначной уверенности в реакции отца, сколько я пыталась продемонстрировать. Но в глубине души все-таки верила в то, что уж до такого его воспитательные меры не дойдут. Чтобы дать ход делу на собственную дочь? Перебор, наверное. Как бы то ни было, возможно, именно эта глубинная вера позволила Огаркову принять мои слова за истину, потому что черты лица его становились острее и жестче с каждой секундой.       – Ты не посмеешь, Шилова, – практически зарычал он. – Клянусь, иначе я тебя из-под земли достану. Ты этого не сделаешь.       – Вот и посмотрим, – вернула я ему его же реплику из начала разговора и гаденько ухмыльнулась.       И на этот раз ответить ему уже не дала. Что бы он ни сказал, сути это не изменило бы. Да, в его руках кнопка от детонатора, но зато к взрывчатке я только что примотала не только себя, но и самое дорогое, что у него было.       «Посмотрим, дружочек, насколько теперь будут устойчивы твои принципы», – хмыкнула я про себя, а потом, даже не стараясь его обогнуть, бортанула плечом и умчалась вперед по коридору.       Будет знать урод, с кем связываться! Хочет сделать все по справедливости? В духе своих белоснежных одеяний? Ну так пусть будет готов, что и я сыграю эту партию, надев черный плащ! А то поглядите-ка: ни жалости, ни сочувствия у него к презренной злодейке! Все в одну могилу поляжем – никого не пощажу!       Летя по коридору, я живо представляла, как пышущая гневом и чувством собственного превосходства топлю его драгоценную Хакобян головой в унитазе, а потом ей, ослабевшей и перепуганной, со злорадным хохотом отрезаю волосы прямо под корень. И прошу передать Огаркову в качестве сувенира… Никакой жалости, никакой эмпатии. Потому что если после отгремевшего буллинга у меня и был шанс начать сострадать всяким уродам и изгоям, то он официально проебан. Ведь сами изгои жалеть меня не разбежались…       Перед глазами тут же явилось воспоминание, где святоша Хакобян протягивает мне, забитой и униженной, салфетки. Я попыталась мотнуть головой, стряхнуть с себя этот образ, но он намертво приклеился к сетчатке глаза.       Нет-нет-нет, погодите. Ушакова же тогда что-то сказала, что они не по своей воле ко мне в туалет пожаловали, так? А по чьей?..       Неважно. Не по своей – это главное. Никакого порыва души и искренних намерений. Поэтому держать строй, Настя, не раскисать!       Раскисать я, конечно, не стала, но все-таки решила придумать другие варианты расправы над Хакобян, помягче. Процесс затянулся на весь следующий урок, а к его концу я была вынуждена признать, что даже козни попроще удовольствия мне не приносят. Будто бы каждый раз мне становилось… стыдно? Издеваясь над воображаемой Соней, я чувствовала ужасную несправедливость, и обида вставала в моем горле сухим комом. И все зловещие образы тут же теряли цвет, вкус и целостность, осыпаясь пепельными хлопьями куда-то вниз. Потому что она этого всего не заслужила.       Где-то за пять минут до звонка мне наконец-то пришлось признать, что толкать Хакобян с лестницы, поджигать ей волосы или просто калечить на физкультуре гребаную нимфу я не буду. Ведь потом меня банально замучает совесть. Да, безусловно, Соня была настолько хорошей девочкой-припевочкой, что аж тошнило, однако навредить кому-то вроде нее я готова не была даже из чувства мести.       Почему-то вспоминалась Зацепина. Но я постаралась вытеснить из головы ее образ с этими чистыми-пречистыми голубыми глазами как можно скорее.       – Я очень сильно тебя люблю.       Это признание вырвалось у меня из глубины души само собой, когда окоченевшее от тоски и тревоги тело немного отогрелось в объятиях Ильи, а любимый запах наполнил меня до отказа. Выдыхать больше не хотелось. Никогда. Хотелось пронести его в легких, как контрабанду, через всю жизнь.       – Очень люблю и ни о чем не жалею.        Его теплый смешок пощекотал мне волосы на макушке.       – Я тоже тебя люблю, малыш.       – Сильно? – почему-то прямо сейчас мне жизненно важно было это знать.       – Как до луны и обратно, – с нарочитой серьезностью заверил меня Илья.       – Какая жуткая банальщина, – вздохнула я.       – Хорошо, – покладисто согласился он. – Как до DX3906 и обратно. Это… ну где-то 570 световых лет.       На секунду я замерла, пытаясь понять, почему мне кажется знакомым этот набор цифр. А потом вдруг осознала:       – Ты дочитал! – Я вздернула голову, чтобы посмотреть Илье в глаза. Те щурились кошачьим самодовольством. – Ты дочитал «Задачу трех тел»!       – Недавно начал третий том, – кивнул он. – Не знаю почему, но когда я берусь за эту книжку, то чувствую, что ты рядом. Странная, но очень крепкая ассоциация. Я ее в Питере слушал между тренировками и по вечерам перед сном. Ну так что, лучше звучит? – Его улыбка стала немного лукавой и, наклонившись, он чмокнул меня в нос. – Не банально?       – Звучит лучше, чем все признания мира. – Едва справляясь с волной щемящей нежности, что сдавила мне грудь, я снова уткнулась Илье в шею. – Мое теперь даже как-то бледно выглядит на этом фоне.       «Особенно если не улавливать подтекста», – добавила я уже мысленно. Потому что и правда ни о чем не жалела. Конечно, если бы мне представилась возможность повернуть время вспять и снова оказаться в пустом школьном коридоре, залитом августовским солнцем и запахом паркетного лака, я бы обязательно попробовала действовать иначе. Как минимум, чтобы не стоять сейчас на пороге очередного испытания, которое с большой вероятностью мы с Ильей не пройдем. Но если бы никакие другие методы не возымели действия, я бы все равно вернулась к изначальному плану и повторила каждый свой мерзкий поступок до единого. Даже зная о последствиях и этой самой минуте. Потому что Илья того стоил. Он стоил вообще всего.       – Опять обжимаются, – донеслось недовольное со стороны. – Шилова!       Узнав голос этот с двух нот, я обернулась. Самоделкина стояла чуть в отдалении от нас, сложив руки на груди и смотрела на меня так, будто чего-то хотела.       – Иди-ка сюда, – озвучила она мою догадку. – Поговорить надо.       – О чем?       – Иди сюда, объясню.       Я перевела сомневающийся взгляд на Илью, и тот сцепил пальцы в замок, не позволяя вырваться из кольца его рук, даже если бы я захотела.       – Говорить можете и при мне, – сообщил он Самоделкиной со своим фирменным спокойствием. – В чем проблема-то?       – Проблема в том, что тебя это не касается, умник, – съязвила та. – Язык прикуси свой длинный и не забывай, с кем разговариваешь.       – Я и не забываю, – голос его не дрогнул, но я, уже хорошо знавшая Илью, почувствовала знакомый запах озона в воздухе.        Самоделкину он с недавних пор на дух не выносил. Их взаимная антипатия началась еще во время подготовки прошлогодних концертов, но достигла своего апогея после моего допроса и всех прочих событий, с ним связанных. Илья пусть и не считал Самоделкину напрямую виноватой в случившемся и его последствиях, но все еще при каждом удобном случае припоминал, что она тогда отмолчалась и никак меня не прикрыла. Не признала свою долю ответственности в произошедшем, ведь в конце концов это именно под ее ответственность школьникам выдавались все ключи – включая ключ от подвала. Однако во время тех разбирательств этот факт мало того, что не был поставлен ей в вину, но и вообще в целом даже не озвучивался.       – А вот вы, Марина Александровна, кажется подзабыли, кто я, – меж тем сдержанно продолжил Илья. – Но я напомню, мне несложно. Я ваш последний и единственный ведущий, который в случае необходимости сможет выйти на сцену. А еще я сын человека, купившего в начале года отличное новое оборудование для школы. Я вам не грубил, всегда помогал, чем мог, и никогда не подводил. Поэтому и к себе подобного отношения не потерплю. Если у вас есть разговор к Насте – говорите с ней при мне.       Челюсти Самоделкина стиснула так крепко, что, казалось, зубы ее вот-вот раскрошатся в мелкую пыль.       – Ты прав, – процедила она через несколько мгновений, видимо, справившись с каким-то порывом внутри себя. – Надо будет уладить это недоразумение. – А потом, будто полностью потеряв к нему интерес, обратилась исключительно ко мне: – Насть, мне нужна твоя помощь с организацией Дня святого Валентина.       Сказать, что я была удивлена, ничего не сказать.       – Мне же нельзя больше приближаться к публичным мероприятиям и мозолить глаза директору.       – А я и не прошу тебя мозолить ему глаза. Я прошу помочь со всякой мелочевкой. Распечатать, развесить, украсить. От работы в активе тебя никто не отстранял.       Признаться, я понятия не имела, как на все это реагировать. С одной стороны, та беспардонность, с которой завуч заявляла мне о своих нуждах после всего, что произошло, поражала воображение и вызывала острое желание огрызнуться и послать ее куда подальше. Но с другой – я, вообще-то, актив любила и с радостью вернула бы себе хотя бы часть тех полномочий и того веса в обществе, которые сулила мне эта работа.       – Ты не обязана соглашаться, Насть, – негромко произнес над моей головой Илья. – Ты же это понимаешь?       – Тебя, кажется, никто не спрашивал, – влезла Самоделкина.       – Марина Александровна, не надо, – попросила я ее не продлевать этот бессмысленный конфликт, тем более, что я уже знала, какое решение приму. Возможно, еще даже до того, как завуч озвучила свою просьбу, а только позвала меня по фамилии и как бы намекнула, что я нужна и незаменима. – Я помогу. Без проблем.       – Славно. Зайди тогда ко мне, когда наобнимаешься со своим… – она не договорила. Просто метнула в сторону Ильи неприязненный взгляд и, развернувшись, ушла обратно в даль коридора. А мне почему-то захотелось улыбаться.       – Ну, зачем ты с ней так? – нежно ткнулась я носом Илье в щеку.       – Да у меня от одного ее вида шерсть на загривке дыбом встает, – проворчал тот, расцепляя наконец замок из пальцев, явно считая, что угроза миновала. – Ты точно не против, малыш? Даже после всего, что она сделала? Ну или по факту не сделала? Правда хочешь работать под ее началом?       – Угу, – подумав пару секунд исключительно для порядка, кивнула я. – Не переживай. У меня черный пояс по уживчивости со всякими доминирующими токсиками.        – Ну смотри, – вздохнул он. – Подставила один раз – подставит и другой. Так что держи с ней ушки на макушке, Настен.       – Ну, кто ее знает, вдруг она исправилась.       – Вряд ли. Подобные люди так просто не меняются. Пока им все сходит с рук, им и мысли в голову не придет, что что-то не так. Им… слишком удобно и просто жить в мире, где не нужно принимать в расчет ничьи чужие интересы или желания – только свои собственные. Никто другой не страдает и не переживает, только я тут единственный, у кого есть чувства и потому только меня и надо защищать. Даже ценой всех остальных. Чтобы такие люди вообще задумались об исправлении, их должно как следует встряхнуть. Да и то – не факт, что поможет.        Эти слова отозвались во мне неприятным холодом, вновь вызвав в памяти разгневанное лицо Огаркова – и все то, что он недавно мне сказал. Надо полагать, рассуждал он примерно так же.        – Ну, я дам ей шанс, – упавшим голосом произнесла я, изо всех сил сопротивляясь тревожным мыслям, стремительно заполонившим мою голову. – Людям ведь нужно давать шанс исправиться, да?       – Наверное.       С этих самых пор я клятвенно пообещала себе провести с Ильей так много времени, как только смогу. Чтобы собрать каждый из наших мгновений, как драгоценные камушки, и пересчитывать их потом на ладошке, когда все кончится. Если все кончится.        Вдруг любовь к Хакобян и правда занимает в сердце Огаркова больше места, чем ненависть ко мне? Вдруг эта девица и ее безопасность значит для него все-таки больше, чем все данные им обещания вместе взятые? Вдруг он действительно считает меня настолько первосортной дрянью, чтобы не сомневаться в моей клятве навредить ей – и не станет рисковать. Тогда все еще может обойтись.       Каждый последующий день, в который Любавина не нападала, я считала благословением. Илья по-прежнему продолжал встречать меня с трамвая, охранять на переменах и в столовой, а еще провожать после уроков на остановку. Один раз серьезно прижал зарвавшихся младшеклассников, которые снова пытались задрать мне юбку. А еще, кажется, провел разъяснительную работу с каждым старшаком, кто точил на меня зуб – ну или, по крайней мере, создавалось такое впечатление, потому что уже к концу недели я заметила, что никто из парней на меня даже глаз больше не поднимает, когда я нахожусь в обществе Ильи, а девицы, хоть и зыркают, но вообще ничего не говорят.       «К Шиловой приближаться нельзя», – так однажды сказал Саша Давыдкин Хрущу, который попытался сесть на свое законное место рядом со мной на уроке английского языка. И в тоне его было столько преувеличенной важности, будто он повторил какой-то модный слоган. По обреченному вздоху пересаживающегося Никиты Сергеевича и ухмылке Огаркова я поняла, что оба в курсе нового тренда.       Я понятия не имела, как Илье удалось это провернуть, но чувство было такое, будто я снова оказалась в прозрачном пузыре, в который допускалась одна только Лизка, и снова могла свободно передвигаться по школе, не озираясь по сторонам. Ощущение это было столь же приятное, сколько и тягуче тоскливое, потому что я знала, что уже очень скоро эти незримые, но очень теплые, оберегающие объятия спадут с моих плеч навсегда. Робким угольком во мне мерцала надежда, что нам с Ильей все-таки удастся провести День святого Валентина вместе, так как на днях он сказал, что придумал нечто особенное. И мне очень хотелось узнать что.       Мне очень хотелось успеть узнать.       – Ты останешься со мной, если все снова станет очень плохо? – спросила я как-то Лизку, спускаясь в столовую.       Та нахмурилась:       – Конечно. А почему все снова должно стать плохо?       Но я не нашлась с ответом и сделала вид, что отвлеклась на поднимающуюся навстречу стайку младшеклассниц, которые так активно что-то обсуждали, что никак не могли позволить себе идти цепочкой, а заняли в шеренгу почти все пространство.       – Жирная, что ли? – возмутилась та, которую мне пришлось не слишком ласково отпихнуть в сторону.       – А ты бессмертная дохуя?       – О, это ж Шилова! – воскликнула ее подружка. – Не трогай ее, Варь, она зашкваренная.       – И этим ртом ты целуешь свою мать? – вклинилась вдруг Лизка. – Зашкваренная! Знаешь хоть, что это слово означает, мелюзга?       – Пошла в жопу! – высунула язык та и ускакала вверх под шкодливый смех остальных подружек.       – Вот и поговорили, – буркнула я, цепляя пыхтящую от возмущения Лизку под локоть и уводя ее вниз.       – Что за молодежь вообще пошла? Ведут себя как фудкортные.       – Может, это они и есть. Нафиг связываться.       – Не, Мэй Нюй, ты слыхала вообще аргументацию? Пошла в жопу! Я валяюсь.       Лизка продолжала бухтеть до самого первого этажа, причем так забавно, что я в конце концов не выдержала и засмеялась:       – Уже вижу тебя лет через пятьдесят на лавочке у какого-нибудь подъезда.       Та призадумалась, очевидно, воображая эту картинку в красках.       – Звучит как план. Но только если ты будешь сидеть рядом.       – Заметано, – охотно кивнула я. – Наркоманы!       – Проститутки! – вторила мне Лизка, и мы разразились смехом, а в следующую секунду я заметила укоряющий взгляд Ушаковой, которая на пару с Хакобян пыталась протиснуться в двери столовой. И этот взгляд напомнил мне кое о чем.       – Погоди. – Я отпустила локоть все еще хихикающей Лизки и направилась прямиком к Майе. Глаза той в испуге округлились.       – Привет. Есть минутка?       Девица набычилась и крепче вцепилась в руку своей подружки.       – Чего тебе?       – Хотела спросить кое о чем. Отойдем? Можем все втроем, если тет-а-тет боишься.       Та покусала губы в нерешительности, но после ободряющего Сониного кивка согласилась.       – И ничего я тебя не боюсь.       – Вот и славно. Слушай, – начала я, когда Ушакова наконец-то определила максимальное безопасное расстояние, на которое была готова отойти от Хакобян и других людей, чтобы остаться со мной якобы наедине. Получилось метра три. – Помнишь, когда вы с Соней… ну… Короче, когда вы спугнули Яковлеву и остальных из туалета и помогли мне, ты сказала, что это не ваша инициатива, помнишь?       Та кивнула.       – Что ты имела в виду?       – Что нас попросили помочь тебе.       – Кто?       Ушакова стрельнула глазами мне за спину, где, очевидно, остановилась Лизка, дожидаясь нас, и я уже подумала, что речь сейчас пойдет именно о ней. Дескать, это она заметила, что Алиска с Евой пошли за мной в туалет, но, так как сама берегла амплуа оскорбленной гордости, не стала влезать в конфликт и попросила позаботиться обо мне других людей. Образ двух сварливых бабулечек на скамейке в моем воображении стал ярче.       – Лена Чухрай. – И снова потускнел.       – Лена?       – Да. Сама струсила, наверное, не знаю, и попросила нас. Чтоб ты знала, я была против и не хотела связываться с этими… подругами твоими. Но Соня заставила меня.       – Ясно, – обронила я, теряя к девице всякий интерес. – Спасибо.       Ничего себе. Вот это прям… ничего себе! То есть, получается, Лена тихонечко присматривала за мной все то время, пока подчеркнуто игнорировала меня за мусорным столом? Несмотря на все свои язвительные замечания и заявления о том, что мы не подруги? Одуреть.       – О чем вы говорили? – поинтересовалась Лизка, когда я вернулась к ней и присоединилась к толкучке на вход в столовую.       – Да так… – поразительное открытие все никак не отпускало мои мысли. – Слушай, Лизок, а как ты смотришь на то, чтобы через… какое-то время… полагаю, недолгое, я подсела за стол к тебе и девчонкам?       – Очень положительно смотрю. Решила отсесть от Казанцева?       – Просто… думаю, что рано или поздно это придется сделать, – уклончиво ответила я. – Только я приду не одна.       – А с кем? – нахмурилась Лизка и наконец-то протиснулась в дверь, втащив меня за руку следом.       – С Леной.       – Какой Леной, – продолжала тащить она меня на буксире.       – С Чухрай.       – Чего? – Лизка аж затормозила от неожиданности и обернулась. – Нахрена?       – Ну… тебе не кажется, что стремно, что она там одна? – Я кивнула в сторону мусорного стола, за которым спиной ко всем сидела Чухрай и по своему обыкновению пялилась в телефон.       Лизка тоже поизучала ее пару секунд взглядом, потом посмотрела на девчонок за тем столом, где теперь сидела сама, и наконец вздохнула:       – Во-первых, уверена, они не захотят видеть Чухрай у себя за столом и знать, что она слушает все разговоры. Во-вторых, я сама не горю желанием… эм… сидеть с кем-то вроде нее.       Сделанная пауза не оставляла никаких сомнений, что Лизка выбрала слово «сидеть», чтобы не говорить «водиться», и тем самым перечеркнула всякую возможность помирить между собой два мира: тот, где я хотела бы быть, и тот, где неизбежно окажусь вскоре. Именно в этот момент я поняла, что, когда пробьет час и я вернусь за мусорный стол, она к нам с Леной не пересядет. Даже в качестве поддержки. И мы так и останемся там с ней вдвоем до самого конца школы.       Что ж, не самая плохая компания, да? Когда оберегающий пузырь Ильи лопнет, я буду присматривать за Леной, а та за мной. Глядишь, потихоньку дотянем лямку.       Но мне все равно стало так обидно – за Лену, за себя, – что захотелось поскорее закончить с этим разговором.       – Ладно, я поняла. – Я направилась в сторону Ильи, который, кажется, уже давно сидел за нашим столом и не начинал есть без меня.       – Эй, Мэй Нюй, все нормально?       – Да, просто… Илья ждет, – отмахнулась я и поспешила к нему.       Больше мы с Лизкой на эту тему не общались. Остаток перемены я провела с Ильей, а потом получила сообщение от Самоделкиной, в котором та просила меня зайти к ней, и потерялась с концами.       Возвращаясь из кабинета завуча перед самым последним уроком, я полностью погрузилась в собственные мысли, занятые приятными хлопотами: все же организация акций, мероприятий и всяких праздников была моей сильной стороной, которая позволяла чувствовать себя важной, значимой и все контролирующей и, как следствие, поднимала настроение. Чего нельзя было сказать о Самоделкиной, которую, наоборот, обрадовала скорее возможность спихнуть на меня очередные свои заботы. Обычно в школе на День святого Валентина работала только почта и кое-где украшались коридоры, но даже этих мелочей было достаточно, чтобы привести завуча в состояние оленихи, бегущей через горящий лес. Но лично я не парилась и внезапное пожелание директора оформить в этом году еще и входную группу приняла благосклонно. Осталось только разжиться парочкой помощников…       Шаг мой остановила до ледяной дрожи занимательная картина.       В дверях кабинета английского стояла Любавина и кого-то ждала. А уже через секунду к ней вышел Огарков. И в этот момент у меня еще и дыханием с сердцебиением остановились.       Все мое существо превратилось в один большой локатор, настроившийся воспринимать если не разговор, то хотя бы язык жестов и мимику. Я видела, как, переминаясь с ноги на ногу, Любавина что-то торопливо вещает Огаркову. Тот смотрит на нее почти мрачно, но с явным превосходством не только со стороны собственного роста, но и личностной значимости. Однако ж, в конце весьма длинного монолога девицы кивает и что-то говорит. Та чуть ли не подпрыгивает от радости, но я не успеваю в полной мере осознать, что только что произошло, так как Огарков вдруг поднимает взгляд и смотрит прямо на меня. Смотри секунду, две, три. Очень серьезно, задумчиво, чуть ли не вглубь себя – а потом снова говорит. Говорит, глядя мне в глаза.       Я не знаю, что это. Силюсь прочитать по губам или обнаружить на его лице бегущую строку с подсвеченными репликами, но единственное, что понимаю – это то, что мне ужасно страшно. Зябко до костей.       Любавина вдруг вскидывается. Вспыхивает вся, дергается, будто ее ударили электрошокером – а потом заламывает руки, вопит: «Охуел, что ли?» – и уходит. Огарков провожает ее гаденькой улыбочкой и, больше не глядя ни на кого, возвращается в класс.       Единственное предположение, которое приходит мне в голову за время всего последующего урока, это то, что он, как всегда, предложил сделку. А еще заломил такую цену, которую Любавина оказалась не готова платить. Но почему? Неужели внял моим словам и убоялся угроз? Или же просто рассудил, что за ту информацию, которую у него, безо всяких сомнений, выспрашивала Любавина, можно слупить настолько крупный гешефт, чтобы потом, как в фильмах про грабителей банков, вообще отойти от дел и уехать заниматься условным яхтингом на условных Карибах? На что правда он рассчитывал?       Так и не придя ни к какому выводу, я решила все-таки отловить Огаркова после урока и проверить, какая из моих догадок верна. С многострадальной молнией на своем рюкзаке он, как всегда, возился долго, поэтому мне удалось поймать его на выходе из кабинета, когда остальные одноклассники уже ушли, и перегородить собой дверной проем. Парень с выразительной обреченностью возвел глаза к небу, но все же остановился.       – О чем вы говорили? – не стала ходить вокруг да около я.       – С Любавиной? Обсуждали, как ты заебала.       – Я серьезно.       – Ты очень-очень серьезно заебала, Шилова.       – Огарков! – и аж топнула ногой от возмущения.       Он протяжно вздохнул и покачал головой:       – Все, как ты говорила. Она спрашивала меня про Егора и тот случай с микрофоном. Я сказал, что информация есть, но намекать на какие-то суперзнания не стал. – И как-то простодушно пожал плечами. – Цену предложил, конечно же, конскую.       Я почувствовала, как огромная глыба падает с моих плеч: Любавина не может расплатиться. Об этом и только об этом могла говорить та ее реакция в коридоре, когда она чуть из штанов не выпрыгнула от негодования и злобы. Мне даже любопытно стало, о чем именно он ее попросил.       – А что за цена?       Тот усмехнулся и цыкнул:       – Уж что-что, а это точно не твоего ума дело. – Он попытался меня обойти, очевидно, посчитав наш разговор исчерпанным, я уступила дорогу, но из груди моей практически помимо воли вырвалось искреннее:       – Все равно спасибо, – и будто по затылку Огаркова ударило.       Тот медленно-медленно развернулся с таким выражением лица, будто я только что его матом покрыла, а не поблагодарила.       – Думаешь, я это ради тебя постарался? – съязвил он, складывая руки на груди. – Думаешь, мне есть до тебя какое-то дело? Да, я повысил ставки и решил испытать твою удачу. Но если Любавина все же согласится, то сделка состоится, не сомневайся.       Конечно же, всю мою благодарность как ветром сдуло. Так что я последовала примеру Огаркова и, также сложив руки, набычилась:       – Я думаю, что ты просто за Хакобян испугался, но… – я хотела было продолжить, мол, не дура, но и страх его что-то не слишком велик, раз он не только мою удачу решил испытывать, но и Сонину заодно – ведь мы якобы в одной связке. Однако Огарков отрицательно мотнул головой, и я осеклась:       – Не испугался я за нее. Если ты погоришь с Любавиной, то моей заботой будет всего-навсего проследить, чтобы погорела ты до конца и уже не добралась до Сони ни при каких обстоятельствах. Так что, скорее всего, еще и бензинчика подолью. Например, возьму и, кроме информации о случае с микрофоном, выдам все подробности о ее падении с лестницы. А потом сверху присыплю все твоими злодейскими планами по завоеванию Казанцева. Переписки солью, например, наши с тобой. Как думаешь, впечатлит его? Быстро с завалами разгребешься? Останется на Соню время?       И пусть отношения наши с Огарковым давно уже не были хоть сколько-нибудь приятельскими, выслушивать подтверждение его крайней неприязни ко мне от раза к разу легче не становилось.       – Справедливо, – призналась я, прекрасно понимая, что ответный шаг Огаркова в этой партии и не мог быть другим. – А ты когда-нибудь задумывался, в чем разница между справедливостью и жестокостью?       Тот недоумевающе покачал головой и окинул рыщущим взглядом окружающее нас пространство.       – В сострадании? – предположил он наконец. – В любви?       – Именно.       – Мне не за что тебя любить, Шилова.       – Но и не любить не за что. Я никогда не причиняла зла ни тебе, ни твоим близким.       – Ты угрожаешь Соне.       – Да ничего я ей не сделаю, – цыкнула я: слабая надежда на то, что если вскрыть Огаркову все карты, то он, может быть, передумает, стала моим последним пристанищем.       Но тот лишь сощурил глаза и прошипел:       – Даже не думай, что я тебе поверю и рискну благополучием Сони. Она хороший человек, и я не позволю кому-то вроде тебя причинить ей вред.       – Да неужели? – прыснула я стремительно поднявшейся к горлу досадой. – А во мне, по-твоему, совсем положительных качеств нет?       Вопрос этот был, скорее, чисто формальным, заданным ради того, чтобы хоть как-то Огаркову возразить, но тот внезапно задумался.       – Есть, – признался он будто нехотя. – Бывали проблески, насколько я помню. Но все эти редкие плюсы твоей личности… Они…       – Их недостаточно, да? – перебила я, кисло усмехнувшись. – Нечего тут спасать, ты прав. Туши свет, бросай гранату и вали. Соню только не забудь прихватить, чтоб ее моими помоями не забрызгало.       Повисла продолжительная пауза. Огарков разглядывал меня с настолько сложным смешением чувств, что мне от этого стало страшно неуютно. И я уже готова была огрызнуться, дескать, чего вылупился… но парень внезапно произнес чуть ли не нараспев, словно мысль, к которой он пришел за это время, оказалась настолько оглушительной и веской, что не смогла остаться неозвученной:       – А если в Содоме будет только десять праведников, уничтожишь ли ты этот город?..       – Чего? – нахмурилась я, ни черта не поняв.       Тот тускло улыбнулся и качнул головой:       – Забей.       Мне ничего не оставалось, кроме как последовать его совету. Потому что чем дальше заходил наш разговор, тем меньше мне хотелось лезть Огаркову в голову, чтобы выяснять, о чем именно он там думает. И уж тем более – что думает обо мне.       Дома я, разумеется, загуглила ту странную фразу про праведников и Содом. Оказалось, что это цитата из Книги Бытия, что показалось мне столь же ожидаемым для репертуара Огаркова, сколько и пошлым. В упомянутом им библейском сюжете Авраам уговаривает Бога не губить Содом, и тот соглашается, если в городе отыщется хотя бы десять праведников. Сперва меня эта новость обнадежила: возможно, гиперраздутое ЧСВ Огаркова позволит этому прыщавому божеству смилостивиться над рассадником греха и порока в моем лице? Но потом я вспомнила, что Содом Бог все-таки разрушил, и, метафорически выражаясь, вернулась в русло атеизма.       Глупо было, в самом деле, предполагать, что он передумает. И еще глупее, наверное, было говорить Огаркову, что ничего я с Соней делать не собираюсь. Ведь он же явно принял это на личный счет. Мол, запугал и напророчил страшного будущего – и я пасанула. Не по каким-то личным причинам, а исключительно его стараниями. Так что нет, бомба, которую я заложила в самом начале, продолжала тикать у меня под ребрами и вела обратный отсчет.       И все же, как я морально ни готовилась к тому, что неизбежно должно было произойти, а хладнокровно встретить свою судьбу, причем уже следующим утром, не смогла.       Я как раз выходила из отсека раздевалки своего класса, как увидела Любавину, стоящую возле Огаркова. Тот был еще в пуховике, так как, очевидно, только пришел, а рыжуха уже схватила его и отволокла в сторону ото всех.       Я сделала шаг назад и попыталась слиться с куртками, внимательно наблюдая за происходящим. А еще благодаря одной лишь силе воли не падала в обморок от внутреннего перенапряжения.       Любавина казалась решительной, и даже раздраженной, но щеки ее заливал яркий румянец – безо всякого сомнения, что бы ни запросил от нее Огарков, девица отрывала это от себя с мясом. И тот, казалось, был поражен ее самоотверженностью не меньше.       – Ты готова? – Илья загородил их от меня своим телом, встав в дверном проеме.       Я подняла на него глаза и поняла, что вот-вот расплачусь.       Она согласилась.       Любавина согласилась, потому что ненавидела меня до зубовного скрежета. Настолько, что готова была заплатить самую высокую цену, лишь бы уничтожить. Лишь бы разлучить меня с Ильей.       – Поцелуй меня, – попросила я жалобно, чувствуя, как сердце мое раздулось до огромных размеров и стучало буквально в горле.       – Что? – удивленно вскинул брови парень и даже чуть дернулся.       – Ты слышал.        Я хотела его всего, целиком. Немедленно. Завладеть каждой частичкой его сердца и души, привязать к себе намертво, чтобы ни одна новость обо мне, ни один мой прошлый или будущий поступок не смогли порвать цепь и позволить Илье сбежать.       – Прямо здесь? – неловко улыбнулся парень, явно пока не считывая нюансов моего настроения. – А если кто-то из учителей увидит? Самоделкина, например, опять ворчать начнет?       – Нахрен ее. Всех нахрен! – Я схватила его за отвороты рубашки и, привстав на цыпочки, пылко прижалась своими губами к его. Илья сомневался еще секунду, но потом все же ответил: перехватил меня за талию и углубил поцелуй, разгоняя мое и так бешено клокочущее сердце до максимума. А потом чуть наступил вперед и, втолкнув меня обратно в раздевалку, притопил в чужих шуршащих куртках.       Но этого мне было уже мало. Поцелуй – даже такой страстный – уже не мог насытить того внезапного голода, той неудержимой паники, что подчистую выжигали меня изнутри. Нет, сейчас я была готова буквально Илью сожрать. Отрывать от него по кусочку и глотать, ощущая, как он теплой тяжестью оседает у меня в желудке. Расщепляется на атомы, встраивается в мое собственное тело на клеточном уровне и только так остается со мной навсегда.       Реагируя на мою пылкость, Илья тоже впервые за долгое время ощутимо дал себе волю – руки его спустились ниже, сжимая мои ягодицы сквозь ткань школьной юбки, а губы стали жестче и требовательнее. Что тут же подтолкнуло меня к следующей мысли: если достаточно распалить Илью, чтобы это уже он меня сожрал, я тоже буду не против.       Судорожно проведя ладонями от его плеч по груди вниз, я зацепилась пальцами за ремень его брюк, и тут парень зашипел сквозь поцелуй:       – Тише, малыш, эй… Тормози. – Он попытался отстраниться, но я не дала.       – Я люблю тебя. Люблю. Люблю…       Илья хмыкнул и, еще раз от души пройдясь руками по моим бедрам, все же выпрямился. Заметно, что не без труда.       – Не хочу жаловаться, но ты прям зачастила с признаниями в последнее время. Все нормально? – Все еще немного сбивчиво дыша, он подцепил пальцем мой подбородок и внимательно всмотрелся в лицо. – Насть, ты же… сказала бы мне, если бы что-то было не так, правда?       Лгать под прицелом этих внимательных, темных, но невероятно теплых глаз с каждым разом становилось все сложнее. Может, и к лучшему, что сейчас мне придется сделать это в самый последний раз:       – Конечно.         Морщинка между его нахмурившихся бровей разгладилась:       – Хорошо. А теперь иди на урок, искусительница.        – Ты… со мной не пойдешь?       – Мне… нужна минутка. – Илья неловко улыбнулся. – Чтобы… ну… в себя прийти.       Я не сразу поняла, о чем речь, а когда до меня дошло, щеки мои опалило румянцем.       – Прости, – неловко прошептала я.       – Нормально все. Просто… когда ты такая, я вообще не могу это контролировать. Естественная реакция организма, знаешь ли.       – Ладно, я… в общем, я пойду. – Все еще продолжая краснеть, я торопливо выскочила из раздевалки.       Огарков в итоге опоздал на урок минут на пятнадцать.       С учителем он поздоровался так, будто рассеянно выронил что-то. Чуть замешкался на пороге, не извинился, не ответил на едкий комментарий математички и просто молча прошел на свое место. Признаков жизни больше не подавал.       Я за все это время не обернулась ни разу.       Не то чтобы мне было плевать на исход их разговора с Любавиной – нет. Но, наверное, мне просто не хотелось видеть в глазах Огаркова ответ на свой незаданный вопрос раньше времени. Потому что в противном случае мой худший кошмар начал бы сбываться в ту же секунду. А так… можно было еще подышать и послушать несказанно увлекательный бубнеж по теме урока.       Я не посмотрела на Огаркова и после звонка. Просто спокойно собрала вещи в сумку, поднялась со своего места и, перебрасываясь дежурными фразами с Лизкой, двинулась к выходу. Как вдруг руку мою обожгло.       – Погоди, – раздался за спиной голос, простреливший меня вдоль позвоночника.       Я почувствовала, как в секунду окаменела каждая мышца в моем теле, как на коже высыпал табун мурашек, и, затаив дыхание, оглянулась.       Огарков крепко держал меня за предплечье. Ладонь его была ледяной, а во взгляде читалось нешуточное беспокойство. Мы несколько секунд смотрели друг другу в глаза, не произнося ни слова и не двигаясь, а потом парень вдруг решительно свел брови и кивнул сам себе:       – Нам надо поговорить, – заявил он и поволок меня куда-то.       – Эй! Что случилось? – воскликнула Лизка, оставаясь далеко позади.       Отвечать ей никто не собирался. Я следовала за Огарковым, едва ощущая собственные ноги. На этом буксире парень оттащил меня в самый дальний и темный угол на этаже, резко дернул за руку, крутанул и практически впечатал в стену. А потом встал так, чтобы загородить от возможных посторонних глаз и вместе с тем окончательно погрузить во тьму.       – Я все ей рассказал, – добил он меня сходу. – И про Антипенко, и про ее падение с...       Руку мою обожгло, а лицо Огаркова по инерции отвернул удар пощечины. На щеке его тут же загорелся отпечаток моей ладони.       – Ублюдок! – выплюнула я, чувствуя, как по лицу побежали горячие слезы обиды. – Какое же ты ничтожество, Огарков! Тварь, мерзкая законченная тварь! Как ты посмел?! Кто тебе разрешил так… Ты… Ты… – я внезапно задохнулась от переполняющих эмоций и схватилась за голову.       Внутри нее закипало и громко булькало, угрожая вот-вот сорвать крышку и ошпарить все вокруг.       – В принципе, заслужил, – холодно, будто в пику моей агонии, проговорил тот, а потом жестко схватил меня за плечи и встряхнул, сбивая накатывающую истерику. – А теперь слушай меня сюда, Шилова. У тебя мало времени. Чем быстрее ты придешь в себя, тем больше у тебя шансов все разрулить.       Я подняла на него мутный от слез взгляд и громко шмыгнула носом, стараясь уловить смысл его слов сквозь нестерпимый шум в голове.       – Я могу дать тебе контроружие, – продолжал он запальчиво. – Прямо сейчас. Первая перемена длится всего десять минут, но, если поторопишься, может, успеешь.       – Что? – от растерянности и непонимания, у меня даже слезы подступать перестали. – Какое контроружие?       Лицо его просветлело, словно парень всерьез обрадовался тому, как быстро я собралась в кучу. Дальше он заговорил совсем без пауз:       – Помнишь, я как-то говорил тебе, что знаю о Любавиной кое-что? Некий, как ты тогда выразилась, зашквар. Ну так вот: я добыл неопровержимые доказательства. В обмен на информацию о тебе. И готов предоставить тебе этот козырь. Если быстро и грамотно разыграешь его, пригрозишь Любавиной выдать ее секрет – даю руку на отсечение, она не станет тебя сдавать.       По мере его речи мне становилось чуть легче, будто где-то на горизонте забрезжил свет, давая надежду, что непроглядная, полная ужасов ночь может скоро закончиться. Но оставалось одно «но»:       – А что взамен? – спросила я, прекрасно понимая, что просто так Огарков мне свое оружие не отдаст.       Кажется, моя сообразительность его даже развеселила, потому что уголки его губ на мгновение дернулись. Однако дальнейшее он произнес все так же серьезно:       – Выполнишь мое желание.       – Какое? – ошалела я, отчетливо различая лукавый блеск в его глазах.       – Потом скажу.       Совершенно точно: он надувал меня. Прямо сейчас подводил к какому-то краю, предварительно надев мне черную повязку на глаза, и говорил: «Прыгай. Может быть, там невысоко». Что ж ты за человек-то такой, Огарков?       – Мне нужно знать сейчас.       – Сейчас тебе нужно опередить Любавину и выжить, – возразил он, отпуская мои плечи и чуть отстраняясь. – На что ты готова ради этого?       Действительно, на что? Что бы там ни добыл Огарков, оно было достаточно веским предметом шантажа, чтобы задушить в Любавиной безграничную, плотоядную жажду сжить меня со свету. Готова ли я была ответить ей столь же высокой ставкой, чтобы остановить? Согласиться выполнить абсолютно любое – наверняка гнусное, грязное, отвратительное – желание этого хитрожопого торгаша чужими слабостями, лишь бы остаться жить?       Нет, не так: чтобы остаться с Ильей.       – Я согласна.       На губах Огаркова расцвела широкая улыбка Мефистофеля, от которой в животе моем болезненно скрутило.       Он выудил из кармана брюк телефон и сделал несколько быстрых тапов. Через секунду мой мобильник оповестил о пришедшем сообщении. Я тут же полезла смотреть, что там.       От Огаркова в телеге висело три фотографии, присмотревшись к которым, я чуть челюсть на пол не уронила.       – Мы сделали это сегодня утром, – пояснил он, наблюдая за тем, как все шире округляются мои глаза.       На первом фото была Любавина в полный рост. Она стояла на фоне кафеля, причем явно из женского туалета, вся ссутуленная и с затравленным взглядом. А еще со спущенными до колена штанами. С бедрами ее было что-то не так, но разглядеть подробности было решительно невозможно.       – Смотри следующую, – подсказал Огарков.       Я последовала его совету – и громко охнула.       На фото было изображено левое бедро рыжухи, его внутренняя сторона, будто бы в сетку затянутое тонкими белыми шрамами. От кромки трусиков до самого колена. Кое-где наблюдались свежие, чуть покрытые коркой. Все это буквально кричало об очевидном факте:       – Она себя режет, – прошептала я внезапно испарившимся голосом.       – Приглядись, – вторил мне Огарков так же тихо.       Я увеличила фото еще немного и увидела отчетливую розоватую надпись: «Глеб». Кажется, шрам был выпуклым – настолько яростно девица выскабливала когда-то на себе это имя.       Тут же вспомнилось откровение Зацепиной о мальчике, который отшил Любавину, заявив, что влюблен в меня.       – Пиздец какой-то, – выдохнула я, подняв на Огаркова растерянный взгляд.       – Это еще не пиздец. Следующую смотри.       И он оказался прав. На внутренней стороне правого бедра было больше, намного больше свежих порезов. Они как черточки прожитых дней на стене, как засечки на дереве, как рисочки на шкале – бежали стройной дорожкой вниз, доказывая всю глубину и ужас душевного раздрая своей носительницы. Кровавый, безжалостный мрак ее ненависти к себе.       И самым чудовищным в этом все было свежее, вскрытое поверх уже явно заживших шрамов имя «Илья». С маниакальной настойчивостью Любавина снова и снова распарывала кожу, обновляя ту рану, которая затягивалась на ее теле явно быстрее, чем на ее сердце.       – Как ты…?       – Как я узнал? – перебил меня Огарков. – Соня сказала. Классе в восьмом она случайно заглянула в кабинку туалета, которую Яна, видимо, думала, что закрыла. Соня сказала, что все случилось очень быстро, и она не уверена в том, что видела, но… – Он развел руками и выразительно вздохнул.       А я зачем-то начала припоминать, а видела ли вообще когда-нибудь Любавину в короткой юбке или шортах. Кажется, нет. Что, впрочем, не мудрено.       – До конца перемены четыре минуты, Шилова, – снова одернул меня Огарков, возвращая к реальности и вообще не давая времени прийти в себя и хоть как-то отрефлексировать увиденное. – Нам нужно поторопиться.       Я знала, где был следующий урок у десятого «а», так что полетела туда незамедлительно, отчаянно молясь про себя, чтобы рыжуха еще не успела рассказать обо всем Илье. Или кому угодно еще. Огарков зачем-то последовал за мной. Он хоть и не шел рука об руку, но держался на несколько шагов позади. Но по мере моего приближения к крылу с кабинетом физики почему-то отстал. Впрочем, мне было не до него и не до его мотивов засвидетельствовать процесс переговоров лично.       Физик, как всегда, никого в класс до звонка не пускал, так что десятый «а» полным составом догуливал последние минуты перемены. Я пробежалась торопливым взглядом по головам и выцепила Любавину, тяжело опирающуюся на трость. Девица стояла рядом с Антипенко и о чем-то с ним разговаривала. Илья с Зауром и еще какими-то парнями стояли вообще в другой стороне.       К сердцу моему подкатила горячая волна, а волосы встали дыбом: нет, не рассказывай ничего Антипенко!       – Надо поговорить, отойдем? – влетела я между ними и обратилась к Любавиной совершенно запыхавшимся голосом и, скорее всего, с безуминкой в глазах.       Девица сперва округлила глаза, явно удивившись такому внезапному появлению, а потом гордо вздернула нос и отмахнулась:       – Не буду я с тобой ни о чем говорить. Вали отсюда.       – Да? – оскалилась я, подавляя желание вцепиться ей зубами в горло, и сунула ей в морду телефон с третьей фотографией на экране. – А мне кажется, ты пойдешь со мной куда угодно, сука. Как миленькая.       Я видела, как зрачки Любавиной расширяются. Как с лица ее отливает весь цвет, а всегда накрашенные губы поджимаются в ломаной линии. И вся она становится будто чуть прозрачнее и бесцветнее.       Наблюдать за тем, как от образа девицы отваливается нахальство и спесь, подобно кускам мокрой штукатурки, было несказанно приятно. Это чувство позволило мне перестать дергаться и, откинув с лица выбившиеся пряди и расправив плечи, двинуться в сторону главного коридора.       Я не оборачивалась, но не сомневалась ни на секунду, что Любавина послушно ковыляет за мной, как хромой щеночек на поводочке. То-то же.       Однако, едва успели мы скрыться за поворотом, как меня сперва очень грубо швырнули в стену, а потом, стиснув лицо в когтистых пальцах, заставили смотреть в глаза:       – Откуда у тебя эти фотки? – шипела гарпия так озлобленно, что чуть ли не слюной брызгала.       Но на меня это впечатления особо не произвело и лишь заставило разозлиться в ответ.       – Скачала с сайта твоего фан-клуба! – плюнула я, отталкивая ее от себя и шлепая по той руке, что сжимала мой подбородок. – Краска для волос тебе совсем, что ли, мозг разъела?       Любавина сделала неловкий шаг назад и практически воткнула трость в пол, чтобы удержать равновесие. Потом медленно выпрямилась и снова приняла гордый вид.       – Что ты сделала, чтобы достать их? Отсосала ему? – язвила она. – Или что похуже?       Мне вдруг стало не по себе от мелькнувшей перед внутренним взором картинки. В самом деле, какое немыслимое желание я должна буду выполнить в обмен на такую услугу? Думать об этом сейчас, правда, очень не хотелось.       – Обещала дать домашку списать. Ты и твоя личная жизнь, знаешь ли, стоит недорого.       Та опасно сверкнула глазами, но прокомментировать это не успела, так как я продолжила:       – Нет, серьезно, рыжая, на что ты рассчитываешь? Сдать меня с потрохами, отвадить от меня Илью и заполучить его себе? Он не любит тебя. И никогда не любил.       – Как и тебя, – вернула она мне едко. – Он не знает тебя настоящую. И если питает какие-то чувства, то к придуманной, несуществующей Насте Шиловой. А от такой, какая ты есть на самом деле, держался бы подальше!       Я обреченно закатила глаза:       – Можешь сколько угодно говорить себе это, но факт остается фактом: он выбрал меня. Однако даже если… представим сферического коня в вакууме, и у тебя все получится. Меня он бросит, а ты все-таки добьешься его благосклонности, что дальше? Вот у вас романтический вечер, музычка и свечи, он тебя раздевает – а там что? – Я выразительно кивнула на ее бедра. – Доказательство, что ты наглухо больная извращенка? О, зная Илью, уверена, его такое страшно заведет! Имя, вырезанное на бедрах лезвием – или чем ты там пользуешься? – ужасно романтично, блядь!       Любавина стремительно багровела и натягивалась пружиной. В какой-то момент мне даже показалось, что она вот-вот бросится на меня и изобьет своей тростью. Однако девица лишь произвела короткий удар в пол, как ведьма магическим посохом перед прочтением заклинания, и процедила сквозь зубы:       – Не более романтично, чем встречаться с психопаткой, – последнее слово она произнесла с каким-то особенным удовольствием, будто ни секунды не сомневалась в верности выставленного мне диагноза. – Которая лишь притворяется нормальным человеком, но на самом деле готова хладнокровно придушить каждого, кто встанет на пути между ней и ее придуманной целью. Ты же не любишь его. Зачем он тебе? Пополняешь коллекцию, чтобы чувствовать себя лучше? Как… дорогой и красивый аксессуар? Так купи себе сумку Биркин, блядь! А живого человека не мучай. Но открою тебе секрет, Шилова: никакие достижения, никакие вещи, никакая имитация нормальной жизни не изменят твоей сути: ты кукла. Ты можешь только разыгрывать жизнь, но внутри ты навсегда останешься пустой и мертвой.       Я сжала кулаки, больно вонзаясь ногтями в ладони, и уже готова была наброситься на языкастую тварь. Но раздался звонок на урок, и его оглушительной вой позволил мне удержаться в реальности. В той, где нужно было выторговать свою свободу и гарантии на безопасность, а не устраивать кровавую бойню.       – Можешь думать обо мне что хочешь, – ответила я после звонка, краем глаза замечая Огаркова, который, кажется, все это время стоял чуть поодаль и наблюдал за развитием событий. – Но сделать ты ничего не сможешь. Если хоть одна живая душа узнает то, что ты сегодня выяснила – клянусь, я разошлю эти фотки по всем чатам в ту же секунду. Терять мне уже будет нечего. Одна я тонуть не собираюсь, мы отправимся на дно вместе. Две больные на голову суки. Как тебе такое?       Она сопела. Шлепала накрашенными губами и поджимала нижние веки в опасном прищуре, но так и не нашлась, что сказать и какие условия выдвинуть в обратку. Да и какие у нее были варианты? Только если из чувства вредности действительно потопить нас обеих. Мол, не достанься же ты никому, Илья. Ох, это было бы славно, да? Можно еще вдогонку пожелать ему найти хорошую девушку и зажить с ней счастливо. Или даже лучше: за ручку подвести к Майе Ушаковой и благословить! Ведь если так подумать, кто еще ему остается, если не мазохистка и не психопатка? Очевидно, идеальная и все это время покорно страдавшая нимфа. Уж она-то залечит его душевные раны – явно все это время только и грезит возможностью наконец-то прижать покаянную голову героя к своей нежной груди.       – Ты теперь можешь только ждать, рыжая, – подтолкнула я ее к очевидному. – Только ждать, когда я сама спалюсь перед ним и наконец-то покажу свое истинное лицо. Потому что только на фоне меня ты сможешь выглядеть в его глазах адекватно. Только в сравнении со мной – ни с кем больше. Так что прижми свою жопу к стулу покрепче и жди момента. Иначе похеришь свой единственный шанс.       Еще пара огненных всполохов из ноздрей Любавиной – и наконец заветное:       – Согласна, – цыкнула она и отвела от меня глаза.        Я облегченно выдохнула и облокотилась о ту стену, возле которой все время стояла. Ноги мои почему-то резко ослабели.       – Ты! – взвизгнула вдруг Любавина и быстро куда-то заковыляла. – Как ты посмел?! Ублюдок!        Я увидела худую и высокую фигуру Огаркова, который до сих стоял за углом и наблюдал за нами. Может быть, он выдал себя чем-то намеренно, а может, увлекшись зрелищем, сам не заметил, что стал сильно выделяться на фоне быстро опустевшего после звонка коридора. Причин такой чудовищной неосмотрительности теперь было не узнать. Впрочем, сейчас это было не столь важно.       – Как ты посмел поступить так со мной?! Ты обещал, что никому не покажешь! – продолжала бушевать рыжуха, наконец-то приблизившись к Огаркову плотную.       – Не такая формулировка была, там… – Любавина со всей дури влепила ему по лицу, так что шлепок прокатился по опустевшему коридору с таким смачным оттягом, что мне даже жаль Огаркова стало. – Ладно, это я тоже заслужил, – признал он с досадой и растер пострадавшую щеку. Не ту, по которой била я.       – Пошел ты нахер, козел! – голос Любавиной сорвался. Кажется, она была готова вот-вот расплакаться.       Мы с Огарковым проводили ее, разъяренную, но шмыгающую носом, молча. Стояли поодаль друг от друга какое-то время, а потом парень подошел ко мне сам.       – Успела фотки на телефон сохранить? – спросил он, копаясь в своем смартфоне.       – Нет, некогда было. Мы ж торопились… Сейчас сделаю, – спохватилась я, прикладывая отпечаток пальца к сканнеру.       – Нет, не сделаешь.       – В смысле? – но ответом мне стала слепая пустота в чате: Огарков только что удалил сообщение. – Нахрена ты это сделал?!       – Потому что это твоя часть сделки, Шилова, – пожал он плечами просто. – Ты обещала выполнить мое желание, так вот оно: я хочу, чтобы ты больше никого не трогала.       Мне аж жарко стало от подкатившего возмущения и ощущения чудовищной несправедливости ситуации:       – Ты только что лишил меня оружия против Любавиной, говна кусок! Что если она все-таки расскажет обо мне?       – Сомневаюсь, – качнул он головой. – То, что фотографий у тебя больше нет, знаем только мы с тобой. И если удача будет на твоей стороне, так и останется до самого выпуска.       – Это нечестно! – всплеснула я руками, чувствуя себя настолько злой и вместе с тем бессильной, что хотелось все волосы себе из головы повыдергать. – Я не буду исполнять твое желание, раз и оружия никакого нет. Мы так не договаривались.       – Нет, – снова качнул он головой, сохраняя полное спокойствие. – Именно так и звучали условия. Я даю оружие, ты соглашаешься выполнить желание. Не было ни слова, что оружие я тебе это дам в бессрочное пользование. – А потом самодовольно улыбнулся. – Внимательно договоры читать надо, Шилова, прежде чем подписывать их.       Кроме нецензурной брани, сказать мне ему больше было нечего. Хитрожопый урод, как всегда, нашел лазейку. Воспользовался моим эмоционально нестабильным состоянием, не давал отрефлексировать ситуацию, тараторил и поторапливал, чтобы я буквально шага не дошла до очевиднейшей мысли: нужно пересохранить фотографии.       Черт, с Любавиной он, наверное, примерно тот же трюк провернул. Гнида.       – Не злись так сильно, – попросил он вдруг миролюбиво. – Да, может, сейчас ты и чувствуешь себя обманутой, но на деле я спас вас обеих. Не дал поубивать друг друга ради… хуй пойми чего вообще. Потом еще спасибо скажешь. Но сперва, раз уж мы затронули тему внимательного прочтения договоров, давай поясню… Ты слушаешь меня вообще?       Я протяжно вздохнула и, встряхнув головой, подняла на него глаза:       – Слушаю тебя наивнимательнейше, умник.       Тот удовлетворенно кивнул и продолжил:       – Когда я говорю, что хочу, чтобы ты больше никого не трогала, имею в виду «с этой самой минуты» и «вообще никого», ясно? Ни Любавину, ни Соню, ни Майю. Ни даже Овчинникову с Кущовой.       – Что?! – задохнулась я тут же. – Это уже вообще ни в какие рамки не лезет!       – Ну, а ты попробуй втиснуть.       – Но почему?! – продолжала негодовать я. – Почему я их-то трогать не должна?! Они же виноваты! И мама уже заявление написала! Они совершили настоящее преступление и должны понести наказание!       – Ты тоже. И что?       – Я тоже? Я тоже?! Да эти ситуации вообще сравнивать нельзя! – ко мне вдруг пришла догадка. – Они купили тебя, да? Поэтому ты на их стороне?       – Да никто никого не покупал, боже! – скривился он. – Просто считаю, что пора завязывать. Махач слишком затянулся. И ты никак не способствуешь установлению мира на земле.       Но, конечно же, я ему не поверила, и продолжала возмущаться:       – Почему, Огарков? Почему ты вечно всех защищаешь? Почему ты всегда против меня? Почему ты на чьей угодно стороне, но только не на моей?!       Он взглянул на меня как-то удивленно, пару раз моргнул, а потом горько хмыкнул, будто подзатыльник мне дал:       – Дура ты, Шилова. – И безнадежно покачал головой.       В сердце мое кольнуло его разочарованием, и я как-то резко сникла. Беззвучно лопнула, как продырявленный шарик, и повисла грустной резинкой на ниточке бытия.       – Зачем тебе все это? – спросила я внезапно тихо, возвращая к себе его отсутствующий взгляд.       – Хочу, чтобы ты доказала, что действительно можешь быть лучше, – ответил он печально и бесхитростно, но с отчетливо читаемой надеждой во взгляде. – Что всего… десять праведников стоят того, чтобы спасать весь город.       – Что ты несешь вообще? Кому я что должна доказать?       И на секунду, всего на крохотную долю мгновения, мне показалось, что в глазах его я прочитала зажегшееся слово «мне».       – Всем, – произнес он, развеивая мое наваждение. – Но главное, самой себе. – И пошел прочь по коридору.       Его шаги гулко разносились в повисшей тишине и отдавали мне в грудь.