Антагонистка. Акт II

      – Здравствуйте, можно?       – Заходи.       В кабинете Чухрай все было по-старому. Комнатка три на три метра; одно-единственное окно, выходящее на север и оттого никогда не видевшее солнца; полосатые грязно-розовые обои, пожелтевшие на стыках и в углах; массивные шкафы, плотно заставленные всевозможными папками – от современных скоросшивателей до советских картонок с надписью «Дело №»; относительно новый стол и вообще из позапрошлого века лампа с поворотной головой, доставленная сюда будто прямиком из кабинета следователя НКВД. И, конечно же, три страшно неудобных офисных стула, на которых в данный момент сидели Ева Овчинникова, Алиса Кущова и Оля Яковлева с крайне смиренным выражением на лицах.       – Как я понимаю, ты с родителями подала заявление в полицию, – заговорила Чухрай бесстрастно, когда я прикрыла за собой дверь и встала у порога.       – Да.       Женщина замолчала и задумчиво прокатилась ногтями по столешнице, склонившись над какой-то распечаткой. Я переглянулась с «подсудимыми», сидевшей перед ней. Кротко поджавшие ноги под стулом, с напряженными плечами, одетые как прилежные воспитанницы института благородных девиц, выглядели те виновато и удрученно, но при этом совсем не озлобленно. Видимо, череда разбирательств разного масштаба выпила из них всю кровь, так что сил у злодеек не осталось даже на то, чтобы ненавидеть меня.       Я точно знала, что делу уже дали ход. А это, в свою очередь, означало, что на их бедовые головы успели посыпаться первые официальные запросы и извещения от следователей с просьбой явиться в указанные дату и время для дачи показаний. И можно было только догадываться, какое впечатление эта, по сути, стандартная бюрократическая возня произвела на тех, кто привык считать, что полиция и суды – это то, что существует только в кино. А если даже возникает в реальной жизни, то точно не в их.       Отец, как и обещал, не стал помогать нам с мамой в этом деле, но, по крайней мере, и не препятствовал. Так что все двигалось своим неторопливым чередом – и к весьма предсказуемому финалу.       Только вот мой последний разговор с Огарковым, произошедший два дня назад, преломлял ситуацию на корню, и этот самый финал мне теперь, как выяснилось, надо было предотвратить. Поэтому, набравшись смелости, я все же решилась прервать гнетущую тишину, в которой, казалось, даже пыль не двигалась из опасения потревожить сосредоточенные размышления Чухрай и тем самым навлечь на себя беду:       – Вообще-то, я планирую забрать заявление.       На меня тут же уставилось четыре пары удивленных глаз.       – Забрать? – нахмурилась завуч. – В каком смысле?       – В прямом. У меня больше нет к ним претензий. Я… просто хочу, чтобы все это поскорее закончилось. Для всех нас.       – А разве так можно? – сиплым шепотом спросила Оля, подняв на меня переполненные надеждой глаза.       – Ну, – пожала я плечами, – согласно статье 116 пункта 1 Уголовного Кодекса, побои относятся к категории частных обвинений, а не публичных, так что преследование может прекратиться по повторному заявлению обвинителя.       Признаться, решение это далось мне отнюдь не просто. Сперва я надеялась, что требование Огаркова не причинять больше никому вреда, включая этих трех дур, будет противоречить банальной процедуре уголовного делопроизводства: мол, а вот фигушки уже, подали заявление, значит, подали. По крайней мере, именно так обстояла ситуация со всеми случаями, которые так или иначе доносились до моих ушей – от отца за ужином, от дяди Жени, от Артема. Но, погуглив, я выяснила, что есть исключения, и Огарков, видимо, тоже интернет предварительно пошерстил.       Поэтому два последовавших дня меня то и дело бросало из огня да в полымя. Иногда хотелось послать все договоренности к черту и довести ситуацию до крайности, оставив в личных делах всех трех злодеек пожизненное клеймо судимости. А иногда что-то сладко тщеславное просыпалось во мне – и я явственно представляла себя богиней-матерью в белоснежных одеждах, которая прикосновением одной своей сиятельной длани дарует несчастным грешницам индульгенцию. И вот что странно: воображаемое милосердие, хоть и отдавало слезной горечью, а все же отчего-то казалось не менее приятным, чем месть. Но в итоге, конечно, сломала меня отнюдь не возможность вырядиться в новое платье и немножко пощеголять в нем, принимая в свой адрес восхищенные вздохи, а все тот же ультиматум Огаркова: если не подчинюсь – он заберет шанс на тихую и спокойную жизнь, выданный мне авансом, назад.       – И когда же ты планируешь забрать заявление? – поинтересовалась Чухрай, откладывая ту самую распечатку в сторону.       – Сегодня или завтра. Когда у мамы свободное время будет.       Конечно же, когда накануне я пришла к маме и сказала, что хочу прекратить разбирательства, она меня не поддержала. Долго и упорно доказывала, что прощение – это проявление слабости, которая даст недвусмысленный сигнал всем моим злопыхателям, что им может сойти с рук все что угодно. Но по итогу мне все же удалось ее убедить, напомнив об Илье, который, узрев жест всепрощения, достойный истинной диснеевской принцессы, непременно бросится оберегать и лелеять меня с утроенной силой.       – Понятно, – обронила Чухрай сухо. – Не затягивайте с этим. А то от меня уже требуют обратной связи.       – Хорошо, – кивнула я почтительно. – Можно идти?       – Идите. Вы все.       В полной тишине мы, как и было велено, покинули кабинет.       В коридоре стоял привычный гул перемены, то и дело взрывающийся хохотом со всех углов. Школьным будням, еще далеким от окончания третьей четверти, были свойственны веселье и ленивая безмятежность. Не до смеха было только некоторым.       – Почему ты передумала? – дернула меня за плечо Ева, заставив остановиться.       Скрепя сердце, я развернулась и приняла максимально равнодушный вид.       – А что, не должна была? Ты скажи, если очень нужна судимость, я тогда просто с книжкой поваляюсь сегодня вечером и никуда не пойду.       – Нет, я… – замялась та, отпуская мое плечо, и отступила к Алиске, которая как-то особенно неловко перетаптывалась на месте и явно не знала, куда деть глаза и руки. – Я не это хотела сказать.       – Да, – согласилась я. – Слово «спасибо» произносится не так.       Ева скривилась – то ли от недовольства, что я не стала объяснять, с какой стати смилостивилась над ними, то ли от нежелания благодарить за это. Впрочем, мне и не нужны были эти лицемерные расшаркивания, потому что поступок мой обуславливался отнюдь не личным благородством, да и предназначался совсем не им.       – Если вас всех не затруднит, – заговорила я снова, переводя взгляд с одного сложного выражения лица на другое, – давайте не будем подходить друг к другу до самого выпуска, ладно? – И, дождавшись от каждой согласного кивка, удалилась.       Мне в самом деле все еще было не по себе в их присутствии. Одного только взгляда в сторону девиц хватало, чтобы под ложечкой начинало неприятно посасывать. К несчастью, деть их было некуда, и в ближайшие полтора года нам, наверняка, потребуется приложить немало усилий, чтобы не сталкиваться лбами и хранить покерфейс при каждой неудачной шутке или случайно сказанной глупости, так сладко ложащейся на затаенную обиду.       И все же я чувствовала себя значительно легче. Дышалось проще, виделось яснее, будто с души кто-то сдернул еще один слой черного фатина. Прощать и отпускать оказалось приятно. Кто бы мог подумать, а?       Вообще, в последнее время открытия и откровения подобного толка уже становились для меня своего рода новой нормой. Как будто по мере того, как улучшалась и прояснялась моя душевная оптика, я все отчетливее начинала видеть не только мир, но и людей вокруг себя. В том числе тех, до кого мне раньше не было никакого дела. Например, Хакобян и Ушакову, с которыми нас столкнула необходимость организовать скромное подобие Дня святого Валентина.       Проводя в конце каждого учебного дня по часу или два в кабинете Самоделкиной, мы вырезали сердечки из красного картона, клеили почтовые ящики, распутывали тематические гирлянды, и я вполуха слушала их незатейливую трескотню про уроки, книги, сериалы, учителей, других людей и обстановку дома. И что удивительно, ни разу не заметила ничего дурного, язвительного или хотя бы немного осуждающего. Какой-то зашкаливающий уровень сахара во всем. Причем даже минимально не сдобренный шутками.       Я умирала со скуки и вообще не представляла, как такой человек, как Огарков, стабильно общается с Хакобян вот уже десять лет. Наверное, классическое: «Она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним».       В общем, совершенно против своей воли я выяснила, что мать Хакобян беременна в четвертый раз, а отец ее заявил, что если это снова не сын, он лучше уйдет жить в лес и будет драться там с волками за еду, нежели сойдет с ума от счастья в бабьем доме. Потом Соня с Майей долго выясняли, шутит он так или близок к нервному срыву.       Сама Хакобян прибавлению в семье была рада, потому что, как выяснилось, с младшими сестрами она возиться любила и даже сочиняла для них сказки. Совсем шоком стала новость, что с некоторыми историями ей помогал Огарков, подкидывая идеи для твистов в банальных сюжетах про принцесс и похитивших их ведьм, колдунов и драконов. Соня рассказала какую-то из своих сказок в качестве примера, и Майя откомментировала с видом настолько важного знатока, что я мысленно сделала ставку на то, что та пишет фанфики. А потом смерила девицу взглядом и удвоила ставку – фанфики эти наверняка были страшно извращенскими. Какой-нибудь омегаверс, где альфа, едва учуяв «аромат», непременно сладкий и тонкий, своей омежки, обязательно «истинной», слабой и маленькой, летит к ней через полгорода, зажимает в углу, грозно нависает сверху, а потом тащит в темное место, чтобы жестко, до текущих слюней и «ахэгао» лица сношать там.       Серьезно, я была готова биться об заклад, что ровно так дела и обстояли, потому что, слушая Майю несколько дней кряду, я поняла, что в ее реальной жизни нет вообще ничего интересного. Хотя, конечно, она и пыталась строить из себя «нетакусю», которую почему-то не замечает суровый мир. Я предложила ей хотя бы ТикТок для начала завести, чтобы сообщить миру о своем существовании, но ответом мне на это стал такой взгляд, что я решила никогда и ни о чем больше не высказываться, а то, не дай бог, как выскочат на меня все ее тараканы, да как набросятся!..       Впрочем, мой обет молчания их, кажется, не особо расстраивал.       – Ты сегодня опять после уроков остаешься? – поинтересовался Илья на одной из перемен.       Я закатила глаза, изображая облегчение:       – Нет, слава богу. Все сердца вырезаны.       Он забавно фыркнул:       – И уложены в формалин, надеюсь?       – Естественно, – подыграла я. – И даже поставлены в прохладное, темное место.       В последние дни из-за моей занятости нам никак не удавалось уйти из школы вместе, и домой я ходила одна. Но несмотря на очевидный и самый главный минус – отсутствие внимания Ильи – был в этом один ощутимый плюс: мне не приходилось делать вид, что я сажусь на трамвай, потом проезжать одну остановку, не заплатив, и выпрыгивать снова – в месте, из которого добираться до дома было даже сложнее, чем от школы. Все это я проделывала и по утрам, но по той причине, которую парень ни за что бы не одобрил: мне не хватало отцовской тысячи рублей почти ни на что из своих хотелок, включая будущий подарок ко Дню святого Валентина для Ильи.       – Мы с мамой сегодня идем забирать заявление на Алиску и остальных, – не без удовольствия сообщила я, продолжая тему о своих планах на день.       – В самом деле? – изумился Илья, однако точных нюансов его удивления я не распознала. – А почему?       – Потому что устала злиться на них. – Заранее заготовленная фраза у меня, разумеется, была. – Подумала, что хватит со всех нас истрепанных нервов. Настало время всех простить, перевернуть страницу и двигаться дальше.       Я правда ощущала этот самый момент как новое начало. Теперь, когда все последствия отгремели, а потенциальные враги были обезврежены, моя жизнь и отношения с любимым человеком зависели только от меня. От того, насколько хорошей девочкой я стану и как бережно буду охранять то, что у меня есть. Это ли не хэппи-энд?       Однако Илья вздохнул:       – Вот какая ты все-таки благородная натура, Насть.       – Только не говори мне, что ты бы поступил на моем месте иначе и никого не простил, – недоверчиво качнула я головой, ощущая, как живописная картинка безусловного восхищения моим благородным жестом выцветает под лучами реальности. А на смену ей пришел образ, как Илья, не раздумывая, разобрался с Максом и избежал ответственности.       – Не в этом дело. Просто я, наверное, все еще злюсь на самого себя, что не оказался рядом в нужный момент. Ну и… был бы не прочь, если бы твоих обидчиц вместо меня покарала наша система правосудия.       – Не… думала, что ты бываешь мстительным. Ты мне всегда казался таким… благородным и правильным во всех отношениях рыцарем. Думала, сейчас погладишь меня по голове и скажешь, что я молодец и умница, раз… умею прощать. – Подняв на него взгляд, я нарочито капризно надула губы.       – Ты действительно молодец и умница, – тихонько посмеялся он, определенно умилившись моей детской гримасе. – И я, признаюсь, впечатлен. Конечно, считаю несправедливым, что никто этих девчонок как следует не отшлепает и не поставит в угол, но… очевидно, что ты намного, намного лучше меня как человек. Так что ладно, бог с ними. Главное, что ты в порядке. И что мы можем, как ты сказала, просто перевернуть эту страницу и жить дальше.       Нет, ситуация девчонок и ситуация Ильи совсем не одинаковые. Один защищал, вторые нападали. Первый испытывал угрызения совести, что воспользовался своим положением и не понес наказания за то, в чем и виноват-то был лишь формально. Вторые же, хотя вовсе не заслужили прощения, но даже спасибо за него не сказали.       – Кстати об этом, – кивнула я, покончив наконец с противоречием, и перевела тему: – Наше свидание же в силе? Никаких внеплановых тренировок или еще чего-то? Ты только мой на День Святого Валентина?       – Только твой, – подтвердил Илья, забавно наморщив нос, а потом наклонился и оставил короткий поцелуй на моих губах. – Только, чур, больше ни во что не влипать до этого момента, идет?       – Заметано, – охотно согласилась я.       Влипать мне и правда было уже не во что.       – Приказ № 227 «О мерах по укреплению дисциплины и порядка в Красной Армии и запрещении самовольного отхода с боевых позиций», – монотонно вещала историчка, – стал широко известен как лозунг «Ни шагу назад».       – Ты чего делаешь? – шепотом спросила я Лизку, которая наскоро что-то переписывала из телефона в тетрадь.       – Да так, – поморщилась она, не прерывая своего занятия. – Домашку по китайскому.       Я вгляделась в ее записи повнимательнее и действительно различила непрерывные ряды кривеньких иероглифов.       – С каких пор ты уроки делаешь не дома?       Девушка протяжно вздохнула:       – С тех пор, как историк решил похоронить десятый «а» под кипой докладов по Второй мировой.       Сперва мне даже показалось, что я ослышалась.       – Историк? Десятый «а»? Каким боком тебя это касается? – Но ответ на эти вопросы пришел ко мне раньше, чем я договорила последнюю фразу. – Ты теперь и историю для Антипенко делаешь, да?       Лизка ничего не сказала, но я видела, как пальцы ее сжали ручку чуть крепче.       – Литературу, русский, английский, историю, – хмурилась я, чувствуя, как удивление сменяется злостью. – Что дальше?       – Ничего, – буркнула она еле слышно.       – Он вообще, что ли, охамел? – уставилась я на нее, как бы призывая к ответу, но подруга даже взгляда на меня не подняла. – Ты хотя бы деньги за все это берешь? Или просто за «спасибо» горбатишься?       И снова напряженное молчание, означать которое могло только одно: не берет, она делает все это для него бесплатно.       – Лиза, блядь! – вскинулась я.       – Шилова, рот! – рявкнула историчка, и я тут же смущенно пригнулась к парте:       – Простите…       Не было никаких сомнений в том, что рыжий наглец банально сел Лизке на шею и свесил ножки. Прекрасно зная о ее влюбленности, Антипенко совершенно не стеснялся пользоваться своими привилегиями и переложил на слабую перед ним девушку добрую половину личных забот. И вот теперь она не успевала делать уроки для себя, вечерами напролет сочиняя ему доклады по истории, эссе по английскому, творческие работы по русскому и всевозможные литературные анализы.       Вот гаденыш.       – Ну хоть что-то он…       – Чего тебе надо от меня? – возмутилась Лизка шепотом и шлепнула ручкой по тетради.       Вот как? Оборона, значит?       – Узнать, в какую жопу ты себя загнала! – вторила я ей максимально тихо. – Это же бред!       – Это не твое дело, – угрожающе сощурилась подруга.       – Лиз, так нельзя! Не хватало еще, чтобы ты из-за этого придурка по успеваемости поползла!       – Не называй его так, он не придурок.       – А кто?! Самая эгоистичная и наглая рожа из всех, которые я когда-либо встречала! Он пользуется тобой, разве ты не видишь? Это надо прекратить!       – А что, если я не хочу это прекращать? – выпалила та, глядя мне в глаза с вызовом. – Что, если меня все устраивает? Если то, что я получаю взамен, намного значимее, чем деньги?       – И что же ты получаешь? – опешила я, глядя как у бледной и тонкокожей подруги краснеют щеки.       – Его.       Ну, конечно! Разумеется, Антипенко расплачивался улыбками и комплиментами – считай натурой. И это для Лизки было дороже всех денег мира. Удобно устроился.       – Мэй Нюй, – вздохнула та и сменила тон на примирительный. – Пожалуйста, не осуждай меня. Я прекрасно знаю, как жалко все это выглядит. Но у меня нет других поводов общаться с ним и… быть ближе. В каком-то смысле. Разве ты на моем месте поступила бы иначе? Если бы к человеку, которого ты любишь, вел только один путь – пусть даже очень сложный для твоей… гордости. Но неужели ты не пошла бы по нему?       Конечно, она меня подловила. Да и вопросы свои, скорее всего, подразумевала как риторические, так как мы обе прекрасно знали на них ответы, ведь я уже дала их все скопом, причем не раз. А потому никакой философии двойных стандартов: если у меня есть тот, к кому отчаянно рвется сердце, царапаясь и ранясь о тернии по пути, но при этом не сбавляя стремительного хода – то и права я никакого не имею читать нотации и взывать к гордости.       – Преображенская, которая так мило беседует с Шиловой, скажет нам, сколько человек в батальоне? – ворвался в нашу тихую беседу едкий голос исторички.       – А? – встрепенулась та, очевидно, вообще ничего, кроме собственной фамилии, не расслышав. – Повторите вопрос, пожалуйста.       – А слушать ты на уроке не пробовала? – уперла руки в боки училка. – К Шиловой тот же вопрос.       – Откуда мне знать? – равнодушно дернула я плечом.       Историчка смерила нас обеих надменным взглядом, и ее гаденько искривленные губы уже дрогнули в намерении высказать все, что та о нас думает, как вдруг раздался голос Никиты Сергеевича:       – От ста пятидесяти до девятисот, – сказал он так, будто за эти десять секунд уже устал ждать, когда учитель прекратит тратить время на бестолочей вроде нас и вернутся к уроку. – В сталинских штрафбатах предполагалось около восьмисот на фронт и примерно двести на армию.       – На всю армию двести человек? – нахмурилась Лизка. – Чушь какая-то.       Тот показательно закатил глаза и повернулся к ней:       – Нет, тупица, армия – это расчетная единица. Как полк или дивизия. Фронт, кстати, тоже не место на карте, а расчет боевого состава. От двухсот тысяч человек.       – Ты меня сейчас тупицей назвал? – возмутилась она, игнорируя остальное и оборачиваясь к Хрущу всем корпусом.       Судя по тому, как напряглись ее плечи и руки, в любую секунду Лизка готова была вскочить и вытряхнуть из мелкого засранца всю душу, дай он ей только повод. Никита Сергеевич, видимо, тоже уловил ее настрой, так что отвел взгляд и уткнулся носом в учебник. Язык свой поганый он, однако, подобрать забыл:       – Это самое мягкое из того, как я мог бы тебя назвать.       – А ну-ка рискни, мудила! – зарычала Лизка низко и хрипло, крепче вцепившись пальцами в край парты.       – Вы чего тут устроили?! – вклинилась училка, хлопнув ладонью по столу. – Преображенская, угомонись и сядь молча!       – Преображенская?! – возмутилась та, переводя свой гнев уже на историчку. – А ему вы ничего не хотите сказать?!       – Не хочу! Он материал знает. А ты ушами хлопаешь и грубишь.       – То есть вам плевать, что он меня оскорбил, лишь бы материал знал, так? А если он перечислит все съезды ЦК КПСС по годам, вы ему и ударить меня разрешите?!       Я схватила Лизку за руку в попытке отвлечь на себя и не доводить до греха, но та лишь раздраженно дернулась и сбросила с себя мои пальцы. Даже взглядом не удостоила, полностью устремившись в пекло конфликта.       – Их, кстати, двадцать восемь было, – зачем-то опять вставил Хрущ свои бахвальские пять копеек. – Первый в 1898 году, а последний в 1990-м.       – Заткнись, бога ради, – зашипела я на него, чувствуя, что Лизка вот-вот рванет и сожжет нас всех огнем своей ярости.       Я искренне не понимала, что за непреодолимая тяга к саморазрушению руководила Хрущом в такие моменты. Он никогда не умел вовремя замолчать и прекратить дерзить, несмотря на то что не был готов к конфликту в принципе. Никита Сергеевич на моей памяти не вывез вообще ни одного боестолкновения и чаще всего вжимал голову в плечи и сбегал. Но картавить гадости не прекращал до последнего.       Жив он был до сих пор, на мой взгляд, исключительно потому что, в сущности, не был никому интересен. Парни банально считали ниже своего достоинства обращать на него внимание и уж тем более марать руки. Девки же иногда срывались на него, но тоже вовремя вразумляли друг друга и, плюнув, отступались.       Да только вот никому из них обычно не доставалось так, как Лизке. Ее он лупил по самому больному. Подобно крокодилу, таился в заводи среди поросли тростника и ждал, когда наступит благоприятный момент для нападения. Ему обязательно нужно было доказать свое неоспоримое превосходство, выставить Лизку глупой, неловкой, слабой, некрасивой, а себя при этом обязательно – на коне. По привычке он это делал или был настолько злопамятным, история, к сожалению, умалчивала. Но лично меня всегда пугали масштабы той ненависти, на которую был способен некогда влюбленный человек.       Конфликт тем временем все раздувался, а Лизка совсем не обращала внимания на мои одергивания. Историчка попыталась было утихомирить ее, пригрозив «двойкой», но подруга, будто с цепи сорвавшись, заявила, что по закону та не имеет права ставить оценки за поведение. А сверху обвинила ее в отсутствии профессионализма и педагогической некомпетентности. Ох, что тогда началось…       Историчка надменно повела бровью, встав в закрытую и оборонительную позу, а потом устроила Лизке беспощадный блиц по пройденным темам. Я искренне была уверена, что подруга справится с ним, но, когда после первого же вопроса та начала панически бегать глазами, бубнить и вжиматься в стул, поняла, что просел у нее из-за Антипенко не один китайский. И помочь, к сожалению, я ей тоже ничем не могла, потому что и Брестская крепость, и Смоленское сражение, и наступление под Ельней, и даже блокада Ленинграда с обороной Одессы и Севастополя пришлись на тот период моей жизни, когда сконцентрироваться на учебе не получалось категорически.       И самым зубодробительным во всем этом было то, что Хрущ, мерзкий паразит, с блеском отвечал на все поставленные вопросы, доводя тем самым Лизку до белого каления.       – Всем ясно, что вы это нарочно сделали! – чуть не плакала она, наблюдая, как училка открывает электронный журнал и заносит палец над клавиатурой, чтобы поставить заслуженную «два». – Чтобы оправдать наказание за поведение!       – Ну, попробуй докажи, – оскалилась та, нажимая на страшную клавишу.       Я буквально расслышала, как у Лизки закоротило и умерло несколько сотен нейронов. «Двоек» она не получала на моей памяти ни разу.       – Уа-уа-уа-уа-а-а, – пропел грустным тромбоном Хрущ.       – Выблядок, – прошипела она сквозь зубы, утыкаясь носом в тетрадь. – Убью мразь…       – Две равно уважаемых семьи, – констатировал вдруг Огарков в тяжком выдохе, – в Вероне, где встречают нас событья, ведут междоусобные бои.       «И не хотят унять кровопролитья», – закончила я за него мысленно и именно в этот момент поняла, что, пожалуй, хватит.       Ни к чему хорошему Лизкин срыв на Хруще не приведет, а лишь продолжит – или того больше, усугубит – нынешнее положение вещей. Чрезмерно затянувшаяся война, начатая по совершенно надуманному поводу, должна была прекратиться.       До конца урока Лизка погрузилась в свои дела, тем не менее продолжая грозно сопеть и крепко сжимать ручку пальцами. Злость ее так и не покинула, а во мне уверенность в том, что я должна вмешаться в ситуацию, окрепла настолько, что после звонка я схватила подругу за руку и не позволила броситься на Хруща немедленно.       – Какого хрена, Насть?       – Не трогай его сейчас, – приказала я, неосознанно перейдя на тональность голоса более низкую и властную – ту, которой не пользовалась, наверное, с тех пор, как в последний раз осаживала Алиску с Евой. – Я сама с ним поговорю.       – О чем? – возмутилась Лизка, все еще пытаясь отцепиться от меня, но Хрущ к этому моменту уже собрал манатки и выскользнул из класса. – Почему ты лезешь вообще в мои дела?       – Потому что у тебя башка аж дымится, вот почему! Хватит! Выдохни и успокойся, окей?       – Да не собираюсь я успокаиваться, отстань! – Наконец-то она вырвала свое запястье их моих пальцев и схватилась за сумку, готовая бросаться за Хрущом в погоню.       – И что дальше? Что будешь делать? Догонишь, схватишь за грудки, наорешь – и?       – И все! – огрызнулась Лизка, но почему-то так никуда и не ушла.       – На какое-то время тебе станет полегче, – подтвердила я, – но он затаит злобу еще сильнее, дождется момента и снова ударит исподтишка. А потом все по новой вплоть до самого выпуска? Тебе заняться, что ли, больше нечем?       – Ой, да чья бы корова мычала, Настя.       Я смиренно выдохнула и заговорила спокойнее:       – Я уже сказала маме, что собираюсь забрать заявление на девчонок за побои.       Эта новость, кажется, подругу окончательно заземлила, отбив последние остатки желания бежать за Хрущом.       – Серьезно? – недоверчиво сощурилась она. – Почему?       – Потому что… устала злиться и все в таком духе. Надо идти дальше, короче, – пересказала я в общих чертах свой коронный довод и отмахнулась. – Лизок, ну, ты же мудрый и совестливый человек. Ты умеешь признавать свои ошибки и прощать людям их несовершенства. Ты… мой нравственный камертон. Останься им, пожалуйста. И позволь мне поговорить с Хрущом спокойно.       Я видела, что она немного уязвлена из-за того, что в очередной раз оказалась в позиции менее умной и рассудительной, чем я. И в особенности – более злобной. Благо эту реакцию я предвидела и смазала укор комплиментами.       – Я не буду его больше трогать, только если он пообещает то же, – заявила Лизка и гордо отвернула от меня нос.       – Хорошо, – обрадовалась я и, проигнорировав ее недовольство, поцеловала в щеку. – Иди пока с историчкой помирись и спроси, как исправить «двойку».       – Сама знаю, – донеслось мне уже в спину.       Хруща я отыскала уже в кабинете математики. Он сидел на своей обычной галерке в демонстративно равнодушной позе, но не спиной ко входу, а полубоком, и это с потрохами выдавало его нервозность. Поэтому, когда я влетела в кабинет, он тут же дернулся и посмотрел на меня.       – Так никуда не годится, Никита Сергеевич, – сообщила я, без приглашения плюхнувшись на соседний от него стул.       – О чем ты?       – Ой, да боже! – закатила я глаза и взяла еще пару секунд на то, чтобы отдышаться от бега и подскочившего раздражения. – О вашем конфликте. Долго еще ты собираешься ее задирать?       – Ничего я ее не задирал.       – Ты шутишь, что ли? Или погазлайтить меня решил? Я все видела и слышала, но это, в сущности, неважно. Вам обоим стоит с этого самого момента прекратить всяческие выпады в сторону друг друга.       Судя по тому, как ошарашенно вылупились его глаза, столь внезапного вторжения на эту территорию от меня парень вообще не ожидал. Впрочем, можно было его понять: до недавних пор меня их с Лизкой ситуация не интересовала вовсе. Ну или уж точно не настолько, чтобы выступать в ней миротворцем. Однако Хрущ все же благоразумно не стал указывать на этот факт или как-то еще огрызаться. Может, опасался, что мое дружелюбное настроение не продлится слишком долго и от увещеваний я быстро перейду к угрозам. А может, на самом деле сам давно думал о чем-то подобном, но по любой из возможных причин дальше размышлений еще не заходил.       Так или иначе, в диалог он вступить соизволил. Пусть даже всем своим насупившимся видом демонстрируя оскорбленное достоинство и вообще – великое одолжение мне лично:       – С какой стати? Она меня буллит постоянно.       – А ты ее оскорбляешь. – Но не успел он сделать достаточный вдох, чтобы побить мой аргумент своим, как я сделала это сама: – А до этого она над тобой на физре издевалась, а ты ей мячом в нос зарядил…       – Я не специ…       – А она в седьмом классе с тебя штаны стащила вместе с трусами, – на этих словах Хрущ густо побагровел и нахмурился так сильно, что, казалось, от этой складки между бровей вот-вот поползет здоровенная трещина через все лицо. Но следующую свою фразу я сказала тихо и мягко: – А ты до этого ей уродливую валентинку подарил, задев за живое, за что она потом отплатила тебе с процентами. Но ничего из этого уже давно не имеет значения, Никит.       Складка на его лице немного разгладилась, но кровь от лица не отлила, поэтому я продолжила:       – Я не прошу тебя враз забывать все накопившиеся обиды – только лишь хорошенько подумать, хочешь ли ты носить их с собой еще полтора года. Затаенное зло – тяжкий груз. Я это как никто другой знаю. Ты умный парень. Мы… и я в том числе – были невнимательны к тебе все это время. Нам всем было плевать на твои чувства и первопричины. И я… прошу прощения за это. Ты пришел к ней со своими чувствами когда-то, а она…       – Не надо, – упрямо мотнул головой Хрущ, и я поняла, что события пятилетней давности до сих пор вызывают в нем стыд и злость.       – Прости, – сочувственно поджала губы я и решила сменить тему. – В общем, вы оба слишком хорошие и уже слишком взрослые, чтобы продолжать жестокие детские разборки.       Несколько секунд он молчал, пристально меня разглядывая, как будто силился понять, что на самом деле сейчас происходит у меня в голове. И не может ли все это быть каким-то злым и жестоким пранком – в конце концов, я же лучшая подруга Лизки и всегда была на ее стороне.       – Предлагаешь мне просить у нее прощения? – наконец неприятно фыркнул парень. Во взгляде его хорошо читалось, что точке зрения своей Хрущ не изменил и упрямо считал Лизку виновницей всех своих злоключений. Да и моему внезапному порыву в стиле кота Леопольда верил хорошо если наполовину. Но мне и этого было достаточно, к тому же насчет Лизки он в целом был прав, так что я отрицательно покачала головой:       – Нет. Для начала предлагаю… заключить пакт о ненападении. Как его… Молотова-Риббентропа.       Хрущ сардонически прыснул:       – Вторая Мировая война началась через неделю после этого пакта. А Великая Отечественная – через два года.       Господи, какой же он был все-таки душнила…       – Ну, значит, заключите пакт Ляшко-Преображенской! И сломаете нахуй систему. Чего придираешься?       Но Хрущ по-прежнему смотрел на меня с недоверием и все еще мялся.       – Она обещала, что если ты не будешь ее задирать, то и она больше в твою сторону ни одного словечка не скажет, – подтолкнула его я в сторону верного решения и честно-честно похлопала ресницами. – Никит, подумай, ну что ты теряешь? Я не предлагаю тебе мириться, обниматься с ней или прилюдно признавать вину. Ничего такого, что могло бы даже в теории тебя задеть или оскорбить. Ну где тут может быть подстава?       Судя по его хмурому лицу, парень именно это сейчас и пытался понять: где именно кроется подстава. Но в итоге, видимо, никакого второго дна так и не нащупал.       – Ладно, – кивнул он наконец, после чего глубоко и свободно вздохнул. – Если она не будет нарываться, то я тоже ничего не скажу.       – Обещаешь?       – Да.       Я смотрела на то, как Никита Сергеевич все же страшно заливается краской, как всем своим телом показывает, что хочет, чтобы я как можно скорее убралась из его личного пространства, но не смогла сдержать улыбки. Она расцвела из-за неожиданно захлестнувшего меня чувства очень похожего на счастье. Внезапная мысль, что, возможно, только что я впервые в жизни сделала нечто хорошее безо всякой корыстной выгоды, немного пугала, но вместе с тем будто прорубала окно надежды в той беспросветной каменной темнице, где я хранила сердце.       Взгляд мой сам собой нашел Огаркова. Тот смотрел на нас, но столкнувшись со мной, тут же выразительно закатил глаза, мол, ох, только не думай о себе слишком хорошо после этого, выпендрежница. А потом уставился в телефон. Но он тоже едва заметно улыбался. И смог подавить это выражение на лице лишь спустя несколько мгновений.       На День святого Валентина я почувствовала первые нотки весны. В воздухе, пусть и еле уловимо, но все же пахло скорой оттепелью, и это заставляло окоченевшее нутро сжиматься в сладком предвкушении. Клянусь, я даже слышала птиц!       С самого утра свежевыпавший снег солнце заливало так, что выкрученная на максимум белизна заставляла прохожих щуриться подобно сытым кошкам, пригревшимся на подоконниках. Кое-кто из городских модниц достал из закромов солнечные очки и выглядел теперь просто отпадно. Я поставила себе заметочку не отставать и отыскать свои.       В школу пришла пораньше, чтобы развесить импровизированные почтовые ящики, которые мы с Соней и Майей украшали вчера до позднего вечера: за годы проведения праздника они изрядно поистрепались и требовали марафета.       – Ты сегодня весь день в делах? – спросила Лизка, поймав меня поправляющую шарики у расписания в остром припадке перфекционизма.       – Не весь, слава богу, – вздохнула я, поворачивая надувное красное сердечко правильно. – Будем с Ушаковой и Хакобян меняться, чтобы разгребать и носить валентинки. Да и уроки никто не отменял.       Администрация лицея не считала День святого Валентина праздником и снисходительно терпела его исключительно благодаря настояниям Самоделкиной, которая с радостью записывала себе этот день в отчеты. Но почтовая служба от уроков не освобождалась и должна была заниматься амурными делами исключительно в перемены. Мы жульничали, конечно, но не наглели и вламывались на уроки максимум в течение первых пяти минут.       – Л-лиза! – пропел знакомый голос на весь холл. – Еще вчера мы были вдвоем! Еще вчера не знали о том…       Я выглянула из-за спины пришипившейся Лизки и увидела вальяжно подплывающего к нам Антипенко с рукой у сердца и драматичными бровками домиком.      

Как трудно будет нам с тобой расстаться, Лиза,

И новой встречи ждать день за днем…

      Он дернул ее за руку, разворачивая к себе, и многозначительно приложил ее ладонь к своему сердцу, а потом закружил в медленном танце, продолжая весьма посредственно петь и смотря сверху вниз хитрющими глазами:      

Лиза, когда теперь увидимся вновь?

Кто знает, может, это любовь?

А я еще не смог сказать о самом главном

Тебе всего лишь несколько слов... О, Лиза!

      – Дурак, – зарделась девушка, нервно поправляя прядь волос за ухо и так и замерев в его объятиях. Она улыбалась. – Я вроде никуда не уезжаю.       Антипенко тактично отпустил ее и сделал шаг назад, что, на мой взгляд, делу помогло не сильно, так как феромоны рыжий источал на километр вокруг:       – Это самая романтичная песня про Лизу из всех, что я нашел, – развел тот руками как бы неловко. – Надо будет написать для тебя что-нибудь получше, как думаешь?       Та обреченно вздохнула и только потом осмелилась посмотреть ему в глаза:       – Думаю, ты и пары слов без меня связать не сможешь. Про рифму вообще молчу.       – Ну, значит, ты напишешь, а я спою, – предложил он, ничуть не обидевшись.       – Ты романтичен как отрыжка.       Парень загадочно поиграл бровями и выудил из ближнего кармана рюкзака подарок:       – А если так?       – Что это? – охнула Лизка, принимая шоколадку с прицепленной к ней на скотч валентинкой и еще какой-то пакетик.       – Посмотри, – добродушно улыбаясь, пожал плечами Антипенко.       Дважды ее просить не пришлось. Немного трясущимися руками девушка бережно сняла подарочную обертку, а потом широко распахнула глаза и просияла:       – Это что, струны?       – Серебряные, – самодовольно хмыкнул тот, явно наслаждаясь ее реакцией. – Подумал, что сама ты так до музторга и не дойдешь со своими курсами, так что…       – Спасибо, – выпалила она, поднимая на него полный нежной благодарности взгляд. – Это очень… здорово.       – Пожалуйста, – кивнул тот, кажется, совершенно искренне.       Я смотрела на них со стороны и искренне недоумевала, в какой момент у этих двоих все зашло так далеко. Неужели именно это Лизка и имела в виду, говоря о «натуральном обмене» за свой труд над его успеваемостью?       Позже, расспросив подругу поподробнее, я узнала, что общаться им теперь приходилось действительно много, буквально каждый дань. И это неизбежно привело к расширению круга тем, помимо школьных. Так, слово за слово, день за днем, они и правда начали притираться друг к другу. Болтали о ерунде, обменивались мемами и смешными шортсами, обсуждали музыку и фильмы, а еще Егор пару раз встречал ее с языковых курсов, которые проходили буквально через остановку от его собственного дома, чтобы забрать готовое сочинение или доклад, но потом провожал ее прямо до подъезда.       Обрадованная за подругу, я спросила, подкатывал ли он к ней хоть раз, но Лизка на это лишь поморщилась и отмахнулась, бросив печально-равнодушное «это ж Егор». И в целом я поняла, что она имела в виду: конечно же, он пафосно величал ее своей прекрасной спасительницей и мудрой владычицей сердца, но на деле же для Антипенко брякнуть нечто подобное было все равно что покашлять – просто и естественно, главное, на личный счет не принимать.       И Лизка, кажется, не принимала. Хотя, конечно, ей этого очень хотелось.       Равно как и мне хотелось верить, что новообразовавшаяся дружба пойдет Лизке на пользу, а не задавит остатки самоуважения в многолюдной толпе Егоровской френдзоны.       Я продолжала размышлять обо всем этом по дороге в кабинет Самоделкиной, нагруженная парой почтовых ящиков, но уже при входе мои мысли переключились на совсем другую тему.        – Отправишь ему тоже что-нибудь? – спросила Хакобян Ушакову, и я, еще даже не успев переступить порог, по одному только недовольному взгляду, брошенному Майей в мою сторону, мгновенно поняла, о ком идет речь.       Ее подружка тоже обернулась на меня и заметно прикусила язык.       Ой, да боже ты мой! Серьезно? После стольких лет, Северус?       Я настолько давно не видела Ушакову ни на средней, ни на дальней дистанции от Ильи, что уже даже начала забывать о ее влюбленности. Но, оказывается, нежные чувства жили по сей день. Как она вообще выносила мое присутствие?       Впрочем, не став утруждать себя мыслями еще и на эту тему, я сделала морду кирпичом и вывалила на стол содержимое принесенных ящиков, а потом отдала их девчонкам.       – Развесьте все по местам, я займусь этим, – попросила я прохладно и уселась разбирать валентинки. – Следующая перемена чья?       – Моя, – отозвалась Хакобян и, немного помявшись, добавила. – Эм… Насть, хотела тебя попросить…       – М? – вопросительно выгнула я бровь, не поднимая на нее глаз и наскоро раскладывая бумажные сердечки по классам.       – Если наткнешься на какое-нибудь послание для… Кирилла… – У меня аж рука дрогнула, забыв куда держала путь секунду назад. – Можешь… отдать их мне? Я сама передам.       Перво-наперво мне захотелось рассмеяться и выразить всю степень своего сомнения, что эта шпала в белом пальто может нравиться кому-то еще, кроме нее, но любопытство родилось вперед меня.       – Зачем тебе? – спросила я, еле удерживая серьезное выражение на лице, и обратила на отчаянно краснеющую девицу внимательный взгляд.       Было видно, что ей ужасно неловко просить меня о таком, но, поскольку дело, видимо, для нее было крайне важным, а я тоже имела доступ к потенциальной информации, выхода у Хакобян не оставалось.       – Тебе какая разница? – цыкнула Ушакова, бродя в отдалении.       Я на это равнодушно пожала плечами и снова вернулась к своему занятию:       – Мне настолько наплевать, что, даже пообещав, я могу об этом случайно забыть.       – Ну что ты за человек-то такой? – вздохнула Хакобян обреченно, однако, подумав, продолжила: – Просто он начал общаться с одной девочкой. Близко. И… ты же знаешь, что я… переживаю за него.       – Переживаешь, – повторила я, активно закивав. – А что за девочка?       – А вот это уже точно не твое дело, – продолжала бухтеть Ушакова издалека.       – Яна Любавина.       Ну, от этого зашкаливающего уровня абсурда я уже не смогла не заржать:       – Кто? – хохотала я искренне. – Любавина? С Огарковым? Вот уж сомневаюсь.       Перед глазами моими тут же пронеслись в причудливой веренице кадры: вот фотографии рыжухи без штанов, вот она на него орет, а вот выписывает настолько смачную оплеуху, что его даже жаль становится. Однако лицо Хакобян делалось мрачнее и решительнее с каждой секундой моего веселья.       – Ты передашь или нет? – прошипела она совсем не страшно, отчего мне захотелось умилительно потрепать ее за щечку: ути-пути.       – Да, да, сделаю, – закивала я тем не менее, кажется, постепенно успокаиваясь, но потом вереница ярких картинок обзавелась еще одной: где те два недоделка романтично держатся за ручки, воссоединенные какой-то жуткой извращенской патологией. Она себя режет из-за другого, он это фоткает, а потом восторженно облизывает ее шрамы… Фу, блядь. – Думаю, у тебя устаревшая информация. Если ты видела их вместе несколько дней назад, то можешь расслабиться. Но, конечно, если что-то найду, то передам, как и сказала.       – Спасибо, – обронила Хакобян напоследок и опрометью выскочила вслед за своей подружкой из кабинета завуча. Я осталась наедине с моим необычайно поднявшимся настроением.       По классам пробежалась быстро, благо после первых трех уроков валентинок накопилось немного. С уверенным отрывом по школе среди девчонок шла какая-то восьмиклассница – на мой вкус, ничего особенного, но младшим пацанам было, конечно, виднее – и Любавина. Эх, а ведь еще в прошлом году первое место было моим… И в позапрошлом. И до этого…       Среди парней лидировали Казанцев и Антипенко. Залетев в кабинет 10 «а» на крыльях любви, я отдала рыжему толстую пачку бумажных сердечек и подошла к Илье. Тот бросил короткий взгляд на стопку валентинок в моих руках и поджал губы. Неужели подумал, что я обижусь на его популярность? Боже, а зачем бы я тогда его выбрала, если не готова справляться с этим?       – Привет, – мурлыкнула я, усаживаясь на край его парты, и небрежно рассыпала сердечки по столу. – Все это тебе от меня. – И игриво подмигнула.       Лицо Ильи тут же разгладилось в облегчении, а губы расползлись в улыбке.       – Только не читай.       – Потому что там будут разные почерки и имена адресантов? – предположил он. Я покаянно вздохнула:       – От любви к тебе я совсем сошла с ума и не сразу вспомнила, как меня зовут.       Илья смешливо фыркнул и откинулся на спинку стула, наморщив нос:       – Не верю.       – Да? Жаль, – досадливо выкатила я нижнюю губу. – Тогда слушай другой вариант захода.       – У тебя был план Б?       – У меня он всегда есть. А кроме него, у меня есть подарок, но я его тебе не отдам, если ты немедленно не выкинешь все эти валентинки в урну.       – Могу даже ритуально сжечь после уроков, – выразительно поиграл бровями он. – Посолить, сжечь и закопать.       – М-м, мне нравится, – одобрительно заурчала я и наклонилась к нему, чтобы наградить поцелуем.       – Настя, проваливай отсюда быстро! – рыкнула математичка, не позволив нашему поцелую затянуться дольше полутора секунд.       Но ушла я только после того, как Илья сгреб валентинки в кучу и, торжественно ссыпав ее в ведро, получил сверток с бантиком.       – Книги? – изумился он, прощупав обертку.       – Те самые, которые ты хотел, чтобы были не только в аудио, но и на полке, – подтвердила я. – Вообще изначально собиралась Майбах подарить, но… решила оставить это до твоего совершеннолетия. – И, послав воздушный поцелуй, удалилась под его добродушный смех.       И хотя мне было немного обидно за то, что Илья не бросился немедленно дарить мне что-то в ответ, раз уж я улучила минутку в своем плотном графике и пришла к нему сама, все же надеялась, что в конце дня мое ожидание окупится. Но не угадала. Когда я вошла в класс, то дежурные извинения за опоздание так и остались несформированной кучей в голове: прямо на моем месте, рядом с отчего-то особенно довольной Лизкой, лежал шикарный букет красных роз, судя по всему принесенный кем-то в то время, пока я бегала и разносила почту.       – Вазу дать? – как будто даже с улыбкой поинтересовалась учительница, пока я шла на место. – Не хочется, чтобы такая красота просто вяла на подоконнике.       – Да… спасибо.       – Я схожу за водой, – подорвалась тут же Лизка, а я взяла букет со стола и вдохнула его аромат полной грудью. Прикрыв глаза, немного подержала его внутри, чтобы пропитать свою душу сильнее, и наконец выдохнула. А еще через секунду увидела небольшую открытку, аккуратно воткнутую среди лепестков: «Люблю тебя как до DX3906 и обратно».       – И я тебя. Очень.       Следующая моя очередь разгребать валентинки наступила только после шестого урока, под самый занавес праздника. Ушакова с Хакобян как раз принесли в кабинет Самоделкиной почтовые ящики, содержимое которых заметно уменьшилось относительно прошлой моей партии.       – Думаю, на этом все, – сказала я, принявшись за небольшую кучку. – Вешать больше ничего не будем. Оставьте ящики здесь, я их сама потом отнесу.       Девицы равнодушно пожали плечами и отправились на урок.       От обилия красного уже рябило в глазах, а мозг от однообразной работы стал креативить, воображая нас заправским крупье в казино. Казалось, еще немного, и я начала бы представлять людей в смокингах и платьях за столом, как вдруг, открыв одну из валентинок, увидела имя адресата и обомлела: «Кирилл Огарков, 10 “б”».       – Ничего себе, – охнула я, несколько раз проморгавшись.       Но нет, это не переставило буквы в ином порядке и уж тем более не добавило новых – валентинка в моих руках определенно предназначалась тому, кому предназначалась.       На второй половинке, прямо с типографской надписью «Ты – хозяин моего сердца», была нарисована морда непонятного животного, отдаленно напоминающего то ли кота, то ли лису, то ли еще кого-то пушистого. Очевидно, художественным талантом воздыхательница Огаркова не обладала. Но вряд ли Хакобян это как-то обнадежит, даже несмотря на то что послание точно не было от Любавиной: уж слишком громко и пафосно звучала надпись. Такую случайно не выберешь, только нарочно. Вот «черную» валентинку психичка вполне могла бы ему отправить, причем заслуженно.       К концу моего финального забега по классам я пришла к выводу, что, скорее всего, той таинственной влюбленной дурочкой могла оказаться какая-нибудь младшеклассница, затесавшаяся в стайку ничем не отличающихся друг от друга девчонок – вечно снующих по коридорам в поисках Того Самого краша на грядущий весенний сезон гормонального всплеска.       Как будто бы вполне в их духе было очароваться высоченным и молчаливо загадочным брюнетом, этаким сигмой, тощим волком-одиночкой со взглядом языческого божества. Ах…       Ну а что? Они ж не общались и не знают, какая он на самом деле высокомерная гнида.       Завернув в коридор, где у нас должен был проходить последний урок, я держала в руках последнюю, ту самую валентинку. И сразу же наткнулась взглядом на мило беседующих Огаркова и Любавину.       Какого… хрена?       Они сидели на подоконнике, чуть в отдалении ото всех, и чуть ли не плечами друг друга касались. Рыжая выглядела при этом вполне миролюбиво, даже чему-то улыбалась, смущенно заправляя за ухо выбившуюся прядь волос.       Рыжая…       Мой взгляд упал на рисунок внутри валентинки. Кот? Или все-таки лиса? А следом вспыхнул образ про фетиш на чужой селфхарм с Огарковым и Любавиной в главных ролях       Да что, вашу мать, тут творится?!       Огарков тем временем что-то вещал, а потом, взмахнув рукой, расплылся в улыбке. Любавина звонко рассмеялась. И это, определенно, уже ни в какие рамки не лезло.       С каких пор? С каких, блядь, пор считается нормальным болтать ножками, сидя возле своего обидчика, и ржать над его шутками?! Алле!!! Он же с тебя штаны снял и отфоткал! Прямо в женском туалете! Совсем, что ли, ни гордости, ни мозгов?       А этот? Если косячу я – немедленно предать анафеме. Если кто угодно другой – что ж, бывает, садись рядышком, дорогая, похихикаем. Она же ничуть не лучше меня! Так в чем разница, псевдопринципиальная ты рожа?!       Напрочь позабыв об обещании Хакобян, я направилась прямо к смешливой парочке.       – Это тебе. – И подсунула Огаркову валентинку прямо под нос, при этом внимательно следя за реакцией Любавиной.       Но та смерила открытку довольно равнодушным взглядом, ни на мгновение не смутившись. Зато встретилась глазами со мной и, неприятно фыркнув, отвернулась.       Значит, не от нее?..       – А я все ждал, когда ты мне валентинку принесешь, – многозначительно ухмыльнулся Огарков и вытащил из моих стиснутых пальцев бумажное сердечко.       – Это не от меня, дебил, – поспешила я разбить второе дно его дурацкого подкола. – Я почтальон.       – А я разве что-то сказал? – небрежно протянул тот, раскрывая содержимое послания. И тут же заржал.       Любавина тоже сунула туда свой любопытный нос.       – Хозяин сердца? – хмыкнула она. – Это от кого?       – От… – И осекся, переводя на меня вопросительный взгляд: – Тебе тоже интересно, от кого?       – Ни капельки, – гордо вздернула я нос, но потом, не справившись с непреодолимым желанием напакостить, добавила: – Хотя… да. Вообще-то, Соня попросила меня сообщить, если тебе придет валентинка. Что мне ей сказать?       Но, вопреки моим ожиданиям, упоминание о нежной влюбленной нимфе его даже не кольнуло. Парень выразительно вздохнул и покачал головой:       – Иди и доложи ей, что это от Антипенко.       Я уходила в класс под заливистый смех Любавиной и чувствовала себя полной дурой, потому что вообще не понимала, что происходит и каким таким образом два заклятых врага оказались сидящими плечом к плечу после всего, что они друг с другом сделали. А если точнее, что Огарков сделал с Любавиной. Может, что-то задумали против меня? Но нет, выглядела рыжуха так, будто отныне имела против моей персоны гораздо меньше, чем та же Ушакова. Или же это Огаркова так вдохновила моя мотивационная речь Хрущу, которую тот подслушал? Мол, будьте взрослыми, оставьте прошлое в прошлом. А может быть, дело тут крылось в чем-то менее очевидном? Эти вопросы терзали меня аж до самого дома, но получить ответ им было не суждено. Ладно хоть дома никого не оказалось.       Мама уже больше недели как наслаждалась свободой и вседозволенностью. С того самого дня, когда отец заблокировал нам карточки, она разве что наизнанку не вывернулась, чтобы выцыганить у него свое пособие обратно. В ход шло, не побоюсь этого слова, все: от омлета до минета. Наверное. Со свечкой не стояла, конечно, фу такое, но шикарные завтраки в постель точно были.       А вот я никакими рычагами давления на отца не располагала, поэтому продолжала доедать хрен без соли, в то время как мама гуляла на широкую ногу и таки записалась на бачату, о которой давно грезила. И хотя мне было до ужаса завидно, но зато я теперь частенько, как сегодня, оставалась до вечера дома одна и могла свободно бегать курить на балкон.       И только после наполовину высосанной «ашкудишки», мне удалось приказать себе больше не думать ни об Огаркове, ни о Любавиной, ни о Хакобян, ни даже об Антипенко. Все это меня, в конце концов, не касалось. Да и велика честь.       Отныне и до самых выходных я решила сосредоточить все свое внимание на предстоящем свидании с Ильей, которое обещало установить новую веху в наших отношениях.       Как и обещал, он позвонил мне утром в субботу и попросил быть готовой к пяти вечера. Причем на мой вопрос о дресс-коде уверенно заявил, что никаких платьев и шпилек – только джинсы, только хардкор. Несколько огорошенная, – в моих красочных фантазиях вообще-то были ресторан и ужин при свечах, – спорить я, однако, не стала. Джинсы так джинсы. С любимым хоть на край света.       Любопытство меня, впрочем, мучило до того самого момента, как Илья заехал за мной на такси, и потому первым вопросом после того, как я забралась на заднее сидение и мы обменялись коротким приветственным поцелуем, было:       – Так куда мы?       – Это сюрприз, – загадочно улыбнулся Илья.       – Ну хоть намекни!       – Эй, ты вообще знаешь значение слова «сюрприз»? – притворно возмутился тот, а потом покровительственно положил руку мне на макушку. – Терпи, дитя мое. Терпение – добродетель.       Я попыталась вспомнить, когда в последний раз мне устраивали настоящие сюрпризы – и не смогла. Разве что внезапные подарки? Но это ведь не одно и то же, так? Как бы там ни было, главные героини разных фильмов отчего-то никогда не любили сюрпризы и вымученно улыбались, когда, придя домой, включали свет, а там из-за всех углов выпрыгивали друзья и знакомые с тортом, хлопушками и в дурацких конусообразных шапочках.       Очень миленько вроде. Чего морду воротить? Ох уж эти «нетакуси»…       – Ладно, – сдалась я, а потом, затаив дыхание, отвернулась к окну и принялась отгадывать, куда машина свернет на следующем светофоре.       Ехать пришлось недолго. И преимущественно по прямой. Но через некоторое время у меня все же начали появляться свои догадки.       – Дворец спорта? – удивилась я, когда такси начало тормозить. – Мы идем на хоккейный матч?       – О да, – фыркнул Илья, морща нос. – Самый лучший День святого Валентина: в компании потных мужиков в форме, – последнее он произнес, пародируя знаменитую интонацию одного кинообзорщика. Дальше наш разговор ненадолго прервался, потому что Илья вышел из машины, а потом обогнул ее, чтобы по обыкновению открыть передо мной дверь. – На коньках умеешь кататься? – это он спросил, уже подавая мне руку и заговорщически улыбаясь.       От неожиданности я запуталась в собственных ногах и скорее вывалилась, чем изящно вышагнула из машины, благо что Илья сразу же меня подхватил, заливаясь искренним смехом.       – Привести тебя сюда стоило хотя бы ради этой реакции, – качая головой, произнес он. – Ну так? Умеешь?       – Ну… пару раз, может, стояла, – сообщила я испарившимся от страха голосом. – Могу отталкиваться одной ногой.       Парень одобрительно кивнул и вынес вердикт:       – Ну, с этим уже можно работать. – А потом предложил мне локоть и повел внутрь ледового.       Сердце мое клокотало от смешанных чувств. Ужасно не хотелось опозориться перед ним, продемонстрировав не самую изящную сторону своей личности. Однако, с другой стороны, все во мне говорило, что ведет Илья меня сейчас не абы куда, а в самую святая святых – на тот самый лед, где он мечтает однажды оказаться в качестве полноправного члена хоккейной команды. Может быть, даже самого «Торпедо». И осознание это растекалось по моим венам сладким сиропом.       – Ты часто здесь бываешь? – спросила я его, когда мы уже прошли испытание раздевалками и уселись на скамейки, чтобы переобуться.       – По возможности, – ответил парень, ловко справляясь со шнуровкой своих прокатных коньков. – У меня тренировки обычно в то же время, что и матчи здесь. Так что, если и попадаю, то только на выходных. – А потом, тяжело нахмурившись, посмотрел на мои шнурки: – Что ты делаешь?       – А что? – не поняла я.       – Так все ноги переломаешь же…       Не дыша и не двигаясь, я наблюдала, как Илья садится передо мной на корточки и, отнимая одну мою ногу принимается ее перешнуровывать.       – Это ж не зимние ботинки, Настен, – цыкал он недовольно, рассылая по моей коже мурашки каждым прикосновением. – Если голеностоп не зафиксировать крепко, ногу подвернешь на раз-два. Представляешь, как военные берцы работают? – он поднял на меня вопросительный взгляд.       – Нет, – рассеянно ответила я, крепче сжимая край скамейки.       – Ладно, – хмыкнул он примирительно. – Неважно. Крепче шнуровать, в общем, надо. Скажи, если очень туго будет. – И рванул шнурки с такой силой, что я искренне удивилась, как они вообще не лопнули.       Туго не было. Было заботливо, покровительственно, опекающе, властно – плотно. Но не туго.       – Нормально? Кровь в пальцы поступает? – уточнил он спустя время, опуская вторую мою упакованную ногу на пол и нарочито серьезно складывая брови. – Не хотелось бы закончить вечер в травматологии. Вывихнутые лодыжки и разбитые носы плохо смотрятся на фоне шариков-сердечек.       – Все нормально, – с улыбкой заверила его я, разглядывая коньки, которые и правда держались теперь на мне как влитые.       – Ну, тогда пойдем, мой храбрый новобранец.       Илья выпрямился и подал руку. А потом, доведя меня до бортика, первым вышел на лед, где тут же ловко крутанулся, чуть срезая коньком слой искусственного снега, и подал вторую руку.       – Не бойся и держись за меня, – сказал он доверительно – и я, набрав в легкие побольше воздуха, сделала шаг навстречу.       Илья быстро подкатил меня к себе и, придерживая за талию, сделал несколько шагов в сторону от входа, чтобы не мешаться остальным желающим выйти на лед. В колонках играла веселенькая музычка, по арене уже наматывала круги добрая сотня людей, а мы стояли у самого края и не могли друг от друга оторваться. Горячая ладонь Ильи прожигала мне кожу прямо сквозь теплый свитер.       – Как оно? – мягко поинтересовался он. – Стоишь?       – Стою, – мяукнула я, не решаясь сказать, что, пожалуй, этим мою активность на льду лучше бы и ограничить. И словно почувствовав мой страх, Илья прижал меня к себе крепче:       – Не отпущу, не бойся. Буду сегодня твоей большой ездовой собакой. Ну или вроде того. Скажи, как будешь готова.       – Готова, – решительно кивнула я.       – Ну тогда пристегните ремни, дамы и господа, мы идем на взлет, – не сдержав наполненной предвкушением улыбки, сообщил он.       О том, каких еще господ парень имел в виду, я спросить не успела, потому что в следующую секунду он обнял меня со спины и покатил вперед, причем так резво, что мне и правда показалось, что мы взлетели. В груди захолонуло от с места взятой им скорости, и безопасный бортик всего за пару секунд остался далеко позади. Перед моими глазами тут же необыкновенно отчетливо встал образ того, как я спотыкаюсь и лечу носом в твердый лед, а следующей мыслью было то, что падать пусть даже с относительно небольшой высоты коньков наверняка будет жутко больно.       И зачем я вообще согласилась на эту экзекуцию?       – Боишься? – услышала я вдруг теплый голос у себя над головой.       – С чего ты взял, – очень неубедительно пробормотала я.       – Потому что ты в шаге от того, чтобы сломать мне руку, – в интонации Ильи отчетливо звучала улыбка. – Если сожмешь пальцы еще чуточку крепче, мне точно несдобровать.       – Прости, – пискнула я, но разжать сведенные руки получилось лишь отчасти. – Я… Я просто еще не освоилась.       – Я с тобой, – доверительно проговорил он. – Я с тобой, и я тебя не отпущу. Не бойся.       И было что-то в тот момент в его голосе, что я сразу и безоговорочно поверила. До такой степени, что даже отпустила одну руку и храбро кивнула, наконец рискнув сделать первый шаг вперед самостоятельно.       Следующий час пролетел, на удивление, легко и почти незаметно. Илья, как и обещал, не отпускал меня ни на секунду, охраняя и придерживая то за одну руку, то за другую, то толкая вперед себя за талию, то таща на буксире. Очевидно, никакой досады или недовольства из-за моей неуклюжести он не испытывал – наоборот, от души веселился и не скупился на комментарии всякий раз, когда я тихонько взвизгивала, поскальзываясь и начиная смешно перебирать коньками по льду в попытке устоять. И в какой-то момент я вдруг заметила, что, отвечая на его дурацкие подколы и злясь на собственные разъезжающиеся ноги, совсем перестала бояться приложиться задом о лед. Тем более что последнее оказалось совсем не тривиальной задачей, учитывая, что страховал меня человек с какой-то почти сверхчеловеческой реакцией, полностью оправдывавшей его звание вратаря.       Мы много смеялись и шутили, болтали о всякой ерунде и обнимались уже не для того, чтобы устоять на льду, а просто так, безо всякого благовидного предлога, то и дело останавливаясь и вынуждая других людей нас объезжать. Я чувствовала на себе чужие недовольные взгляды, но кто бы знал, как мне в тот момент было на них наплевать.       А еще я не могла не обратить внимание на то, как изменился Илья. Здесь, на льду он выглядел будто бы еще лучше, чем где-либо еще. Словно светился изнутри. Во взгляде его читался нетерпеливый азарт, точь-в-точь как у вольного зверя, перед которым наконец-то открыли клетку и сказали заветное «беги», потому что когда мы остановились, чтобы дать мне перерыв, он очень быстро начинал нетерпеливо постукивать носком конька, царапая лед, и, кажется, одной силой рук, обхвативших бортик, сдерживал на цепи всю ту затаенную энергию, которая просилась рвануть в гущу событий, а не оставаться тут со мной.       Завораживающее зрелище, если честно.       – Иди покатайся, – улыбнулась я, кивая в сторону центра.       – Не, – наморщил он нос, но от моих глаз не скрылось, как радостно вспыхнул его взгляд.       – Иди, Илья. Я устала уже и очень хочу снова оказаться на твердой земле. Хватит с меня на сегодня полетов.       – Ты… не будешь скучать? – неуверенно нахмурился он, ткнув носком конька в лед сильней, будто заранее пришпорив самого себя, и высек из льда белоснежную россыпь снежинок.       – По тебе – буду. А так нет, – проказливо высунула я язык и несильно толкнула его в грудь. – Иди уже.       Больше его упрашивать не пришлось. Илья сорвался с места – и уже через секунду влился в поток, стремительно набрав такую скорость, что казалось, вот-вот взлетит.       И я совершенно не могла отвести от него глаз – настолько он в тот момент был прекрасен. Причем не так, как обычно, в своих дорогих классических костюмах, с гордой осанкой и взглядом вожака стаи. Нет. Сейчас перед моими глазами разворачивалось что-то совершенно невообразимое. Дикое, первородное, свободное, пронизанное от основания и хлещущее через край такой энергией, что заливало каток и дальше, поднималось по прозрачным защитным щиткам и выплескивалось на трибуны.       Глядя на Илью сейчас, я видела счастье – яркое, неприкрытое, слепящее глаза. И оттого сердце мое стучало в груди надсадно и громко, сжимаясь от любви и восторга. В эту секунду я, кажется, впервые начала по-настоящему понимать, почему и за что он любит хоккей: за возможность быть таким. Быть собой.       Не знаю, сколько времени это продолжалось – Илья, стремительно летящий будто бы в сантиметре над поверхностью льда, и я, любующаяся им у бортика – но в какой-то момент парень выцепил меня взглядом и вдруг свернул в мою сторону. И все то прекрасное и кипящее, что во все стороны рвалось из него на катке, теперь надвигалось на меня вместе с ним. Не зная чего ждать и с ног до головы покрывшись мурашками, я не смела отвести глаз.       – Спасибо, – произнес Илья, затормозив в полушаге от меня, а потом взял мое лицо в ладони и накрыл мои губы своими.       – За что? – промычала я сквозь поцелуй.       – За все, – выдохнул он, чуть отстраняясь, но не выпуская меня из рук. – За то, что ты есть. За то, что ты такая.       – Всегда пожалуйста, – расплылась я в счастливой улыбке, чувствуя, как снова разъезжаются на льду ноги, но уже совсем по другой причине.       И больше всего на свете мне хотелось, чтобы этот самый момент никогда не заканчивался. Просто вот он – а дальше титры. Отличный был бы хэппи-энд.