Антагонистка. Акт II

      После катка домой мы не пошли. Илья сказал, что это всего лишь первая часть свидания, и повел меня в кофейню, облюбованную нами еще с прежних времен. Видимо, от перенесенного стресса и чрезмерной дозы адреналина в крови, я была голодная как волк, поэтому вообще не стеснялась, делая заказ. Илья смеялся, что если я продолжу есть в тех же количествах, не факт, что он и дальше сможет ловить меня и таскать на себе с той же непринужденностью. Я заявила, что ему и не придется, так как я, как и положено круглым мячикам, буду сама отскакивать. Однако ж, аппетит эти шутки – пусть и совершенно беззлобные – мне немного перебили. И оно пошло даже на пользу, потому что потом, покончив с едой, Илья подсел ко мне ближе и заключил в объятия.       Мы наслаждались близостью друг друга, и я нежилась в его руках, как под жарким солнышком Бали полтора месяца назад. А поцелуи Ильи и его тихий голос кружили голову не хуже газированного фреча. И я была настолько довольна жизнью, настолько благодарна за этот восхитительный вечер и вообще за все, что Илья для меня делал, что позволила себе зайти немного дальше. Так сказать, положить вишенку на торт идеального романтического вечера и завершить общую композицию. Тем более, что атмосфера вокруг располагала: отдаленный столик, интимный полумрак, тихий лаундж на фоне и давно повисшая, умиротворенная пауза между нами.       – Чего это ты делаешь? – со слышимой улыбкой в голосе поинтересовался Илья, когда мои губы проложили дорожку поцелуев от уголка его губ к уху.       – Абсолютно ничего, – мурлыкнула я и аккуратно прихватила зубами его за мочку. Ладонь моя скользнула по его груди вниз и забралась под худи. Живот Ильи рефлекторно напрягся, а пальцы мои обожгло волнением.       – Ты в курсе, что это запретная территория? – голос его просел и ощутимо дрогнул, что парень тщетно пытался скрыть за игривой интонацией.       – Правда? – притворно изумилась я, медленно и со смаком проводя подушечками пальцев по его прессу. Из-за того, что Илья замер, почти не дыша под моими прикосновениями, тот был совершенно каменный. И мне казалось, что я сейчас могу не глядя пересчитать все до единого кубики на нем. – А что бывает с нарушителями границ?       – На них… налагается штраф, – на выдохе предупредил парень. – Суровый и безжалостный. Уверена, что… сможешь заплатить?       Я чувствовала, что он балансирует над пропастью – его хваленой выдержки буддистского монаха хватало, чтобы держать себя в руках, но я почти физически ощущала эти горячие волны, бьющиеся у него внутри и подталкивающие его ко мне. Страсть переполняла Илью жгучим солоноватым маревом, готовым, чуть он спустит себя с поводка, нахлынуть на меня и сжечь заживо.       Но при этом он по-прежнему ждал дозволения. Моего дозволения.       – Смогу или не смогу – вопрос третий, – понизила я голос до утробного урчания. – Но ты все равно можешь попробовать взыскать их. – А потом обхватила его ремень и юркнула большим пальцем под него.       – Могу? – Еще один его прерывистый выдох.       По моему телу жаркой волной пробежали мурашки.       – Да.       Большего мне говорить не потребовалось: Илья перехватил ладонью мое лицо, порывисто и требовательно притягивая к себе. Поцелуй его был наполнен сладостью десерта, который мы до этого разделили на двоих, но сладость эта, смешиваясь с нетерпением Ильи, теперь отдавала пряной остротой. Он ждал слишком долго, слишком долго не позволял себе даже намекать – а уж тем более просить или настаивать. И в этот раз заслужил немного больше обычного, поэтому я не стала сопротивляться, когда его ладонь спустились сперва на мою спину, а потом и ниже.       – Какого черта на тебе эти дурацкие джинсы? – проворчал он хрипло, видимо, раздражаясь от невозможности быстро их снять и убрать с дороги.       – Мне… строго-настрого наказали одеться именно так, – отозвалась я, не в силах сдержать проказливую улыбку, растягивающую распухшие от поцелуев губы.       – А ты всегда делаешь то, что тебе говорят? – хмыкнул Илья, сжимая мои бедра сквозь плотную джинсовую ткань. Я податливо выгнулась ему навстречу и лукаво подмигнула:       – А ты? Будешь послушным хорошим мальчиком, если я попрошу?       Его глаза на мгновение опасно полыхнули. Я знала, что хожу по краю, прося его подчиниться, но все же не могла отказать себе в этом удовольствии. Когда такой парень, как он – настолько жаждущий свободы и ненавидящий поводки и обручи, через которые надо прыгать, – признавал мою волю, следовал ей и позволял собой управлять, это было… ох… От острой вспышки возбуждения мне на мгновение свело низ живота.       – Только если, – понизил голос Илья, перетаскивая меня к себе на колени и усаживая верхом, – если ты очень хорошо попросишь.       Сверкнув азартной улыбкой, я сгребла его волосы на затылке в пальцах и вынудила запрокинуть голову, а потом впилась в его губы жадным, собственническим поцелуем.       Потом все как-то смешалось. Запальчивый шепот, короткие команды, касания, ласки, позы и даже декорации. Одно оставалось неизменным: я была сверху, а Илья послушно исполнял роль очень хорошего мальчика, не забывая при этом повторять, насколько он меня любит и полностью принадлежит.       В какой-то момент – кажется, это было во вспышке, где Илья стоит передо мной на коленях и делает очень… очень… очень приятно – я выгнулась на простынях дугой и едва подавила протяжный всхлип от накатившего оргазма.       В голове шумело, сердце стучало как сумасшедшее, руку сводило от перенапряжения, а во рту было так сухо, что можно было выпить полный графин до дна. Я даже задумалась, а не сходить ли до кухни, но от одной только этой мысли стало лень.       Вместо этого я разморенно потянулась на простынях и перевернулась на живот, чтобы дотянуться до мобильника. От прикосновений сатиновой ткани к все еще очень чувствительной коже по телу бежали слабые всполохи удовольствия, заставляя немного подрагивать. Однако продлилась эта сладкая истома недолго: резко ударивший в глаза свет экрана будто бы взбодрил затуманенное сознание, и я хоть все еще тяжело дышала, но уже через несколько мгновений в голове моей начало проясняться, а возбуждение уступило место какому-то очень неясному, но неприятному чувству.       >> Ну, куда он в итоге тебя водил? Колись.       Сообщение от Лизки пришло еще в процессе, но я была несколько занята и не среагировала.       << Привет, на катке были. Потом в кафешке.       А потом облизала пересохшие губы, погасила экран и уставилась в темноту.       В реальности свидание прошло не так. Да, мы с Ильей действительно посидели после катка в кафешке, где много обнимались и целовались, но вышли за рамки только один раз и совсем ненадолго. Я правда запустила руку ему под худи и футболку, а он целовал мне шею и как-то так по-особенному прихватил за бедро, что мне тут же ударило между ног хорошо знакомым ощущением. Которое заставило меня тихонько всхлипнуть и запустить Илье пальцы не только под кофту, но еще и под футболку – низко-низко, у самого ремня, но ничего больше. Впрочем, большего было и не надо, потому что мое воображение начало работать против меня: я отлично помнила те фотки, которые парень прислал мне со сборов, с оголенным торсом и видимым рельефом пресса, поэтому я не глядя могла представить все то, что в момент обожгло мне и ладонь, и грудь, и мысли – а потом дернуло назад.       Впрочем, Илья тоже остановился. Прерывисто вздохнув и с явственным сожалением в голосе, он сам предложил нам притормозить, напомнив, где мы находимся и что в любой момент к нам может подойти официант. Потом ему позвонила мама и мы разъехались по домам. И вот уже наедине с собой и не скованная ничем, включая пресловутого общественного места и личного присутствия Ильи, я решилась зайти дальше – притвориться, что я сказала ему сформулированное вслух и однозначное «да», которого парень обещал дождаться. Пофантазировать на тему, ведь его прикосновения и поцелуи были не просто приятны, а однозначно что-то во мне вызывали.       Ну, по крайней мере, до того момента, пока все не заходило слишком далеко. Тогда мне становилось неуютно и страшно. Ведь большую часть времени я чувствовала себя хозяйкой положения и ничего не опасалась, так как всякое интимное взаимодействие между мной и Ильей было как бы понарошку – детским баловством без последствий. А баловаться, как известно, мне нравилось всегда. Поэтому дразнить Илью и вместе с тем держать его на дистанции было очень приятно. А получать видимые доказательства того, что я красива, любима и желанна, но при этом не отдавать ничего взамен – еще и удобно. Но вот в последнее время все чаще мы стали оказываться в ситуации, намекающей, что расплачиваться однажды придется.       Так я и оказалась лежащей в своей постели, с разведенными коленями и рукой между ног – укрытая ото всех темнотой позднего вечера, но все равно с непроходящим чувством стыда и тревоги в груди.       Нет, смущала меня не мастурбация – ей я занималась регулярно, причем лет с двенадцати или даже раньше. Просто прежде это было результатом порыва. Безотносительного, просто чтобы сбросить напряжение из-за внезапно скакнувших гормонов, не думая о ком-то конкретно, а просто… чтобы унять тянущую пульсацию между ног. А иногда это было следствием особого рода вдохновения от слишком жаркой сцены в любовном романе или фанфике, которую я только что прочитала. Иногда я делала это просто от скуки или чтобы поскорее заснуть. Но никогда прежде мне не приходилось фантазировать во время этого процесса о живом человеке. Которого я, к тому же, знала лично. Это было как будто немного неправильным. Так что, возможно, именно поэтому моя фантазия так быстро скатилась в клише из порно, которое обычно крутилось на экране моего мобильника во все предыдущие разы.       Но ведь результат-то вышел отличным, так?       >> Прошло-то хоть все хорошо?       << Хорошо. Слушай, Лизок. А ты бы переспала с Антипенко, если бы появилась возможность?       Лизка ответила не сразу, и я подумала, что, наверное и правда слишком резко сменила тему.       >> 😳😳😳 Чего?       << Ну, я имею в виду, ты… хочешь его?       Снова пауза, во время которой я без труда могла представить лицо подруги. Тем более что та уже выдала его схематичное описание в смайликах выше.       >> Мэй Нюй, с чего такие вопросы? Ты спать, что ли, с Казанцевым собралась?       << Ну, не прямо завтра, конечно, но… типа это же когда-нибудь должно случиться, так?       >> Вообще не обязательно. Да, вы в отношениях, но вы не взрослые.       << Мне шестнадцать, ему семнадцать. Разве не в этом возрасте примерно все начинают половую жизнь?       >> Во-первых, почти уверена, что далеко не все, а во-вторых, мне кажется, это как-то внутренне ощущаться должно.       После этих слов я зачем-то прислушалась к собственным ощущениям, но поняла лишь то, что пришла пора надеть трусы. Что, собственно, и сделала.       << И как это, по-твоему, должно ощущаться?       >> Блин, Мэй Нюй, ты реально меня об этом спрашиваешь? Меня?!       Я вздохнула: Лизка была права. За советом я пришла к максимально неподходящему человеку, ведь даже если она когда-то и помещала Антипенко в свои влажные фантазии, то едва ли делала это с мыслью, что мечта однажды превратится в реальность. А потому и необходимости думать о том, готова она к этой самой реальности или не готова, нет. Но не успела я извиниться и свернуть тему, как от Лизки все-таки пришло сообщение.       >> Думаю, прежде чем принимать такое важное решение, ты должна четко для себя определить, любишь ли ты этого человека настолько сильно. Хочешь ли его. Не пожалеешь ли ты потом. Заслуживает ли он твоего доверия. Не поступит ли после всего по-свински, например, растрезвонив на всю округу о подробностях того, что между вами произошло. И, наконец, значит ли это для него то же самое, что и для тебя.       Размышляла я недолго, потому что всем обозначенным Лизкой требованиям Илья соответствовал на все сто. Да, я любила его, а значит, и жалеть тут было, в сущности, не о чем. Хотела ли? Ну, очевидно, да, учитывая то, что между ног моих все еще было немного влажно. С доверием тоже проблем никаких не было: мой светлый рыцарь ни разу не давал повода усомниться в себе и четко соблюдал свой кодекс чести. Так что даже представить то, как Илья бросает меня после первой же близости, а потом идет хвастаться победой перед дружками, было невозможно. Антипенко гораздо сильнее подходил на эту роль.       Поэтому когда мы с Ильей снова встретились следующим утром, я уже смотрела на него немного иначе: не прямо как на будущего сексуального партнера, но что-то около того. И, вероятно, это как-то отразилось на выражении моего лица в целом, потому что Илья, поначалу пребывавший в добродушно-насмешливом настроении, в какой-то момент вдруг нахмурился.       – У тебя что-то случилось? – уточнил он, помогая перебираться через вытоптанный сугроб, покрывшийся за ночь крепкой коркой наста. – В школу идешь, как на расстрел.       Я подняла на него растерянный взгляд. Ну… ладно, готова признать: сегодня ладонь Ильи казалась мне чуть горячее обычного, а прицел его внимательных глаз отчего-то вовсе было невозможно вынести дольше трех-четырех секунд, но уж не расстрел.       – Мне… – вздохнула я глубоко, поскорее цепляя его под локоть, чтобы он не смотрел так пристально, и зашагала вперед, – нужно выполнить кое-какое поручение Самоделкиной. И я пока не очень представляю, с чего начать.       Отмазка на все случаи жизни. Если нужно что-то прикрыть или от чего-то отбрехаться – вали все на Самоделкину.       – Трудное поручение? – Илья, как всегда, легко и безо всяких задних мыслей поверил в мою ложь. Где-то внутри я на мгновение ощутила укол совести: мы же договорились больше так не делать и не врать друг другу. Но… это особый случай, разве нет? Это совсем уж личное. И потом, я не прям обманываю, просто… не тревожу его понапрасну. Успокоив себя подобным образом, я кивнула:       – Да, она… просит срочно найти и подготовить ведущую ко Дню защитника Отечества, раз я теперь персона нон грата. Да и ты, как я поняла, согласия ей не дал.       – Без тебя мне на этой сцене делать нечего, – пожал плечами Илья. – С тобой я бы еще вышел, а один – или тем более с какой-то новенькой – точно нет. Нет, не для них моя роза цвела. – И тут же смущенно наморщил нос, будто испытав легкий кринж от своей последней шутки.       Я коротко и рассеянно ему улыбнулась, в самом деле переключаясь с одной проблемы на другую. Недавно Самоделкина поймала меня в коридоре и попросила о помощи, мол, скоро праздник, а она как всегда зашивается. Сценарий, мол, кое-как написала, но с ведущими вообще ничего не понятно, ведь Илья снова стал отмазываться тренировками. И я… согласилась. Не знаю, что стало тому причиной. Может, ее напор и чрезмерно картинное посыпание головы пеплом, может, мое собственное желание снова занять какое-то значимое место в обществе или же просто вернуться к тому, что у меня действительно хорошо получалось. Не знаю. Согласилась, в общем. И только потом подумала, насколько большую свинью Самоделкина мне всем этим подложила, ведь в активе авторитетом я больше не пользовалась: на проклятой подвальной вечеринке собрались все местные сливки общества, включая активистов, и каждый теперь точил на меня зуб. Если украшать лицей и разносить валентинки наряду с Ушаковой и Хакобян я еще могла без труда, то работа более высокого уровня мне теперь была недоступна. Я больше не могла никого ни о чем просить и уж тем более требовать своевременного и точного выполнения поручений – меня просто никто не стал бы слушать.       – Я бы предложил тебе в помощь Егора, как самый очевидный вариант, но его тоже уже запрягли какой-то херней очередной, – продолжал меж тем рассуждать Илья.       – Нет, – покачала я головой, – он вообще очень спорная кандидатура, которую заколебешься согласовывать с руководством. А времени и так…       Илья несколько секунд молчал, внимательно изучая взглядом мое лицо, потом тяжело и протяжно вздохнул и будто бы щелкнул переключателем у себя внутри:       – Ладно, черт с ним.       – Что? – не поняла я.       – С розой, – мотнул головой он. – Не могу смотреть на тебя такую расстроенную. Давай помогу.       Я замерла как вкопанная, пристально вглядываясь в его нарочито серьезное лицо, и не могла понять, шутит он или нет.       – Но ты же сам говорил, что у тебя тренировки, – растерянно напомнила я. – Или я что-то не так поняла?       Илья, чуть поморщившись, словно я вынуждала его раскрыть некую страшную тайну, отозвался:       – Это я Самоделкиной так сказал, чтоб она отстала. Решил, что если начну отмазываться тобой, она просто не воспримет это всерьез. Но по факту ответственные игры только с марта начнутся, и там уже да, вырваться не смогу при всем желании. Но сейчас – чувствую своим долгом прикрыть тебе спину, как ты прикрывала мне в свое время. Я выбираю тебя, ты выбираешь меня, так ведь мы решили?       – Да, – выдохнула я и тут же расплылась в широкой улыбке, ощущая, как плещется в груди невыразимая благодарность за его поистине самоотверженный поступок ради меня и моих нужд, которые вообще ни в какое сравнение не шли по своей значимости с делом всей его жизни.       – Ну вот и договорились, – удовлетворенно хмыкнул Илья, и накрыл мои губы своими. А я тем временем подумала, что он и правда тот самый человек, которому можно доверить абсолютно все, включая саму себя.       На согласии Ильи участвовать в грядущем празднике мое везение не закончилось: девочка-ведущая нашлась уже к середине этого же дня и практически без особых усилий с моей стороны. На первой же длинной перемене я пробежалась по классным руководителям восьмой параллели, объяснив, что мне от них требуется, а потом подготовила список руководителей девятых классов для следующего забега. Но после третьего урока Самоделкина вдруг вызвала меня к себе, а когда я пришла, представила Олю – симпатичную четырнадцатилетнюю девочку, натуральную блондинку с большущими зелеными глазами, в которых сквозил металлический холодок, свойственный круглым отличницам, но самое главное, рьяным перфекционисткам. Так что я сразу поняла: это моя девочка.       Я распечатала ей текст сценария и сказала выучить его к завтрашнему дню, сознательно перегнув палку. Так было принято вести себя в обществе творческих раздолбаев: если что-то нужно к четвергу, скажи сделать это ко вторнику, и как раз получишь к четвергу. Но уже на следующий день Оля выловила меня в столовой и сообщила, что знает свой текст наизусть, а потом строго спросила, когда первая репетиция.       Мы с Ильей переглянулись, потом тот покачал головой, сказав, что точно не сегодня, потому что сам он в свою распечатку еще даже не заглядывал. Оля же на это равнодушно пожала плечами, заявив, что репетировать можно начать и без него.       Никаких заметных эмоций, кстати говоря, от новости, что соведущим ее будет Илья, девчонка не выказала, чем заслужила от меня еще одну одобрительную галочку: не хватало еще снова оказаться перед дилеммой о добре и зле и просчитывать убытки. Он мой! И у меня на него планы. Вроде бы.       Тем же днем мы остались с Олей в актовом зале. А в конце, выдав преемнице несколько ценных указаний, я отправила ее репетировать домой. Та поблагодарила меня за уделенное время и удалилась, оставив меня наедине с приятным чувством удовлетворения от проделанной работы. А еще с отчетливым пониманием, насколько сильно я скучаю по своей работе. Пусть даже такой: на правах старожила, которому уже не положено светить собственным лицом, но зато самое время занять почетную и заслуженную пόтом и кровью ступеньку в иерархии.       На следующее утро, придя в школу пораньше, чтобы внести правки в сценарий, я отчиталась Самоделкиной о промежуточных результатах и тем самым, кажется, сильно подняла ей настроение.       – Камень с плеч, Насть, – кивала она одобрительно, действительно будто бы даже выпрямляясь в спине. – Камень с плеч. Осталось только найти мальчика на замену Казанцева. Постарайся успеть к Восьмому марта.       Измененный экземпляр я теми же ногами понесла Илье. Завидев меня в дверном проеме кабинета физики, он тут же поднялся со своего места и вышел, сияя улыбкой. Яркие краски этой картины потекли мне в вены приятным теплом: полгода назад, когда я принесла копию сценария ко Дню учителя, он вышел точно так же, но с совершенно другим лицом – мрачным, враждебным, напряженным, да еще и с крупным синяком на скуле.       – А вот и моя девочка, – довольно протянул Илья, утягивая меня за угол и тут же прижимая к стене. В последние дни он стал непривычно пылким и не упускал возможности прижать меня к себе, поцеловать или погладить. Руки его все чаще спускались к моим бедрам – привычно, почти по-хозяйски, словно он имел на это полное право. И он вроде как имел, а я вроде как решила, что не возражаю. Но все равно где-то в глубине моего подсознания звенел тревожный колокольчик: «Настя, прекрати баловаться. Настя, однажды ты доиграешься и это перестанет быть весело».       – Мы не виделись меньше суток, – попыталась отшутиться я, но он запечатал мне рот поцелуем.       Я собрала всю волю в кулак и постаралась выкинуть из головы посторонние мысли, потому что, в сущности, происходящее мне нравилось. Видеть, как у Ильи все стремительнее съезжает из-за меня крыша, что вот он уже начал отменять тренировки ради возможности остаться со мной наедине.       – В последнее время для меня сутки – это слишком долго, – на выдохе признался Илья, как будто подтверждая мои мысли, а после был вынужден все же немного отстраниться, так как место для проявления чувств было неподходящим. – Мне постоянно тебя не хватает, когда ты не рядом. Хочется… вот всю целиком тебя взять в ладони и так носить. – Парень обреченно покачал головой. – Какие у тебя планы на вечер?       А вот, собственно, и цель моего визита.       – Эти. – Интригующе подергала я бровями и обратила внимание Ильи на распечатки, которые по-прежнему сжимала в руке. Теперь на них появилось несколько глубоких вмятин от моих пальцев. – А у тебя?       – Значит, и у меня, – ответил он уверенным кивком и забрал листки. – Надо только домой заскочить после школы. Буквально на десять минут – и вернусь. Подождете?       – Подожду, – согласилась я, сделав акцент на личном окончании глагола, и в предвкушении закусила губу. – У Оли сегодня репетитор.       На дне черных глаз что-то озорно сверкнуло, а сам парень вдруг заулыбался.       – Тогда это еще интереснее. Останемся вдвоем?       – Не совсем, – отозвалась я, чувствуя приятное покалывание на коже от его взгляда. – Там репетиция в актовом зале будет идти, но они… вроде без звукачей сегодня. Так что можем занять радиорубку.       – Радиорубку, значит? – Его улыбка стала шире, но вместо того, чтобы, как всегда, насладиться своей маленькой игрой, я почему-то замерла. А перед глазами вспыхнули воспоминания: красная от смущения Маша Зацепина, поспешно одергивающая юбку, и лоснящееся самодовольством лицо Антипенко.       Нет, к черту. Ничего такого там не будет. Радиорубка – это по-прежнему контролируемая ситуация, как и вот этот коридор. Все нормально.       К счастью, от необходимости что-то отвечать на немой вопрос в глазах Ильи меня спасла оглушительная сирена звонка. Парень с легкой досадой цыкнул:       – Ладно, иди на урок, – и с заметной неохотой выпустил меня из рук. – Не опаздывай.       – Хорошо, – послушно кивнула я и устремилась прочь.       Под физически ощутимым провожающим взором Ильи спина моя выпрямлялась сама собой.       Все будет хорошо. И пусть рано или поздно секс между нами все же случится, это совершенно точно будет не сегодня. А если мы вдруг снова окажемся с Ильей на экстремально короткой дистанции, то, что ж, хорошо. Будет возможность проверить, насколько существенно сместилась моя граница после тех посиделок на День святого Валентина и последующего моего уединения с собственными фантазиями. И так, постепенно, глядишь, дойдем до самого главного. И пропущенных тренировок ради сладкой любви станет намного больше.       Нет, серьезно. Илья очень много делает для меня и однозначно заслуживает не только того, чтобы я плотно удерживала его на крючке, но еще и того, чтобы радовала по-настоящему. А не то, прости господи, еще сорвется, и все эти восхитительные моменты канут в Лету.       В этот момент мне почему-то вспомнилась дурацкая реплика Вики на балийском пляже: «Всем мальчикам нужен секс, а красивым тем более. С этим делом нельзя тормозить. Если ты ему не дашь, то даст кто-нибудь другой». Глупость форменная, конечно, но с другой стороны, разве не было в этих словах совсем никакой доли истины? Типа любовь и прочие подарки надо заслужить. А кормить человека «завтраками» до бесконечности нельзя. Отношения нужно постоянно чем-то подогревать – бороться за них. А еще лучше вообще ни до какой борьбы не доводить и подготовиться ко всему заранее.       И несмотря на все эти увещевания, что-то заставляло меня с удвоенным вниманием и аккуратностью поправлять макияж, стоя после уроков перед зеркалом в туалете. Я придирчиво осматривала свой внешний вид; замыла рукав блузки и карманы светлых брюк, на которых осталась мелкая меловая пыль после ответа у доски; перезаправилась, дабы над поясом не топорщилась ткань; пересобрала волосы и даже сбрызнула их позаимствованным у Самоделкиной лаком, избавившись таким образом от мелкого пушка. Так что если я и не знала, как пройдет встреча, то хотя бы была полностью уверена в том, что выгляжу отпадно. Это придавало сил.       Вернув лак, я спросила у Самоделкиной ключи от радиорубки, но та ответила, что они у Огаркова. Так что я ушла сразу туда. Илья отписался, что уже со всеми попрощался и пошел домой, и заботливо попросил не скучать. Я лайкнула его сообщение и вошла в радиорубку, в которой почему-то никого не оказалось. Не сильно расстроившись по этому поводу, я плюхнулась в звукарское кресло, обитое затертой коричневой тканью, и уставилась в ТикТок.       Ничего интересного там не было. Ну, или копящееся волнение никак не позволяло заинтересоваться хоть чем-нибудь. Я даже не улыбнулась ни на один якобы смешной ролик. И в конце концов, отчаявшись, выключила телефон и поднялась с места, чтобы закрыть форточку и чуть заглушить безмерно громкую репетицию внизу. А когда пошла обратно – остолбенела.       Я смотрела на темное пятнышко на сидушке компьютерного стула и ощущала, как накренилась земная ось.       – Нет, – выдохнула я почти беззвучно и тут же провела пальцами между ног.       То же самое, мокрое пятно ближе к попе.       – Твою мать, только не сейчас! – в ужасе я бросилась к сумке, выворачивая ее содержимое на предмет каких-нибудь прокладок, но нашла только пачку влажных салфеток, открыв которую, пришла в еще больший ужас: последняя. – Нет-нет-нет-нет!       Ну почему? Почему именно сегодня? Ведь их не было уже почти два месяца!       «Настя, всегда носи с собой прокладки, – строго произнес мамин голос у меня голове, едва перебивая мои немые панические вопли. – Всегда! Не доводи до того, чтобы унижаться и клянчить у кого-то настолько интимную вещь».       – Прости, мама, прости… – проскулила я, выдернув оставшуюся салфетку, и принялась дрожащими руками оттирать свои брюки.       Не знаю, на что именно я в тот момент надеялась, но исправить, конечно же, ничего не удалось: судя по тому, во что превратилась белая пористая тряпочка уже после пары махов, натекло там от души, буквально за все пропущенные месяцы.       Из-за стремительно поднимающегося шума в голове я даже не сразу сообразила, что бросила изгвазданную салфетку в мусорное ведро. А когда, навернув еще пару панических кругов по радиорубке, глянула туда снова – чуть не умерла от ужаса.       «Ты с ума сошла?! Что, если папа увидит? Ну-ка немедленно убери эту грязь!» – шипела на меня мама, пока я, ныряя рукой в ведро, доставала салфетку обратно, отряхивала ее от прилипшего мусора и засовывала в самую темную глубину своей сумки.       Нужно было убрать за собой грязь. Любым способом.       Следующие несколько минут я прыгала по радиорубке, заглядывая во все углы, чтобы отыскать какую-нибудь тряпку и замыть чертово кресло. И в голове у меня пульсировало только одно слово: Илья. Илья скоро будет здесь и, конечно же, все это увидит. А потом сложит два и два, все поймет и преисполнится ко мне чувством отвращения до конца своих дней. Потому что мужчинам нельзя такое видеть – это табу. Потому что всем известно, что менструация – самая отвратительная, самая постыдная сторона женской физиологии. Наверное, даже хуже дефекации или рвоты. Поэтому нужно было немедленно избавиться ото всех следов произошедшего! Как угодно, любым способом, чего бы это ни стоило. Илья этого не увидит, даже если в отсутствие других вариантов мне придется вскрыть себе вены и залить кровью вообще все вокруг! Впрочем, начать все же, наверное, стоило с вариантов менее радикальных. С тряпки, например.       Только вот, к моему ужасу, ничего похожего в радиорубке не нашлось. А потому пришлось судорожно соображать, где еще ее можно было раздобыть. Однако кроме других школьных кабинетов, большинство из которых, скорее всего, были уже закрыты, ничего мне на ум не шло. И в целом можно было бы пробежаться по этажам, подергать за ручки, но было одно «но»: мои светлые брюки и здоровенное размазанное пятно на причинном месте. Охуенно! Был бы на мне сегодня хотя бы пиджак или какая-нибудь кофта, я бы могла повязать это на бедра, но нет, увы, одна только приталенная блузка, причем белая.       Был еще вариант, конечно, пройтись по стеночке, стыдливо прикрываясь ладошками, но, вашу мать, любой первый попавшийся мне человек, какой-нибудь репетирующий или что-нибудь исправляющий после уроков школьник, непременно сообразит, в чем дело. Или запалит то самое пятно. И уж точно впечатлится достаточно, чтобы поделиться хохмой со всем белым светом. Если вообще не достанет телефон и не начнет прямой эфир, собирая толпу таких же малолетних дебилов на свою трансляцию.       «Ты тратишь время зря. Некогда рассусоливать и жалеть себя, – снова зарычал на меня голос в голове. – Ты проебалась, так исправь это. Шевелись давай».       Повинуясь, я выглянула в коридор в надежде попробовать отловить какую-нибудь девчонку, не покидая пределов радиорубки, но там было пусто. Прикинула, мог ли кто-то из знакомых все еще находиться в данный момент в школе, но довольно быстро пришла к неутешительному выводу, что никто из одноклассниц в мероприятии задействован не был.       Сердце предательски екнуло, снова с удвоенной силой принявшись прокачивать по венам адреналин, но я еще не собиралась сдаваться. Вернувшись в радиорубку и закрыв за собой дверь, я набрала Лизке, понадеявшись, что, может быть, она задержалась из-за Антипенко или пересдавала историю. Но та ответила, что уже дома, обедает и летит на занятия по китайскому. Вспомнив о ее обострившихся проблемах с учебой, я даже сил в себе не нашла, чтобы попросить ее вернуться в школу и выручить меня.       Мысль о том, что мне опять совершенно не на кого рассчитывать, кроме самой себя, была горькой и отдавала слабостью в колени, путая мысли. Ведь даже если, предположим, я одурею от храбрости и спущусь к раздевалкам, где у меня висела спортивная форма, один хрен мне нечем было остановить кровотечение, а значит, и легинсы насквозь пропитаются кровью уже через считанные минуты. Посему оставался только один вариант.       Вздохнув поглубже, я принялась собирать вещи, чтобы позорно сбежать домой. Сказать Илье, что у меня случился форс-мажор и наша репетиция откладывается до завтра, как в этот самый момент мне пришло от него сообщение:       >> Все, я вышел из дома. Бегу к тебе, скоро буду.       – Блядь, – захныкала я, вцепляясь руками в волосы. – Блядь, блядь, блядь, блядь!!!       Ощущение безысходности и жгучее презрение к себе окончательно подкосили мои ноги, и я плюхнулась обратно в испачканное кресло, закрыв лицо руками и позволив себе заплакать. Еще никогда за всю жизнь я не чувствовала себя настолько жалким, униженным, отвратительным созданием. Подло загнанной в угол собственным организмом.       Я ревела и хлюпала носом совершенно уже ничего не стесняясь, жалела себя и готовилась к неизбежному: жил Илья недалеко, через каких-нибудь минут десять или пятнадцать он будет уже здесь, чтобы посмотреть на меня такую – отвратительную, липко грязную – и изо всех сил удерживать благородное выражение на лице.       Так этот образ и застыл перед моими глазами, вымывая из головы все прочие мысли. Вместе с желанием жить. Идей, как себя спасти, больше не было – меня с головой поглотило чувство отчаяния и следовавших за ним стыда и унижения. Единственное, чего мне хотелось – это просто остановить время и остаться здесь, в этом самом моменте навсегда… Но, сука, и ключей, чтобы запереться, у меня не было!       Когда дверь в радиорубку наконец открылась, мое обессилевшее сердце даже не колыхнулось. Я уже успела вдоволь выплакаться и теперь меланхолично покачивалась в кресле из стороны в сторону, позволяя слезам высыхать и противно стягивать кожу. Благо что это был не Илья.       – Ты еще здесь? – чисто формально поинтересовался Огарков, явно не рассчитывая на то, что я стану поддерживать беседу.       Я и не ответила. Просто шумно втянула носом, набирая в легкие побольше воздуха для следующего витка ожидания, когда дверь откроет тот, кто лучше бы никогда ее не открывал – и отвернулась к окну в надежде, что Огарков уйдет как можно скорее, оставив ключи.       – Шилова, ты что, плачешь?       Я хотела снова проигноривать его, но тот просто взял и, развернув меня к себе вместе с креслом, приблизился.       – Все-таки плачешь, – заключил он, изучая мое лицо. – Что за повод?       – Не твое дело, – буркнула я, откатываясь от него на стуле.       Он вздохнул и выпрямился, привалившись задом к краю звукового пульта:       – Последний раз спрашиваю: что случилось и могу ли я тебе помочь? Если ответишь «ничего» и «нет», обещаю сильно не расстроиться и отвалить.       Я подняла на него изумленный взгляд, не веря своим ушам.       Огарков, конечно же, ухмылялся, но голос его был приглушен, а взгляд не источал презрение, и этого как будто было уже достаточно, чтобы я, напуганная и растерянная, задумалась, не попросить ли помощи у него… Но тут же выписала себе мысленную оплеуху. Конечно нет! Чем он тут поможет? К тому же моя проблема носила слишком постыдный характер. Ее интимность находилась на таком запредельном уровне, что обсуждать ее можно было разве что с мамой или Лизкой. В совсем критические моменты – с другими девочками. И пусть Огарков для меня был не вполне мужчиной, я все равно не могла вдохнуть достаточно, чтобы просто пожаловаться на свою беду.       – У меня ничего не случилось, – эти слова я оторвала как от сердца и, видимо, от боли, снова случайно хлюпнула носом. – Ты ничем не можешь помочь.       – Да я вижу, – согласился он, хмыкнув.       Я ждала, что сейчас он уйдет и оставит меня наедине со своей трагедией, как и обещал в случае моего упрямства, но произошло невероятное: Огарков присел на корточки возле меня и серьезно посмотрел в глаза:       – Выкладывай.       Это прозвучало не как приказ или акт любопытства, не как насмешка или снисхождение. Не знай я Огаркова, могла бы даже подумать, что ему не все равно. И от одного этого идиотского допущения у меня снова защипало глаза – настолько мне хотелось, чтобы оно оказалось правдой.       Я даже попыталась беззвучно прокатить во рту свое признание, но под сосредоточенным, испытующим взглядом Огаркова потупилась и закрыла рот.       «Он же до самого выпуска будет тебя стебать! Или кому-нибудь перепродаст этот зашквар. Той же Любавиной, например, – предупреждал меня здравый смысл. – Не говори, Настя! Погибни с честью, как дочь офицера!»       Перейти чертов рубикон доверия мне представлялось решительно невозможным, хотя все в сложившейся ситуации буквально толкало меня между лопаток, неумолимо приближая к краю. Оставалось только выбрать: принять предложенную врагом руку помощи или сгинуть здесь.       «Я лучше останусь на второй год, чем стану списывать у тебя. Лучше продолжу тонуть, чем приму твою руку помощи. Лучше сдохну, чем позволю тебе стать донором», – тут же зазвучали в моей голове слова Огаркова из прошлого семестра, наполняя сердце обидой.       И то ли он это почувствовал, то ли еще что, но внезапно я увидела, как с его лица окончательно пропадает все веселье, а между бровей залегает серьезная складочка.       – Насть.       Звук собственного имени оглушил. Никогда прежде Огарков не обращался ко мне вот так – раньше исключительно по фамилии или обзывая «злодейкой», но по имени никогда. И теперь оно, крохотное и тихое, запустило в моей голове цепочку каких-то совсем не очевидных ассоциаций, которые, дойдя до конца, мягко щелкнули детонатором – и последовал взрыв. Все это выглядело как чрезмерно долгая и запредельно хитрая многоходовочка, в конце которой Огаркову оставалось только дождаться того самого момента и кинуть тем самым, тщательно хранимым за пазухой камушком, чтобы обрушить мою стену целиком.       – Я... У меня... – нет, я скорее бы вырвала себе язык, чем произнесла при парне, даже если это Огарков, слово «месячные». – У меня начались эти дни...       Повисла пауза. Я вся напряглась в ожидании, что тот сейчас отшатнется от меня, ну или, как минимум, брезгливо отдернет руку. Но этого почему-то не произошло.       – Какие? – рассеянно уточнил он, но потом, подумав, все же протянул: – А-а-а! Ты про месячные, что ли?       Сказать, что я ошалела – ничего не сказать. Так просто? Взял и произнес это слово? Будто это не что-то страшное и запретное, а самая обыденная вещь на свете, как насморк или типа того?       Я лишь неуверенно кивнула. А Огарков развеселился:       – Так а случилось-то что? – И вдруг посмотрел на меня с подозрительным прищуром: – Только не говори, что у тебя это впервые...       – Нет конечно! – кажется, покраснеть еще сильнее я физически не могла.       – А что тогда?       Я снова потупилась и заговорила как можно тише. Возможно, чтобы нас не услышали снаружи. А может, чтобы меня не услышал даже он...       – У меня нет... – И осеклась. Мне потребовалось какое-то время, чтобы прочистить в горле и продышаться, а Огарков по-прежнему терпеливо ждал. – Боже, как стыдно говорить это... В общем, у меня нет с собой средств гигиены... Если ты понимаешь, о чем я. И мои брюки, и стул, они... Это ужасно, – заверила я его шепотом, качая головой. – А еще Илья должен вот-вот прийти, и мы планировали вместе поработать над сценарием...       Огарков слушал мои неловкие объяснения не перебивая, а на последних словах резко выпрямился и отошел, зарывшись пальцами в волосы.       – Так, я понял, – заговорит он через несколько секунд размышлений. – У тебя есть, во что переодеться?       – Только если спортивный костюм, но он в раздевалке, я не могу туда идти...       – Я схожу за ним. Сбегаю за прокладками в магаз – или чем ты там пользуешься – и все принесу сюда. – Он потянулся к самой верхней полке металлического стеллажа, на котором нестройным рядом громоздилась аппаратура. – На вон тебе тряпку, замой стул. Хорошо?       Я приняла из его рук пыльный кусок какой-то материи и никак не могла уложить в голове его предложение:       – А тебе не будет стремно?       – Что?       – Ну... Покупать прокладки... – черт возьми, мне было неловко об этом даже говорить, каково же должно быть ему от необходимости пробивать это на кассе!       Я краснела как рак, но тот лишь улыбнулся от уха до уха:       – Боже, Шилова, я валяюсь с тебя! Ты, может быть, не в курсе, но я живу с четырьмя женщинами. Хотя если данный аспект брать, – он махнул рукой, указывая на всю меня, – то с тремя. Бабушка не в счет.       – С четырьмя? – удивилась я.       – Да, ты никогда не интересовалась моей личной жизнью, так что поясню: я живу с мамой, бабушкой и двумя сестрами. Поэтому, поверь, чем-чем, а прокладками меня точно не напугать.       Он хохотнул, не зло, без издевок и не продемонстрировав при этом отвращения или брезгливости. И всего на долю секунды мне показалось, что моя трагедия чрезмерно раздута, что тема месячных табуирована только в моей голове. На одно короткое мгновение мне показалось, что я могу доверять Огаркову. Благо кое-какие остатки здравого рассудка все еще были при мне, и они немедленно выдернули меня из его нефизических, неосязаемых, но, как мне тогда показалось, очень уютных и теплых объятий безоговорочного принятия назад. Я напомнила себе, что за человек передо мной стоит и что это все еще может потом выйти мне боком.       Деваться, правда, было уже некуда и я попыталась объяснить, что именно мне нужно в магазине, но Огарков попросил назвать лишь марку и цвет упаковки, а потом внезапно поинтересовался, не нужны ли мне обезболивающие. Я сказала нет, отметив про себя, что он и правда знает обо всем этом ненормально много.       – И умойся, – бросил он перед уходом. – У тебя глаза красные и тушь потекла.       Он оставил мне ключи, предложив запереться изнутри, чтобы не напороться на нежелательных свидетелей. За время его отсутствия я по стеночке сбегала до туалета и затерла сидушку компьютерного кресла до такой степени, что, вероятно, смысла с него отпечатки задниц всех, кто когда-либо на ней сидел. Оправдать перед Ильей сырость решила самым банальным способом: пролили воду, грусть-печаль, ничего не поделать.       Когда же Огарков вернулся, я встретила его с большим облегчением – все время мне казалось, что он не успеет, но, слава богу, тот обернулся быстро.       Еще пять минут в туалете – и я уже была в полной боевой готовности, правда, переодета в спортивные легинсы – и это с белой-то блузкой, – но, как говорится, дареному коню...       – Спасибо тебе большое... эм… Кирилл. – Я коснулась его плеча в попытке выразить всю степень своей безмерной благодарности, но движение это, впрочем, как и впервые произнесенное мной имя, оказалось каким-то нескладным и угловатым, будто вымученным.       Огарков, кажется, это почувствовал и попятился прочь:       – Удачи тебе, – улыбнулся он немного криво, но потом озорно подмигнул. – С Казанцевым.       И громко хлопнул за собой дверью.       Я осталась в радиорубке одна, в царившем здесь извечном полумраке и с липким чувством неловкости на коже. Илья пришел еще минут через пять, в приподнятом настроении и переодетый в будничное. А еще принес с собой кофе.       – Извини, что долго. Решил забежать по дороге, а там очередь была, – улыбался он, протягивая мне большой бумажный стакан. – Лавандовый раф. Я помню. А у тебя тут чего, потоп случился?       Он кивнул в сторону заметного мокрого пятна на сидушке стула, а потом перевел любопытный взгляд на меня, рассматривая с головы до пят.       Мне тут же стало очень тревожно: вдруг он сейчас все поймет?       – Да. Не очень удачно попила и… Прямо на брюки.       – Не горячее, надеюсь? – чуть сдвинул брови он.       – Нет, просто воду.       – Тогда ничего страшного, высохнет. – После моих слов Илья снова расслабился и огляделся по сторонам. Не найдя ничего подходящего, бросил на стул собственную сумку и уселся поверх нее. – Ну так что, приступим, тренер?       Я заняла свое давно облюбованное советское кресло в другом конце радиорубки и, пристроив стаканчик с кофе меж скрещенных ног, уткнулась в сценарий:       – Давай пока как обычно. Почитаем по ролям, а там…       Следующие пара часов пролетели почти незаметно. Илья, уже умудренный сценическим опытом, двигался по тексту семимильными шагами, самостоятельно расставляя акценты в нужных местах и даже предлагая правки. Сложно было поверить, что он и тот парень из ресторана «Reebs», с которым приходилось делать асану на раскрытие грудной клетки – один и тот же человек.       Меня тоже постепенно отпустило то жуткое нервное напряжение, владевшее мной все время до его появления. Я буквально чувствовала, как оно постепенно сползает с меня на пол, как насквозь мокрое и оттого невероятно тяжелое одеяло. Все было в порядке. Он ничего не понял, а значит, я спасена.       И, может быть, отчасти из-за этого чувства облегчения я не могла перестать улыбаться, хвалить Илью и шумно восторгаться его столь ощутимым прогрессом. На это он лишь добродушно посмеивался и отвечал, что дело не столько в нем, сколько в том чувстве комфорта, который он испытывает, работая именно со мной. Конечно, мне это ужасно льстило, но я старалась не растекаться в жидкую лужицу, а держалась подчеркнуто собранно. Илью, кажется, все это крайне забавляло. И хотя он ничего прямо не высказывал, но поддразнивать меня не переставал, заполняя тишину радиорубки своим нарочитым, утробно вибрирующим баритоном или задерживая на мне взгляд чуть дольше приличного. А я, если честно, понятия не имела, на что тут смотреть – блузка и леггинсы, алло!       – Это ведь не твой сценарий? – спросил он, не отрывая взгляда от последнего листа и внося в него финальные пометки.       – Нет, – покачала я головой, задумчиво разглядывая его руки, видимые сейчас из-за закатанных рукавов клетчатой рубашки лучше, и не вполне угадывая те волнительные чувства, которые они во мне вызывали.       – Я так и подумал, – хмыкнул парень. – Твои тексты более… изящные. И шутки в разы смешнее.       Самолюбие мое благодарно заурчало.       – Больше не кринжуешь все это произносить?       Он приглушенно рассмеялся и покачал головой:       – Нет. Как-то… привык. Мне, пожалуй, даже начало нравиться, что на меня все смотрят.       – М-да? – с подозрением протянула я, прищурившись.       – Да, – почти промурчал Илья, не сводя с меня взгляда своих пронзительных темных глаз. – А еще нравится думать, что где-то поблизости в это время находится моя маленькая ревнующая собственница. Это заводит.       В памяти моей тут же вспыхнули некоторые подробности той самой эротической фантазии, и я почувствовала легкий трепет внизу живота.       – В самом деле? – переспросила я отчего-то немного севшим голосом. – А что еще тебя заводит?       И не то чтобы я всерьез считала, что справлюсь с ролью «доминатрикс» или хотя бы осмелюсь всерьез задуматься о ней, – вообще-то, мне даже мысленно формулировать это слово было неловко, – но все-таки поворот нашего разговора интриговал и будоражил как-то по-особенному.       – Ну… – Илья поднялся и приблизился ко мне, а потом потянул меня за руку и тоже вынудил встать. Вдумчиво провел ладонями по моей спине и оставил их на моих ягодицах. Сквозь тонкую ткань леггинсов ощущались они иначе, нежели сквозь джинсы – куда ближе и горячее. Почти так, словно уже касались обнаженной кожи. И судя по довольной улыбке парня, отличались тут не только мои ощущения. – Меня заводишь ты.       – Это не ответ на вопрос, – почему-то все так же тихо пробормотала я.       Но вместо ответа он наклонился и поцеловал меня. Неторопливо и вдумчиво, будто давно уже этого хотел, и вот теперь был намерен прочувствовать момент во всех его деталях.       Было сладко. Пахло кофе и свежим парфюмом Ильи. Было приятно, но сцены страшного равзрата, которые все еще маячили где-то на периферии сознания, играли со мной злую шутку, и вместо положенных чувств меня с ног до головы окатила ледяная парализующая волна.       Я даже глаза открыла, чтобы этого не видеть, и хотела было уже отстраниться, как в голове снова зазвучал голос Вики: «Всем мальчикам нужен секс».       Блядь, да что такое происходит?!       «Ничего, – постаралась успокоить я саму себя мысленно, – ничего не происходит. И не произойдет – мы же в радиорубке! А еще у меня есть стопроцентный оберег в виде внезапно начавшихся месячных».       Говорить об этом Илье я, разумеется, не собиралась, но, вспомнив, как-то сразу успокоилась. И только тогда смогла привстать на цыпочки и обнять Илью по-нормальному. А потом толкнулась языком ему в рот.       Парень тут же поддержал мою инициативу и, коротко, как будто даже радостно выдохнув, сжал мою талию двумя руками. А я, насилу пресекая последние рефлексы сопротивления, убедила себя больше ни о чем не думать и просто отдаться в руки любимого человека. Полностью сосредоточившись на его поцелуях и прикосновениях, я позволила жару тела Ильи перетечь и в меня. Согреть изнутри, сделать кожу чувствительнее, а шум в голове громче.       В какой-то момент Илья подхватил меня под бедра и усадил на ближайшую парту. Что-то громко упало на пол, возможно, мое подпрыгнувшее сердце, но обращать на него внимание не стали ни Илья, ни я.       Парень зарылся пальцами одной руки мне в волосы, не позволяя отстраниться от все более жадного и кусающего поцелуя, а второй – широко и длинно прошелся по моему бедру от колена вверх, подныривая под него, приподнимая и плотно сжимая в пальцах.       Никогда в жизни я и подумать не могла, что обычная стрейчевая ткань легинсов настолько эротична. Она будто на крайний максимум выкручивала все то, что я могла бы ощутить кожей – и чувство это было просто невероятным. Оттого, наверное, я и осмелела настолько, чтобы рискнуть и снова запустить руки Илье под одежду. Причем, не только под рубашку, но и под футболку. Слушая сбившееся дыхание, я проскользила по его спине и бокам, а потом пробежалась пальцами по прессу и… снова остановилась. Просто не смогла двинуться дальше, будто рука отнялась.       «Давай, Настя, ты сможешь, ну!» – принялась уговаривать я себя, но потом задеревенела вообще целиком, прекратив даже дышать, потому что Илья подтянул меня за бедра ближе. От этого резкого движения пальцы мои неловко соскользнули вниз, и я ощутила его возбуждение.       – Нет, – огрызнулась я внезапно, всем своим существом уворачиваясь от ладони Ильи, которая буквально только что коснулась моей груди.       Остановился он не сразу, так что я сама бесцеремонно оттолкнула чужую руку, которая жгла так, что угрожала разъесть мне грудную клетку прямо до самого сердца, сжавшегося в болезненном ужасе. А потом отодвинулась как можно дальше.       Илья тоже сделал два шага назад.       Под сверкающим укоризной взглядом я вдруг почувствовала себя набитой дурой – и вся моя неизвестно откуда взявшаяся жажда кусать и огрызаться присела на задницу, поджав хвост.       – Прости, – выдохнула я беззвучно, втягивая голову в плечи и смотря на него исподлобья. – Прости, Илья, я не хотела…       Я видела, что ему хочется ответить резко – что он слишком возбужден и эмоции бьют через край, требуя немедленных действий. Но Илья молчал. Крепко сжимал кулаки, шумно втягивал воздух носом и просто стоял неподвижно, буравя меня пылающим взглядом. Секунду, другую, третью – и вот наконец с его губ сорвалось хриплое:       – Не хотела… чего?       Я залилась краской и прошептала еле слышно:       – Обидеть тебя. Я… Не думала, что до этого дойдет.       – А до чего ты думала это дойдет? – Он отступил еще на шаг и в конце концов прижался спиной к металлической двери радиорубки, словно та способна была охладить кипящие внутри него чувства. – Что… вообще мы здесь делаем?       – Правим сценарий, – как очевидное робко предложила я.       – Ясно. Значит, это я идиот, раз думал иначе, – тон Ильи окончательно растерял в красках, став подчеркнуто холодным, но эта холодность была обманчива – за ней шумно, отдаваясь у меня в сердце, плескались разочарование и досада. А может, даже обида.       – Прости меня… – только и смогла сказать я, не зная, куда себя деть, чем оправдаться и что говорить. Если честно, очень хотелось сбежать, но дверь была перекрыта, поэтому я просто повесила голову, уставив взгляд в плотно сцепленные руки, и постаралась ничем больше не нарушать повисшую меж нами тишину. Сидела и слушала дыхание Ильи, смиренно ожидая, чем закончится тот внутренний диалог, который он вел сейчас сам с собой, и какое наказание за до тупизны наивную, чрезмерную самонадеянность я понесу.       – Насть, я… помню, что ты просила не торопиться, – наконец выдохнул он. – Но в последнее время ты вела себя так… и я подумал… Зачем? – Илья наконец остановился на самом главном. – Зачем ты… и тогда в кафе, и потом, и сегодня. Если ты на самом деле не хочешь и не готова, зачем все это? Я же… я не железный, Насть. Не буду тебе заливать хрень, мол, мальчикам больно от стояка, если не… снять напряжение, но все равно это не слишком приятно. Раз за разом и… что вообще происходит, а?       – Прости, я просто… думала, что могу, но на самом деле… – я покачала головой, не в силах подобрать подходящих слов. Поднять глаза и встретиться со взглядом Ильи, который явственно ощущала на себе, я тоже не могла. – Я, наверное, себя переоценила.       Парень с присвистом выдохнул, а потом заговорил очень медленно, словно сам себе до конца не веря:       – Значит, ты у нас все это время превозмогала, так?       – Я не это сказала.       – Да. Ты просто отпихнула меня с таким лицом, будто я насильник из подворотни, а не твой парень. Будто я тебя тут силой находиться заставляю. – Его губы дернулись, словно от боли. – Ты же могла просто по-человечески попросить остановиться. Сказать, что тебе некомфортно! Еще в самом начале. Зачем было терпеть до последнего?       – Потому что я хотела, чтобы все получилось! – наконец-то вскинулась на него я. – Потому что я стараюсь. Тоже стараюсь ради нас. Чтобы дать тебе то, что ты хочешь и…       – Что я хочу? – перебил меня Илья, уцепившись за вырвавшееся у меня неосторожное слово. – Так это нужно только мне? Наша близость и остальное? А тебе типа достаточно просто… держаться за ручки и сидеть в кафешке?       Возможно, мне не стоило этого говорить, но прямо сейчас, под этим его откровенно обвиняющим взглядом, я уже не могла остановиться:       – Да! Да, мне достаточно. Наверное, когда-нибудь я буду готова, но еще не сейчас.       Несколько секунд пространство между нами вибрировало от переполнявшего его электричества, а потом Илья пожал плечами, словно из него враз выпустили весь воздух:       – Ладно, как скажешь. С этого момента держимся за ручку и ничего кроме. Давно надо было сказать. Я парень понятливый, знаешь ли, просто, так уж вышло, не телепат.       И мне, наверное, стоило бы порадоваться, что щекотливый вопрос все же удалось проговорить, но почему-то я не испытывала ничего, кроме чувства вины. Вины за то, что не оправдала надежд, облажалась и разочаровала. Хотелось еще раз попросить прощения, но, наверное, это было бы уже чересчур. Тем более что Илья теперь не выглядел как человек, который хотел бы, чтобы его трогали. Во всех смыслах.       Еще несколько секунд он стоял на месте, словно ожидая продолжения разговора, но потом, не дождавшись, сдержанно бросил:       – Ладно, думаю, на этом репетицию можно закончить. Дай знать, если тебе еще что-то от меня понадобится.       А потом развернулся и вышел из помещения, оставив меня с дырой в груди, пробитой последними словами.       На негнущихся ногах я отнесла отработанный сценарий в кабинет Самоделкиной, которая до сих пор была занята на репетиции в актовом зале, а позже, войдя в пустую квартиру, долго сидела в прихожей, понятия не имея, что теперь со всем этим делать. И потом еще на кухне с полчаса гипнотизировала свою первую таблетку противозачаточных, которую в конечном итоге все-таки решила принять. А потом выставила ежедневный будильник на семь утра, чтобы не пропустить ни одного приема в течение многих-многих последующих лет своей жизни.