Пепел наших душ

      Он очнулся на пределе боли — не на холодной земле, на которой был готов испустить свой последний вздох, а в зеленовато-янтарной темноте, где трещали поленья и пахло чем-то терпким, такими родными травами и настоями. Поначалу он не понял, где граница между телом и постелью: все ощущалось единым пульсирующим жгутом — жар, ломота, боль и пересохшее горло. Сквозь зубы вырвался хрип, когда попытка пошевелить лапами не увенчалась успехом.       — Тише, — сказал голос, мелодичный, как песнь пташек рано по утрам. — Ты в безопасности, старайся дышать ровно. Вон, смотри на огонь, — без задней мысли сказал тот дежурную фразу. Огонь плясал в каменной печи, над которой весели пучки трав, млея под теплом и роняя дрожащие тени. За узким окном висела ночь, а в форточку задувал прохладный ветер. В ответ раздался всхлип. Огонь. Предательство. Вина. Чувства затопили раненную душу белокурого волчонка, под веками закрывшихся глаз которого мелькали кадры трагедии. Крики, выстрелы, огонь и взрывы. Его сердце разрывалось от боли.       — Чёрт, прости, — его перевернула на другой бок мягкая, но уверенная ладонь. Руки пахли можжевельником и смолой. Вскинув взгляд, волчонок увидел над собой омегу. Тот, кто вливал в него отвар под дубом. Глаза снова заплыли слезами. — Волчонок, прости, я не подумал, — с сожалением поглаживает по макушке между ушей. Его волосы цвета пшеничного поля небрежно торчат в разные стороны, будто омега не спал сутки. «Возможно», — мелькает в мыслях, задумываясь, как долго он валяется на этой перине, пропахшей его кровью и лекарствами. Тот одет в ночную тунику, доходящую до колен. Волк лишь скулит, втягивая усилившийся аромат можжевельника. — Я лекарь, Ким Сокджин, — представляется омега, подправляя волчью морду, чтобы та лежала в удобном положении. — Мы не знаем, кто ты и как тебя зовут, волчонок, но ты боец, настоящий счастливчик. — искренне подбадривает, а чужое сердце где-то под сломанной грудиной пропускает удар. Нет. Нет-нет-нет. Он тот, кто привел беду в родные края.       Тишина натянулась, как тетива. Лекарь, оставивший в покое больного, помешивал отвар, не поднимая глаз на вошедшего тихой поступью в дом. Он знает, кто это. Сложно не узнать. Застоявшийся запах трав разбавил морозный пар и смрад сырого меха. Шаги были уверенные, отбивающие ритм по деревянному полу, на котором оставались мокрые следы. Дождь снова разбушевался. Гость оглядел больного. Тот был развернут к нему спиной, все еще в облике волка, чья шерсть местами вырвана клочками и вся усеяна кровяными разводами.       — Сломан ключичный пояс, ребра — два, может три. Треснуло бедро, но не раздроблено, — бормочет Сокджин, наконец-то поднимая взгляд на гостя. Огонь играет на желваках энигмы, что не отводит взгляд от пострадавшего. — Ожоги на лапах и спине неглубокие, но… — обращает внимание на вздрогнувшего от слов волчонка. — Но могут остаться шрамы, рубцы. Точно сказать не могу, его организм истощен, а по волчьей ипостаси не определить.       Волчонок дергает лапой, проезжаясь ей по простыне. Только сейчас замечая, что на них тонкие реечки из ивового прута, обмотанные полосами льна, — шины. Каждая лапа — как молодая ветка, связанная и заставленная держаться, пока не одеревенеет. Он слышит шаги. Лекарь вновь подходит к нему, аккуратно касаясь морды, приподнимая. В его пасть пытаются залить отвар, но сил не хватает даже на то, чтобы проглотить. Часть выливается, пачкая постель. Вкус во рту странный: горечь полыни, сладкая вязь меда, привкус железа, от которого хотелось отпрянуть. Но как только его голова снова касается постели, в ушах пропадает звон, а дыхание будто стало шире.       — Открытые переломы затянулись, — констатирует факт Сокджин, подталкивая одеяло под спину волчонка, чтобы холодный воздух, пробирающийся сквозь щели деревянного дома, не тревожил и так ослабшее тело. — Это первое, над чем мне пришлось попотеть, чтобы он смог хотя бы очнуться. Кости срослись как задумано, но шины все же придется поносить. Думаю, его лимит регенерации иссяк.       Энигма молчал. Он не умел это делать нейтрально — его молчание было взглядом, ощупывающим стены, травы и тело, безвольно провалившееся в сон. Но Ким никак не реагировал. Убрал ступку, накрыл миску с оставшимся отваром льном.       — Как думаешь, — перекатывает на языке слова. — почему он единственный выживший? Все поселение сгорело, больше трехсот трупов, — энигма наконец обращает внимание на Кима. — И только он, раненный, на грани смерти, но живой и валявшийся вдали от общего скопления, — чеканит, толкаясь языком в щеку. Слова повисли в воздухе. Он встал. Стул облегченно скрипнул, нарушая тяжелую тишину, что будто давила на плечи.       — Я не знаю, Юнги, — опустив голову, кинув взгляд на свои дрожавшие руки, прошептал Сокджин. — Нам не узнать всей правды, кроме как от него. Не трожь волчонка, вожак, — переходит на официальный тон. — Просто подожди.       — Подожди? А если это нечто погубит и нашу стаю?! — рычит, стукнув по столу. От удара склянки подпрыгивают, некоторые падают.       — А что ты предлагаешь? — в ответ прикрикивает Ким, не замечая, как дверь вновь скрипит, а на пороге появляется Тэхен, чьи брови взлетают наверх от увиденной ситуации. — Предлагаешь убить его?! Так зачем же мы тащили его сюда? Зачем я столько сил и ресурсов потратил, а?! Оставил бы тогда под тем дубом!       — Сокджин! — рявкает энигма, тут же ощущая, как цепкие руки младшего брата обвивают его поперек талии. «Юнги, нет, не надо. Прошу!» — крик младшего теряется в шуме рычащих друг на друга.       — Мин Юнги! — порыкивает, ощущая, как становится тяжело дышать. Дом наполняется тягучим, тяжелым запахом табака, конопли и нот горечи кофейных зерен. Он душит омегу, что хватается за кочергу, желая ударить непутевого энигму, вожака. — Успокойся! — успевает лишь вскрикнуть до того, как опасть на пол. Раздался лишь звон металла, кочерги, что упала, зацепив собою чашу. Руки на талии альфы ослабли, и только после до ушей доносится мольба: «Хён, прошу…».       Ругаясь себе под нос, вожак берет феромоны под контроль. Ярость утихает, а запах приобретает нотки ладана, смягчающего наколенную обстановку. Тэхен держал руку на плече старшего брата, как будто мог удержать, остановить. В темноте лицо Юнги почти не различалось, на нем играл свет от языков огня, а желтую, яркую радужку, как солнце в пустыне, наполняла усталость — от множества часов, проведенных в спорах о справедливости и сценариях того ужаса, коим был поглощён лес в западной части.       Сокджин, стараясь откашляться от удушающих феромонов, цеплялся за стул, пытаясь взобраться.              — Не смей трогать волчонка, — хрипит он сквозь зубы, замечая, как руки Тэхена сильнее цепляются за плечи вожака. — Я не дам тебе его тронуть, пока не поставлю его на ноги, а он сам не расскажет, что же произошло в их поселении. — зыркает злобно, не страшась энигмы. — Если он предатель, Юнги, — склоняет голову, показывая покорность. — Клянусь, самолично оборву его и свою жизнь в дань верности тебе, Вожак Мин. Прошу… Позволь разобраться, не руби с плеча, — пускает всхлип, вспоминая собственное горе. Десять лет назад, когда он еще был совсем юн и жил в южном поселении, на его глазах убили омегу. Его родного брата. Вожак южной стаи не стал разбираться в том, кто совершил диверсию, на слово поверив своему сыну, и самолично перегрыз глотку восемнадцатилетнему парню, Ким Шихвану, что в день трагедии спешил сообщить своему альфе об неожиданной беременности. Альфе, которого так мечтал заполучить сын вожака.       Дверь захлопнулась за вожаком на удивление тихо, будто не была дверью вовсе. Он шагал по выученной наизусть улице поселения, но каждый дом отодвигался от него чуть дальше, как будто знал: сегодня ему не место рядом. Сначала внутри бурлила ярость. Она была теплой, острой, как металлический привкус во рту: все догадки, произнесенные в доме лекаря, казались ему правдивыми. Непокорность Сокджина, так отчаянно защищающего чужака, ощущалось тяжелым камнем, которым тот швырнул в вожака. Будто предателей вокруг стало еще больше. Но чем дальше он уходил, тем тоньше становилась та уверенность.       Ночь, луна будто зеркала, возвращали ему его собственное отражение: не только уверенного в себе энигму, властного вожака, ведущего за собой стаю, но и уязвимого. Такого же уязвимого волчонка, каким он чувствовал себя с десяток лет назад.       Ему стало стыдно. Стыд – не тот яркий, моментальный укол, а глубокое, тянущее чувство, которое подкашивает ноги и заставляет смотреть в пол. Он видел перед собой испуганный взгляд брата, обиженный Сокджина и трясущуюся от накатывающего во сне кошмара спину чужака. Он остановился на углу и повернул голову в сторону, откуда бежал. Ночь была темной, но яркое пятно – рыжая макушка – сильно выделялось на фоне. Его ладони стали влажные, когда брат все же догнал его, вновь обвив руками талию.       — Прости, — дрожащим голосом; тем, который он позволяет услышать лишь брату. Он вожак, энигма. Чувства ему должны быть чужды, но дома — в объятиях родных людей — хочется быть собой. Сначала тишина, затем дробный вздох и наконец тихое:       — Всё в порядке, хён, — не потому, что все действительно в порядке, а потому что дверь Сокджина никогда не закроется на замок, будто давая знать: «я все еще рад видеть тебя». Они понимали, что впереди еще долгий путь исправлений, разбирательств: поступки важнее слов, а доверие не заслужить мгновенно.