Пепел наших душ

      Брат исчез слишком быстро. Юнги даже не успел ничего понять. Перед ним стояла омега: бледная фигура посреди детской площадки, рубашка свисала с плеч. Люди проходили мимо, кто-то с нескрываемым интересом, кто-то с равнодушием. В его глазах читалась растерянность и страх: он оглядывался, словно пытаясь найти убежище. Прохладный ветер задувал под рубашку, обволакивая молочные бедра.       Альфа рванул к нему быстрее, чем успел понять, что делает. Сердце стучало в ушах. Он подбежал, поднял омегу на руки, и в этот момент мир вокруг будто остановился: посторонние звуки стали приглушенными, а все образы — размытые. Его единственной мыслью было одно слово: «защитить».       — Глаза в пол, — рыкнул он на проходящих мимо альф. Один из них жадно облизнулся, рассматривая точенную фигуру омеги. — Все по домам, быстро. — передал он по стайной связи всем, кто находился в округе. Любопытные взгляды под влиянием энигмы сразу притупились. Ему никто не мог перечить. Голос его рокотал.       Омега зарылся лицом в его шею, судорожно обхватывая за плечи. Его руки подрагивали. Мин чувствовал холод его кожи, прикосновение ткани рубашки, небрежно прикрывавшей бедра. В этот момент его охватило смущение, смесь нежности и паники. Пальцы касались молочных бедер. Кожа была до умопомрачения нежной. Юнги старался не думать об этом и о том, как он выглядит со стороны. Каждое прикосновение было осторожным, будто он держал хрупкую вещь, боясь причинить боль.       На ходу, завидев кем-то оставленную фуфайку, альфа подхватил ее, накинув на ноги омеги. Стараясь прикрыть насколько это возможно. Омеги никогда в его поселении не подвергались насилию или кривому взгляду. Он присекал это моментально. Какую бы боль они не причиняли ему, Юнги не держал на них зла.       Дойдя до дома, Мин опустил омегу на кресло, аккуратно подправив сползающую фуфайку с ног. Сердце еще колотилось, адреналин от потрясений не отпускал. Он чувствовал, как прямо через одежду передаются тепловые волны его тела — слабые, но настоящие. С каждой минутой смущение сменялось более ясным желанием помочь, узнать. Омега все еще молчал.

***

      Юнги стоял в тесной прихожей и втягивал прохладный весенний воздух, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. В гостиной, на кресле у окна, сидел омега — бледный, словно свеча, со спутавшимися светлыми волосами, которые обрамляли миловидное лицо. Яркие рубиновые глаза были затуманены, взгляд блуждал по комнате, не останавливаясь на альфе. Губы, пухлые и чуть перекошенные от напряжения, дрожали. Изредка падали тихие, беззвучные слезы. В комнате витала атмосфера страха.       Мин не хотел верить в когда-то брошенные им же слова. Он надеялся, что омега невиновен в пожаре. Не хотелось лишать его жизни. Но хотелось гарантии — конкретных ответов, фактов. Альфа медленно сел напротив омеги. Уткнулся взглядом в его лицо и, чувствуя, как голос ломается, спросил прямо:       — Как тебя зовут?       Парень поднял голову, губы воздали форму слова, но из уст вышел только хриплый звук. Ответа не было. Омега сжал кулаки, его плечи дрожали, будто мелкая дрожь шла по всему телу. Пытаясь собраться, Юнги повторил вопрос иначе: «Кто ты?». Но от собеседника исходили лишь мелкие всхлипы и отрывистые слога. Это было похоже на защитный зажим: разум будто отключился от языка. Лишь спустя пять минут, Мину удалось понять. Парня звали Чимин.       Задавая последующие вопросы, у Юнги усиливалось чувство бессилия. Он хотел кричать, требовать, рвать правду из парня, но страх и жалость путались вместе. Его красота — ледяная, почти хрупкая — не давала альфе покоя: каждый вздох отзывался странным теплом в груди. Он ловил себя на мысли, что перепутал подозрение с каким-то болезненным притяжением. Это делало все сложнее: как можно требовать правды от человека, который заледенел от страха, не в силах говорить? Неужели он его так пугал?       В этот момент в дверь вошел Тэхен, на лице которого читалось раздражение и какое-то смутное огорчение. На его плечах едва держался плед, от которого несло Чонгуком. Юнги не придал этому значения. Тэхен бросил взгляд на Чимина, затем на Юнги, попытался спросить взглядом. Не получилось. Юнги смотрел исключительно в глаза омеги напротив. Он нахмурился, скидывая плед с плеч, шагнул вперед и хлопнул дверью комнаты, которая всегда была выделена ему в доме брата.       Юнги, разгоряченный, потерянный и раздраженный, не выдержал. Он снова попытался выжать из Чимина хоть крупицу понятного ответа — но его фразы были как расстроенный музыкальный инструмент: ноты не складывались в мелодию. Его терпение лопнуло. Мин встал, бросил несколько бессмысленных слов и рявкнул:       — Хватит! — и вышел из дома. Оставил за собой гул уличного ветра.

***

      В доме повисла тишина. Тэхен, услышавший крик брата, а после хлопок, вышел из комнаты. Побитый морально, он подошел к омеге на кресле и сел напротив. По крикам брата он понял, что того зовут Чимин. Голос его был ровный, даже добрый:       — Не бойся его, — сказал он тихо. — Юнги хороший, ты же видел его уже. Наблюдал, будучи волчонком. Он просто хочет понять, предотвратить возможно грядущую беду и на наше поселение. — накрывает ладонью кулак Чимина. Кулак медленно расслабился. — И ты можешь сказать правду. Какая бы она ни была — лучше, чтобы все стало ясно.       Чимин медленно поднял голову. На его глазах появилась крошечная вспышка понимания — не слова, а кивок. Это было согласие, признание того, что ему нужно довериться кому-то, кто рядом. Тэхен улыбнулся мягко, словно утешая ребенка, который потерял любимую игрушку. Он похлопал Чимина по плечу, тяжело вздохнув, и отправился спать. Сегодня он устал.       Тишина растянулась. Чимин устроился на диване, обняв себя руками, словно хотел удержать себя от распада. К вечеру измотанность взяла верх, и он погрузился в легкий, тревожный сон. Щеки по-прежнему блестели от слез.

***

      Прошло около трех часов. Дверь открылась, впуская хозяина. На миг он остановился у порога: в гостиной стоял полумрак, только догорающая свеча на столе отбрасывала мягкий свет. На диване спал Чимин, его волосы расползлись по подушке. Щеки были бледны, а дыхание ровное и тихое. В груди Юнги что-то сжалось — смесь вины, усталости и необъяснимого притяжения. Он смотрел на него, не в силах отвести взгляд.       Несмотря на то, что ему важно было продолжить выяснение, ночной мир в доме казался чуждым агрессии. В конце концов он не мог оставить омегу спать на диване, где шумящее окно и холодный пол могли разбудить и сломать хрупкое равновесие.       Взяв Чимина на руки, он осторожно перенес его в свою кровать. Омега не проснулся — только крепче прижался к нему чуть ближе, как будто во сне продолжал искать опору. Юнги накрыл его одеялом, прикрывая обнаженные ноги. Поправил подушку, на мгновенье застыв на лице, где багрянец слез застыл в уголках глаз. Он сел на пол у изножья — так, чтобы видеть омегу, но не мешать. Холодный деревянный пол казался лучшим местом для человека, который помутнел рассудком и пытался сохранить дистанцию. Пораздумав, он перекинулся в волка и лежал на полу. Слушая ровное дыхание омеги, Мин чувствовал, как внутренняя буря успокаивается, поддаваясь чужому спокойствию.       Когда сумрак ночи глубже закрепился за окнами, Юнги закрыл глаза. Сегодня он не нашел ответов, которые искал, не получил признаний и не разрезал ткань тайны. Но обе их судьбы, так или иначе, на время переплелись в этом доме: один — ошеломленный странными чувствами и раздражением от того, что тайна все еще скрыта от него; другой — безмолвный, ранимый и красивый.       Завтра, возможно, начнется заново: вопросы, обвинения, может быть — правда. А пока было лишь несколько часов тишины, шум ветра за стенами дома и тяжелая броня нераскрытой тайны.