Пепел наших душ

      Дорога к дому лекаря была вымощена камнями, влажными от грибного дождя. В воздухе стоял чистый, травяной аромат: сушеная ромашка, мята и тонкая кислинка шалфея — запахи, словно сотканные из старых снов. Дверь в дом Сокджина была приоткрыта, и шум уюта, смешанный с бульканьем котелка, приветствовал гостей.       В комнате царил полумрак — узкие лучи солнца проникали сквозь занавески и рассыпали на столе пепельные полосы. Сокджин сидел за столом, его руки уверенно перебирали листья, извлекая нужные, словно аккорды в знакомой мелодии. У окна, скрестив ноги, сидел Тэхен.              — Привет, Чимин, — улыбнулся ему Сокджин. — Присаживайся.       Чимин присел за стол, и его дыхание стало чуть ровнее. Рядом скрипнул деревянный стул, это был Тэхен. Глаза омеги потерялись в рядах баночек на полках. Там, на стеклянных колбочках и банках, будто в хрустальных сосудиках, спали запахи — зверобой, душица, корни лакрицы. Каждый аромат имел свою историю, и Чимин, как человек, переживший многое, искренне ими наслаждался, слушая приятную тишину и тихое чавканье Тэхена, что был безумно доволен печеньем Сокджина.       — Если сердце тяжелеет, зверобой поможет вытянуть остроту, — мягко произнес лекарь, показывая младшим омегам цветы растения. — Но не забывайте: самое сильное лекарство — человеческое тепло и забота.       Тэ подмигнул, добавив с игривым видом:       — А если это не поможет — всегда можно устроить мини-концерт моих кулинарных провалов. Смех гарантирован, побочные эффекты — легкая ностальгия и, возможно, диарея.       Чимин хихикнул, смотря на довольное лицо омеги. Сокджин пристально следил за его реакцией, изучая бывшего пациента не только по симптомам, но и по лицу. Вдруг дверь распахнулась, и мир в комнате сжался. Чонгук вошел, как положено тем, кто верит, что пространство должно подстраиваться под их присутствие: легкая походка, уверенный взгляд и улыбка.       Альфа оценил комнату, встретившись взглядом с Тэ, а затем остановил его на Чимине. Тот сидел с прямой спиной, его профиль — плавные линии щек, легкая челка и волосы льняного оттенка, которые придавали мифическую мягкость — манил. Чон подошел, присаживаясь на край стола и стал говорить так, как будто слова были пластичным материалом:       — У тебя такие пухлые губы, — произнес он с оттенком кокетства. Альфа совершенно забыл, зачем заходил к лекарю. — Такой красивый цвет волос...       Чонгук соврет, если скажет о том, что не любит внимание. Он жаждал его. Ему нужно было, чтобы его принимали, но Чимин отвечал скупо, без того восторга, которого альфа искал:       — Спасибо, — под нос пробормотал омега. — Меня зовут Чимин.       Его слова были как поцарапанный металл — чистые, но не дающие искры. Чон недоуменно хмыкнул и попытался снова. Он заговорил, снова и снова разбавляя разговор комплиментами, ожидая от него того, что дает ему уверенность — признание.       Рядом сидел Тэхен, как крученая пружина: внутри него горела обида — вчера слова Чонгука были как холодный дождь. Его пальцы сжались вокруг кружки, и он молча боролся с дыханием, чтобы не дать волнам эмоций прорваться. Лицо омеги казалось бледным, губы чуть дрогнули, но он оставался неподвижным — словно памятник, который не должен расплескать свои чувства.       Чонгук заметил его напряжение и усмехнулся, как тот, кто умеет разжигать и тушить одновременно:       — Тэ, ты какой-то сегодня тихий, — сказал он, слегка наклонившись к Чимину и опуская голос до игривого тона: — А ты, Чимин, почему сегодня так неотразим? Если продолжишь так, мне придется требовать у Юнги пропуска на свидание. — слова звучали флиртово и намеренно направленно к Чимину, показывая интерес к нему, несмотря на то, что альфа прекрасно понимал чувства Тэхена. Однако они его не заботили. Тэхен — все еще младший брат Юнги; он его не интересует. И как известно альфе: между Чимином и Юнги тоже ничего нет, поэтому упустить шанс заполучить такого омегу — как взять грех на душу.       В комнате повисла хладнокровная пауза, словно кто-то прикрыл окно и забрал последний теплый луч. Чимин посмотрел на Тэ, затем на Чонгука, и в его глазах промелькнуло сожаление: ему не хотелось быть причиной разлада или боли. Альфа хмыкнул, спрыгнув со стола и скрылся за дверью, но ненадолго. Чон вернулся спустя минуту, держал в руках букет полевых цветов: незатейливые ромашки, цветочки тимьяна с влажным ароматом и несколько тонких побегов шалфея. Он поднес их Чимину, пытаясь показать, что это акт доброй воли, но в его жестве чувствовалось ожидание — он хотел услышать восторг, увидеть дрожь омеги.       Чимин принял цветы мягко, как человек, не привыкший к внезапным жестам. Он отблагодарил тихо и сдержанно:       — Спасибо, они очень красивые.       Его слова были правдивы, но лишены поклонения, и это ранило Чона так, как нельзя было допустить. Альфа улыбнулся и покинул дом, столкнувшись плечами на пороге с Юнги. Шаги энигмы были спокойные, но в голове от усталости будто гудел колокол. Он увидел Тэ первым: брат скрылся в углу комнаты, плечи были сжаты, а глаза странно блестели. После его взгляд упал на Чимина, который держал букет и выглядел слегка смущенным, словно ощущая напряжение между людьми вокруг. Юнги подошел к ним ближе, голос его был ровным, но усталым:       — Пойдемте домой.       Тэ, не в силах сдержать всю боль, ринулся вперед, как убегающий ребенок, и добежав до дома, заперся в своей комнате. Он упал на кровать и, зарывшись в подушку, зарыдал, не думая о стыде — после пережитого слезы стали освободительным ревом.       Чимин и Юнги шли по тропинке медленно. Весенний воздух к вечеру стал прохладней и играл с краями их рубашек. Альфа первый нарушил молчание, задавая вопросы без упрека. Он помнил напряженную атмосферу между омегами в доме Сокджина, ему было интересно.       — Что произошло у Сокджина? — спросил осторожно.       Омега вздохнул, маленькая пауза растянулась длиной в несколько шагов. Его ладони сжали букет чуть крепче; цветы дрогнули, как живые свидетели неловкости:       — Мы пили чай, изучали травы, а потом пришел Чонгук.       — Цветы от него? — спросил Мин, стараясь, чтобы слова не звучали напряженно. Его волновало состояние омег после встречи с Чонгуком. Это был вопрос и одновременно способ понять, насколько нужно вмешиваться.              — Да, он кидался комплиментами, а потом подарил их, — он попытался улыбнуться, но улыбка получилась полушутливой и немного натянутой. — Не скажу, что это было приятно. Он казался неискренним, а Тэхен почему-то помрачнел после его появления.       — Понял.       Юнги шел дальше и думал о странном ощущении, которое возникло при виде омеги с чужим букетом, и о причинах спешного ухода опечаленного вновь брата. Придя домой, альфа отправил Чимина в комнату готовиться к приему ванны, а сам отправился готовить купальню для гостя. Подготавливая, он добавил травы, которые способствуют утешению: немного лаванды, мяту и щепотку мёда — не для вкуса, а уюта. Ванна наполнилась паром, а в воздухе расплескался мягкий цветочный запах. Мин занес чистую одежду — светлую омежью сорочку — и мягкое полотенце.       Ванна была резная, из теплого дерева, а под ногами коврик, впитывающий каждое движение омеги. Чимин медленно ступал в купель, и вода обволокла его, словно чья-то ласковая рука. Каждый вздох приносил волну удовольствия: лаванда — спокойствие, мята — бодрящую свежесть, мед — мягкую сладость. Он закрыл глаза, положив голову на широкий край. Капли воды стучали о борт купели, рябь расходилась кругами. Вода медленно остужалась вместе с вечерней прохладой.       Пока Чимин парился в купели, Юнги тихо шагал в комнату брата. Тэхен сидел на краю кровати, глаза уже не так горели, но в них оставалась боль. Альфа не вошел навязчиво, а встал у порога и спросил тихим голосом:       — Хочешь, чтобы я поговорил с ним? — он не настаивал, не требовал ответов. Юнги намекал, «я все понял».       — Нет, — прошептал Тэ. — Просто... дай мне немного времени.       Старший кивнул. В нем таилось желание утешить, но больше всего он уважает пространство младшего брата. С Чонгуком он разберется позже. Сейчас он возвращался в комнату и устроился на краю кровати, ожидая Чимина.       Когда Чимин вышел из ванной, его волосы блестели влажными прядями, и свет падал на них, делая их почти золотыми. Он был в сорочке и застенчиво семенил к кровати, на которой сидел застывший Юнги. В ту минуту мир альфы сузился до мягкого силуэта омеги и того, как ночное платье облегало плечи. Он подскочил, помогая омеге улечься на кровать. Не сдержал порыв провести ладонью по волосам, из-за чего нежность проткнула их души словно теплая стрела.       — Спокойной ночи, — прошептал Мин. — Я буду в гостиной.       Чимин улыбнулся, но в его глазах застыл отблеск благодарности, который говорил больше, чем слова.       После закрытия двери Юнги лег на диван в гостиной, и ночная тишина заполнила комнату. Он думал о Чонгуке, о Тэхене, о цветах и странных чувствах по отношению к Чимину. В темноте, под тихую симфонию ночных шорохов, альфа ощущал, как нечто теплое и неуловимое зарождается в груди.