Пепел наших душ

      Юнги шел по утренним улицам поселения, ощущая тяжесть не в ногах, а в груди. Свет еще был мягок, деревья только начинали шевелить листья, и все вокруг будто готовилось к миру — кроме него самого. В голове раскручивались вчерашние кадры: довольно улыбающийся Чонгук, смущенный Чимин, чувствующий себя неловко, и слезы Тэхена. Эти картинки были колкими, как стружка ковки, и с каждым шагом альфа чувствовал, как в груди сгущается тяжесть.       Он слышал молот в кузнице задолго до того, как увидел ее двери. Кузница была домом Чонгука: здесь его сила лучше всего проявлялась, здесь он был в своей стихии, здесь было его родовое гнездо. Юнги знал его с детства — они росли вместе, шутили и встревали в неприятности, и иногда Юнги думал, что знает Чона лучше, чем самого себя. Может, поэтому вчерашний поступок друга поразил его сильнее всего: альфа флиртовал с Чимином прямо при Тэ, от чего последний сжался почти до прозрачности.       Во вчерашнем рассказе омеги Юнги видел стальной отказ сближаться с Чонгуком, оно и логично, Чимин только недавно потерпел предательство. Мин прекрасно знает, как тяжело жить и сближаться с кем-то после такого. Поэтому он Чимину верил, а сильнейшим аргументом были слезы брата, обрамляющие его осунувшееся лицо.       В последний раз Тэхен выглядел так, когда его никудышный папаша сбежал в лес в попытке спасти свою жизнь. Тогда лицо маленького омеги было красным, сопливым, опухшим. Тогда маленький прижимался к нему, не боясь разъяренного энигмы, с пасти которого капала кровь их отца. Детские ручки зарывались в шерсть старшего брата, а горькие слезы мочили угольную шерсть. Сейчас же этот маленький омега вырос, теперь его слезы впитывает подушка, а причина этому Чонгук. Все это делало Чона в глазах Юнги особенно раздражительным.       Мин ускорил шаг. Он был вожаком и призван блюсти порядок, не смешивать личную жизнь с делами стаи, но в ту же минуту его затапливала другая эмоция — странная, теплая и противоречивая; ощущение, которое он еще не мог объяснить. Вчера Чонгук подарил Чимину цветы — жест, который Юнги воспринял как провокацию не из вежливости, а из желания поглядеть, как тот отреагирует. Это чесало его изнутри, возбуждая ревность, о которой он молчал и перед собой.       В кузнице запах раскаленного металла и пота впивался в ноздри. За наковальней сидел друг, обернувшийся на шум двери. Чонгук отложил молот и оглядел Юнги.       — Привет, Юнги. А чего так рано? — как не бывало спрашивает он, вытирая пот со лба.       Мин не ответил на приветствие. Тон его был ровным, но в нем дрожали нервы:       — Нам нужно поговорить, — сказал коротко. — Ты вчера обидел Тэхена. Ты делал это нарочно?       — Я? Обидел? О, Святая Луна, пожалей меня, — проворчал Чонгук. — Я просто сделал комплимент понравившемуся омеги, это преступление?       Юнги почувствовал, как ладони сжались в кулаки.       — Тэ влюблен в тебя, — голос Мина был низок и напряжен.       — Да, спасибо, что сказал. Я это заметил года два назад, — Чонгук подошел ближе к другу. Их лица оказались в паре ладоней друг от друга. — Но что мне с этим делать предлагаешь, м? Я заинтересован в другом. Мне интересен Чимин. Не Тэхен.       Юнги отстранился на полшага, сдерживая удар эмоций, который хотел вырваться наружу. Его ногти впивались в ладонь, прокалывая кожу. Будто физическая боль сможет удержать и слова, и гнев.       — Что я предлагаю? — прохрипел он, и голос показался еще ниже. — Предлагаю не играть. Предлагаю не флиртовать там, где человек, который тебя любит, может это увидеть.       Чон усмехнулся, но улыбка не доходила до глаз.       — Это звучит просто, но я не кукла в чьих-то руках, Юнги. Я не обязан жить по правилам его чувств.       Мин шагнул еще ближе, глаза его сверкнули. Его слова были пропитаны раздражением:       — И он не обязан быть мишенью для твоих капризов. Ты видел его вчера. Ты видел, как он прятал свое лицо, как плакал. Ты слышал его? Или ты так увлекся Чимином, что перестал замечать все вокруг? — на имени волчонка его голос яростнее зарокотал.       Чон отдернул взгляд, прикрыв глаза ладонью на миг.       — Ты утрируешь. У меня есть желание и интерес. Мне понравился Чимин, и я не стану притворяться иначе только потому что кто-то влюблен в меня.       Вновь имя «Чимин» прозвучало в кузнице как искра в сухой соломе. В глазах Юнги вспыхнула накопившаяся многоликая ревность. Он не ожидал, что она вырвется так быстро, он зарывал ее глубоко в себя, не имея право на это чувство. Не желая его испытывать. Но внутренний зверь знал лучше, чем разум: запах другого альфы — ставший дерзким и сладковатым при признании чувств к омеге — подействовал на него как вызов.       Запах энигмы наполнил кузницу: темный, густой, с нотками конопли и горечи кофейных зерен, с едва уловимым острием табака. Он пронзил Чонгука. Чон замер, лицо вытянулось. Сначала это ощущалось легким недомоганием, потом — резким головокружением. В его ноздрях все смешалось: запах собственных прошлых решений и теперь — навязчивый, доминирующий — запах Юнги. Запах вожака. Сердце застучало чаще, и в нем проснулась звериная часть, которую чужой авторитет всегда вызывал гнев, нежелание подчиняться. Он был один из самых сильных альф их стаи, но никто из них не мог противостоять вожаку. Даже не пытались.       Чонгук не успел сообразить, что происходит — только почувствовал, как горло перешло на рык. Серый мех взметнулся по спине, когда он вырос в серого волка; морда вытянулась, глаза вспыхнули звериным светом. Отступил на мгновение, потом выдал короткий, угрожающий рык, направленный прямо в грудь Юнги.       Юнги стоял спокойно. Он не паниковал — напротив, его лицо оставалось холодным, собранным. Наблюдал, как запах, который он выдал, продолжал действовать: сжимал Чонгука, настойчиво, как цепь. Чон рвал эту цепь зубами и лапами, но под напоминанием феромонов энигмы ему было все труднее думать трезво. В его глазах вспыхивала растерянность, смешанная с яростью — раздражение от подавления перерастало в первобытную агрессию.       Чонгук шагнул вперед на волчьих лапах и пронзительно зарычал, бросаясь на Юнги. Его уши были прижаты, губы обнажали желтоватые резцы — он хотел кусать, хотел рвать. Мин почувствовал приближение напора и в последнюю долю секунды сделал рывок, чтобы придать себе форму. Его тело растянулось, мышцы собрали силу. Перед Чоном оказался черный, как ночь, волк, глаза которого стали глубокой янтарной бездной. Он вырос не только физически, но и авторитетом: запах его стал плотнее, грузнее, и давление на разум серого волка усилилось.       Два зверя столкнулись. Удар был тяжелый, от него по кузнице пронесся гул — как будо по наковальне упал камень. Лапы с глухим стуком разъезжались по пыльному полу, когти вгрызались в стареющие доски, поднимая щепки, черные от масла. Они сцепились зубами, шеи прижались одна к другой, в воздух поднялся хриплый вой. Оба рычали, зубы скрежетали близко, рвались жилы, шерсть летела клочьями.       Бой был жесток и ближний: Юнги прижал Чонгука к груде старого железа, своим весом и авторитетом подавляя того. Он давил не только силой телесной, но и запахом — как заслоном, как лезвием. Чон метался под этим давлением, резкие удары лап и попытки прокусить шли волной за волной. Кровь — темная, густая — заполонила пасть черного, оставляя на серой шерсти яркие следы, проткнув кожу.       Чонгук издал протяжный стон, в котором слышалась не только боль, но и растерянность: он на грани, его волчьи челюсти рвались почти с щекочущим желанием — прокусить шею Юнги, нанести смертельный укус и прекратить зов, который держал его в рабстве. Эмоции заполнили его — гнев и унижение, ревность.       Мин чувствовал, как Чон вот-вот прорвет оборону. Он навис сильнее, лапы врезались в пол, зубы вцепились в холку серого, удерживая голову в неудобном положении. Тишина перед взрывом — они слышали только собственное дыхание и глухие удары сердца — стала длинной. Юнги видел глазами зверя знакомую паутину: если он сожмет сильнее, то сломает не только шею, но и жизнь. Его внутренний авторитет раздирал и защищал; он хотел владеть, хотел охранять, но не убивать.       В этот самый момент дверь кузницы распахнулась с треском. Резкий прохладный утренний воздух сопровождал голос, который прорезал тишину как трезубец:       — Юнги! Перестань, мне страшно!       Чимин. Его фраза разрубила напряжение, как лед, и в ней не было ни обвинения, ни просьбы — была только чистая, простая паника. Он стоял на пороге, волосы растрепанны после сна, глаза широко раскрыты, и сердце его колотилось так, что звук был слышен всем в комнате.       Черный волк застыл, ощутив его присутствие. Серый, затаившись под давлением, издал хриплый, сдающийся скулеж, который в этот момент звучал почти как признание. Юнги услышал голос, который пронзал его волчью броню и стирал пелену ярости — голос Чимина, полный страха.       Омега рванул внутрь, сломав расстояние за несколько шагов. Чимин подошел к Юнги и положил руки на его шерстяную голову. Он не колебался: обнял, и в его прикосновении была и мольба, и успокоение. Черный волк замер, и где-то глубоко в янтарных глазах мелькнуло что-то человеческое. Его челюсти ослабли. Сила, которой он держал друга, дрогнула. Чимин прижался к груди Мина, зарываясь носом в густую черную шерсть на шее, что сейчас противно пахла запахом железа, крови.       В этот момент из Чимина вырвался новый запах — совсем не тот, что раньше слышали все в его присутствии, это было не душистое мыло и масла, которыми омеги так любили измазывать себя в купели. Он был тонкий и теплый, поистине омежий: цветы, влажная земля после дождя и мед — но не приторный, а мягкий, успокаивающий. Юнги, все еще в облике волка, почувствовал, как этот аромат обволакивает его. Не приказ, не ловушка — просто мягкое присутствие. Объятие Чимина было надежным и нежным одновременно; он гладил его по холке, прижимая к себе, пытаясь унять и ярость, и вину, и ревность, которые распирали его изнутри.       — Юнги, успокойся. Пожалуйста, — в его голосе звучала мольба. — Все хорошо, все кончено.       Его прикосновения и запах действовали прямо на звериный центр: мышцы Юнги медленно напрягались меньше, когти разжимались, дыхание становилось ровнее. Чимин не отводил глаз от его лица — не столько с требованием, сколько с заботой. Прожигал его своими рубиновыми глазами.       Пока Юнги тонул в тепле омеги, Чимин лишь краем глаза следил за серым волком. Он понимал: Чонгук ранен. Но сейчас его внимание было полностью занято тем, чтобы вытащить Мина из того состояния, в которое тот сам себя завел. Он прижимал его сильнее, шептал его имя, гладил по груди, и в каждом движении — забота и растущая к нему привязанность.       Чон, истощенный и покалеченный, лежал около них, его взгляд то и дело скользил по Чимину. Ему нужна была помощь — повязка, остановка крови — и Чимин принялся за это, но не так энергично, не так горячо, как если бы он был влюблен в него хоть каплю. Его движения к Чонгуку были бережными, но отстраненными, как у человека, который делает то, что должен, а все сердце унесено к другому. Грудь сдавило сожалением. Кажется, теперь Чонгук понимает эмоции Тэхена. Это действительно больно.       Тем временем Юнги, все еще получающий редкие прикосновения омеги, успокаивался. Его волчья грудь перестала так жестко биться, глаза уволоклись в мягкое, влажное состояние. Когда Чимин обернулся, прижавшись лбом к его, дыхание омеги было близким и теплым. На губах дрожал не страх, а жалость и странная, едва зарождающаяся нежность. Омега не сразу понял, что в нем растет к энигме больше, чем просто благодарность — это было легкое притяжение, тихое и уверенное.       Чонгук, едва дыша, прошептал:       — Чимин...       Омега бросил на него короткий взгляд — смутный, почти виноватый — и ответил сухо, но не холодно: — Лежи неподвижно. Я сейчас.       Его внимание вновь вернулось к Юнги. Он вновь гладил его по холке, и в голосе появилось еще одно слово, растапливающее сердце черного волка. Совсем человеческое и теплое:       — Я рядом.       Мин, уже возвращающий над собой человеческий контроль, слабо охнул, и когда шерсть на его шее стала отступать, в его глазах мелькнула благодарность и что-то, похожее на смущение. Он еще не мог внятно говорить, поэтому только прижался к Чимину. Омежий аромат для него оказался успокоительным, которое действовало не только физически, но и на уровне души.       Когда кровь Чона была остановлена, а бинты наложены, Чимин не отпустил Юнги сразу. Он держал его, пока тот не сел на корточки рядом, смотря на омегу теперь человеческими глазами, слегка сверкающим янтарем. Чимин приподнял его подбородок, сам смущаясь наготы альфы перед собой, но отчаянно смотря ему в глаза.       — Ты в порядке? — спросил он тихо.       Юнги ответил шепотом, не сразу находя слова: — Спасибо... что... не дал мне сделать глупость.       Чимин улыбнулся. И улыбка эта была самой очаровательной и милой, которую видел Мин.       Чон лежал в стороне, и на его лице отражалось то, что он видел: Чимин ближе к Юнги, его руки на нем, его аромат, его жалость и новая привязанность. Он понял, что потерял, не успев обрести. Потерял шанс быть с тем, к кому наконец отозвалось его сердце. Но Чимин не был его, и это было решение самого омеги. Его взглядом, его выбором, который теперь явно склонялся к Юнги.       В кузнице повисла теплая, но неловкая тишина. Чимин все еще держал Юнги за руку, а тот — слегка поблекший после схватки и с небольшими ранениями, которые стремились затянуться — смотрел на него с искоркой, которую не замечал прежде. Омега был благодарен за то, что альфа пошел разбираться с другом за боль брата и неприятные чувства, вызванные у Чимина. Возможно, Юнги перестарался, но в этот миг в душе омеги зародилось то, что будет расти — нежность, притяжение, желание быть рядом. Чонгук, раненый и смеренный, видел это и понял, что теперь его место в стороне.