Пепел наших душ

       В полуденную пору лес будто задержал дыхание. Солнце висело высоко, его лучи падали почти строго сверху, смягчая тени и делая их короткими и четкими. Тэхен стоял у низкого окна кухни, опираясь ладонями на подоконник и наблюдая за жителями поселения. Его сердце билось тяжело; боль тянула изнутри, как груз, который таскают в кармане и не замечают, пока не сядут. Он правда любил Чонгука. Но тот не любил его — не так, как ему хотелось бы. Омега смирился с этим уже не раз, но надежда — глупая, теплая и упрямая — все равно тянула его к альфе.       Юнги и Чимин показались на пороге дома довольно неожиданно. Брат был полуобнажен, обмотанный какой-то простыней на торсе, а Чимин взлохмаченный и с каплями крови на одежде.       — Что произошло? — подбежав, Тэ обеспокоенно начал их рассматривать. — Ладно Юнги, а ты куда пропал с утра по раньше, Чимин? Это что, кровь? — его глаза расширились в удивлении.       — Тэ... — начал альфа, смотря на брата. В голове младшего крутились шестеренки, его зеленые глаза смотрели с осознаванием.       — Ты избил Чонгука? — произнес с дрожью в голосе. — Это было надо?       — Он сделал тебе больно, — ответил Юнги. В его голосе не было извинения. Только утверждение. — Он не имеет права так с тобой обращаться.       Чимин, сославшись на желание переодеться и налить всем чай, выскользнул из прихожей, оставив братьев одних. Тэхен как-то судорожно вздохнул, пытаясь прийти в себя, и уронил руку на косяк двери. В его лице смешались тревога и... что-то другое, более сложное, что он старательно прятал даже от себя. Брат смотрел на него спокойно, но в его глазах пульсировала напряженность. Юнги подошел, положив руки на осунувшиеся щеки младшего, небрежно проводя пальцем. В этом движении было больше заботы, чем в словах.       — Ты был бледный каждый раз после столкновения с Чонгуком, — вдруг он произнес низким голосом. — Я не мог просто смотреть, прости.       Тэ отстранился. Омега знал, что Юнги всегда действует резко, когда это касается близких. И знал еще кое-что — что за его резкостью прячется нечто большее, что он не скажет даже себе самому. В коридоре застыл шум воды — видно, Чимин на кухне что-то налил, потом раздался тихий звук чашек.       — Это не делает его плохим человеком. Просто... иногда люди ведут себя так, чтобы не думать о том, что внутри.              — Это не оправдание, — твердо, не желая слушать дальше. Из кухни донесся тонкий звук — Чимин звал их на чай.       Когда они вошли, Чимин был уже в чистой рубашке, его волосы были причесаны, а лицо спокойное. Он поставил на стол печенье и сделал вид, что не замечает неловкости в воздухе, но его взгляд то и дело задерживался на Юнги чуть дольше, чем на Тэ. За столом повисла тишина, изредка прерываемая звоном ложек о фарфор. Чимин аккуратно наливал чай, и в его движениях было что-то защитное — словно он пытался укутать всех своим спокойствием.       Тэ наблюдал за братом и Чимином. Между ними было что-то неизреченное, то, что знали все, кроме них самих. Он решительно ударил по столу ложкой, привлекая к себе внимания.              — Я, пожалуй, пойду прогуляюсь, — сказал он, встав со стола. — Спасибо за чай, Чимин.       — Тэ, — начал было Юнги, но был прерван капризным взглядом брата. Возражать дальше он не стал.

***

      Дом Чонгука, кузница, в полуденно-выжженном свете, казался еще более угрюмым. Тэ знал дорогу в этот двор лучше, чем многие пути вокруг. Сейчас его ноги мчали к кузнице как будто сами — туда, где запах горелой руды и тяжелые воспоминания. Чон был внутри. В этот момент он выглядел иначе: напряженный, бледный, с глазами, полными какого-то внутреннего смятения. Чонгук посмотрел на него резкостью. Взгляд его был как удар молота — точный и холодный.       — Убирайся, — сказал он просто. В его голосе не было гнева, это было больше похоже на приказ от человека, решившегося на что-то свое.       Тэхен поджал губы. Чон стоял в коридоре, широко раскинув плечи, одно из которых было перевязано уже поалевшей марлей. Лицо его было напряжено; в нем кипела злость, неумело скрываемая под маской пренебрежения.       — Что тебе опять надо? — рыкнул он, и в этом реве не было и капли нежности.       Тэ, не сдерживая себя, бросился к нему. Он не ожидал понимания; ожидал хоть какого-то взгляда. Но Чонгук лишь оттолкнул его, грубо и точно. Это отталкивание разрывало омегу постепенно: каждое — как новый порез. Тэхен упал на колени и схватился за край его штанины, глаза его уже были полны слез. Он умолял, голос ломался:              — Не отталкивай меня... Пожалуйста...       Чон вздрогнул, но не от его слез. Ему было трудно смотреть на сломленные эмоции; он не знал, как обращаться с чужой болью, потому что сам был полон собственной. Его реакция пришла мгновенно и непроизвольно: смесь злости на себя, на мир и на Тэхена. Он схватил его за плечи — не с намерением причинить физическую боль, а чтобы вырвать его душу из истерики. Но хватка была слишком сильной, и в этом смятении жеста и внутреннего шума он сделал нечто необъяснимое.       В порыве, где злость и отчаяние смешались, он прижал омегу к себе и поцеловал. Это был не спасительный поцелуй — это был удар. Его губы были жесткими, как шкурка ножа, и не искали согрева, они рубили. В момент, когда их рты слились, Чонгук не сумел удержать собственный контроль: зуб оказался там, где не следовало. Нижняя губа Тэхена оказалась между его зубам, и в одно мгновение тишина коридора разрезалась тихим, но резким воплем. Кровь хлынула из губы Тэ, и на его лице блеснуло красное пятно.       Боль вспыхнула мгновенно — не просто физическая, но и глубже: обида от того, что любовь, к которой он тянулся, обернулась калечащим действием. Он отпрянул, схватившись за рану, пальцы его покрылись теплой липкой жидкостью. Слезы смешались с кровью, и это выглядело жутко и страшно — как знак того, что их мир пошатнулся. Тэ смотрел на Чонгука через размытый плащ боли в глазах. В его взгляде была смесь разочарования и ужаса. Голос дрожал, но был полон того, что уже перестало быть слепой любовью:              — Зачем? Почему? — прошептал он, потому что ответы на простые вопросы казались теперь невозможными.       Чон отпустил голову. Его гордость, его тщеславие, его страх выглядеть слабым — все это упало как пепел. Он стоял, тихо говоря:       — Я... не хотел. Я не хотел причинить тебе боль, маленький.       Тэхен подорвался, собираясь уйти, но остановился: не отступая, он положил руку на щеку альфы — не ласково, а с мягким предупреждением.       — Я люблю тебя, Чонгук. Готов был унижаться ради твоей взаимности, но знаешь... — он прожигает альфу взглядом. — Я не тот, на ком ты сможешь вымещать свою злость. Я виноват в том, что полюбил тебя, но не в том, что Чимин выбрал не тебя.       Чонгук опустил глаза. Слова словно камни падали в него. Он хотел сказать «прости», но понимал: одно слово не очистит крови, не заберет ту боль, которая поселилась в душе омеги после всех его поступков. Тем не менее он попытался:       — Я... извини. Я не хотел... — слова прерывались, не в силах дать адекватное объяснение.       Тэ смотрел и слушал, и на его лице отражался выбор — простить, попытаться понять или уйти навсегда. Избавиться от чувств, что приносят так много боли. За окном уже наступал вечер, когда Тэ отступил, не оборачиваясь. Чонгук остался на месте, дрожащий не от холода. Он понимал, что потерял нечто важное — друзей, заботу и возможно искреннюю близость. Прошло несколько длинных минут, прежде чем он наконец поднял руку к губам, на которых все еще горел привкус крови и тоски. И в тишине, смотря в спину омеги, он впервые принял решение, которого раньше не мог сделать: ему нужно было измениться — не ради гордости, а ради близких ему людей, которых он потерял в миг из-за помутнения рассудка. Ради любви, которую он желал получить, но не знал от кого.