Глава 11. Редкий вид — краснокнижный.
25 апреля 2026 г., 08:40
Чимин осторожно приоткрыл дверь спальни и затаился в коридоре. За тонкой стенкой слышалось ровное дыхание — Юнги спал, раскинув руки, как обычно, будто весь мир мог подождать. Омега замечает это каждое утро, что ему пришлось встретить тут. Утром лицо альфы всегда казалось особенно открытым — без защиты, с редкими морщинками у глаз.
Утро было тихим: голубоватый свет просачивался сквозь шторы, по полу гулял небольшой сквозняк. Он шагнул в гостиную — пол скрипнул, и сердце сжалось. Юнги не пошевелился, только пальцы торчащих ног чуть-чуть поджались. Чимин на цыпочках, стараясь не задевать все вокруг, прошел мимо дивана к кухне, что была совмещена с гостиной. Нужно было приготовить завтрак для Юнги и Тэхена, который вчера подлил масла в огонь своим поступком. Они еле удержали Юнги дома, не желая, чтобы альфа вновь ссорился с другом.
— Юнги! Все, пожалуйста, прекрати, — кричал Тэхен, загораживая дверь. Его губа была опухшей и красной. — Я сам разберусь со своим альфой!
Юнги тогда выпал из реальности от его слов, схватившись за голову. Он не знал, как реагировать. Альфа всегда был За здоровые отношения, в которых царит понимание и ласка, доверие, но то, что происходило между этими двумя — он не понимал. На его плечи опустились руки Чимина, поглаживая.
— Мы понимаем тебя, Юнги, — шептал Чимин. — Но ты уже сделал то, что должен был. Оставь теперь это на них. — и альфу затопил цветочный аромат с медовой сладостью. Он сдался. Разогнал омег по спальням и, пыхтя, улегся в гостиной, провалившись в сон.
Кухня в доме альфы была простая, но теплая: старый массивный стол, на котором раскиданы банки с домашним вареньем, миска с яблоками и подсохшие травы в стеклянной бутылке, собранные Тэхеном прошлым летом. Чимин зажег маленькую настольную лампу — солнечный свет через шторы еще не дошел до кухни — и начал расставлять продукты. Наблюдая за вкусами домочадцев, было принято решение — угодить всем, поэтому на завтрак ожидался омлет с лесной зеленью, беконом и крепкий чай. Он суетился по кухне, боясь издать лишний шум, и даже говорил сам с собой, чтобы заглушить нервозность:
— Черный перец... чуть-чуть тимьяна... Отлично!
Но именно в тот момент, когда омлет начал подниматься на сковороде и запах жаренного бекона наполнил комнаты, диван в гостиной тихо вздрогнул. Юнги повернулся, глаза нехотя открылись и устремились в сторону кухни. Его взгляд задержался на Чимине — тот как раз наклонился, чтобы помешать омлет. Свет лампы отбил блики на его волосах, а тень веточки в вазе прошлась по его щеке.
Альфа сел, потирая глаза. Его волосы торчали в разные стороны, будто он падал с сеновала, тормозя головой, а не сладко сопел в подушку. Юнги, хлопнув себя по коленям, пошаркал в кухню на зов аромата мяса.
— Шесть утра, Чимин. Ты чего не спишь? — произнес он, небрежно зачесывая волосы назад. Зевает. — Что это? — его голос был хрипловат от сна, и Чимин почувствовал, как по его шее проходит волна тепла — не от огня, а от того, что внимание альфы сосредоточилось на нем, а сам Юнги стоял позади, заглядывая ему через плечо в сковороду.
— Омлет с беконом, — омега от волнения еле сглотнул скопившуюся слюну. — И с зеленью, как любит Тэ. Я подумал... Я доставил достаточно проблем, даже Тэхену, поэтому это что-то вроде извинений? Или благодарность? Я очень благодарен вам.
Юнги усмехнулся, но в его улыбке читалось удивление. Омега запомнил, что он любит мясо, а Тэ без ума от зелени. Это чертовски приятно. Он кивнул, урвав с разделочной доски пучок зелени, а в итоге получил укоризненный взгляд Чимина, который не будь таким смущенным — точно дал бы по руке наглому альфе.
Из дверного проема выглянул Тэхен, смачно потягиваясь. Его рыжая копна волос была в растрепанном беспорядке, но изумрудные глаза блестели, как у ребенка, который знает секрет. Это даже удивило Юнги, пучок зелени выпал изо рта.
— А ты чего такой довольный?
— И тебе доброе утро, Юнги-хен, — фыркнул, присаживаясь за стол. — Я за ночь многое для себя решил, поэтому... начинаю действовать иначе, — Тэхен зевал, но заговорчески потирал ладошки.
— Не знаю даже, стоит ли мне вникать в твой план действий, — Юнги присел рядом, наблюдая, как Чимин раскладывает еду по тарелкам. — Я помню вчерашний разговор, поэтому просто попрошу: цени себя чуть больше.
— Ой, все, не гунди. Я все понял, — закатывает глаза младший. — Вон, лучше на себя посмотри, сияешь как самовар, — пихает в бок брата. — Хотя я тебя понимаю. Благодаря
Чимину сейчас мы ощущаем тот самый уют, что нам недодали родители.
— Заткнись и ешь, — оборвал его старший, заткнув рот Тэхена петрушкой. Где-то сбоку захихикал Чимин, чьи уши покраснели от смущения.
Братья смеялись и разговаривали, легко перебивая друг друга. За окном пели птицы, и деревянные стены дома как будто отвечали эхом на их разговоры. Весь дом был наполнен простыми вещами: ароматом крепкого травяного чая, теплой посуды и разговорами, которые строили мосты между ними. Тэ ехидно кривлялся, дразня Юнги, когда тот в очередной раз подложил кусочек бекона в тарелку Чимина. Омега же заливался смехом, смотря на Тэхена, который в очередной раз давился чаем от возмущение на реплики альфы. Их ждали дела за пределами дома, но сейчас, в этой компании, они были счастливы. Каждое такое утро словно добавляло к привычному дню новый, тихий смысл.
***
Лес вокруг стоит светлый, прозрачный, промытый недавним дождем. Солнце в самом зените, а его лучи, пробиваясь сквозь молодую листву, рассыпают на земле раскачивающиеся пятна света. Юнги стоял на краю полигона, слушая как дышит его личный мир: треск сучьев, щелчок лука, глухие удары кулака о мешок с песком и низкий рокот грудей, в которых сидели волки. Он провел ладонью по шраму у ключицы, спустившись к другому на боку — как по зарубкам на памяти. — Блок выше, — глухо бросил он через плечо, не глядя. — Ты открываешь бок. И перестань дышать носом, когда клинок идет снизу — тебя слышно. Выпад противника направлен в твое брюхо, а ты так беспечно расслабляешь мышцы пресса? Заново. Рычание в ответ было согласное, почти благодарное. Молодые — горячие, но послушные бойцы под наставлением старших отрабатывают навыки боя после приказа вожака о повышенной готовности. Альфа за ними наблюдал, видел, как у левого края Чонсон изо всех сил пытается держать форму — его плечи забиты, взгляд путается. Юнги шагнул к нему, перехватив руку парня и швырнул того в мягкую землю, будто невзначай. — Поднимись. Еще раз. Люди перемещаются быстро, без одиночек. Учись падать и сразу считать: оценивать свое состояние и состояние товарищей, понял? — в ответ был получен кивок. Осмотрев других, не найдя особых проблем, альфа сам снял рубаху и вышел на глину. Мокрая трава обожгла ступни, и он позволил телу вспомнить. Удары без партнера — тени и воздух, но мышцы знают, что им делать. Он резал пространство , коротко и зло, будто сам воздух был тем самым чужим запахом человечины, что однажды войдет в их лес. Руки — низом, колено — в бедро призрака, корпус — уходит, встречает, давит. В какой-то момент из груди вырвался глухой звук — и вся площадка ответила ему низким эхом. Они всегда так отвечали. Это не было командой — это было признанием: ты наш якорь, ты наш вожак. Юнги резко остановился, выдохнув. Сбоку, у линии кустов, мелькнуло светлое пятно. Запах — легкий, оседающий медовым вкусом на языке. Чимин. Омега стоял неловко, прижимая кисти к животу, будто боясь шевельнуть воздух. Вокруг глухо перекатывалось рычание, чей-то смех сорвался в рык. Глаза Чимина бегали — по шрамам, по полуобнаженным телам, по пыли, что поднималась с каждого разворота. Альфа ощутил, как по спине сходит пот — тягучий и прохладный на ветру, и поймал себя на том странном удовольствии, что он ловит взгляд омеги. И злость на самого себя — сейчас не время для игр. Юнги поднял руку — и полигон стух, как огонь, что накрыли крышкой. Парни послушно отступили к стойкам, кто-то принялся править рукояти, кто-то стряхивал с запястий кровь — в основном чужую. Мин же пошел к Чимину. Шаги — мягкие, как теневая тропа. — Что ты тут забыл? — спросил он без приветствия, виделись с утра. Но с теплом в голосе, которое часто прятал на людях. — Случилось что-нибудь? Чимин вздрогнул, поджав губы, будто собираясь с духом, и, наконец, поднял на альфу глаза. — Н-нет, — сказал он, заикнувшись. — Сокджин... он приготовил обед. И... попросил меня позвать тебя. Сказал, ты все равно забудешь поесть, если не притащить тебя за шиворот. Краешек рта Юнги дернулся. — За шиворот, значит? Силенок то тебе хватит? — он наклонился чуть ближе, позволив запаху пота и ладана прожечь расстояние. — Или мне лечь на спину и подыграть? Чимин вспыхнул, как калиновая ягода на морозе. — Перестань, — прошептал он и сделал шаг назад. — Ладно, — усмешка застыла на лице Юнги. — Иду. Скажи Сокджину, если обед невкусный — укушу. — Мы готовили вместе... И он сказал, что ты все равно съешь, — выдохнул Чимин, уже не глядя в глаза альфы. — Он прав, но в таком случае это не мешает мне укусить тебя, — кивнул и на ходу подхватил с кола рубаху. Накидывать сразу не стал — жар от тренировки держался, как вторая кожа. Лес не отпускал, но дом Сокджина умел собирать тревогу в один узел и на время прятать его в корзину с травами. Внутри пахло сушеным зверобоем, медом, чистыми бинтами и свежим корнем. На стенах гроздьями висели связки листьев, на полке перестукивались стеклянные пузырьки. На пороге уже маячили двое: сам Сокджин с миской в руках и Тэ, на чьем лице плясала улыбка, как у кошки, знающей, где спрятана сметана. Юнги все еще удивлялся умением Тэхена скрывать и переживать эмоции. — Наконец-то, — протянул Сокджин, сдвигая миску на локоть. — Я уж думал, мне идти на полигон и поливать там тебя похлебкой из ковша. — Можно и так, — оттолкнул щекой шутку Юнги. — Но я лучше сам. Дай ведро, Джин. — А ты хоть раз не притащишь сюда пол-леса на теле? — приподнял бровь Тэ, скользнув взглядом по брату. — Чимин, ты как? Еще не распался на воду? Чимин замялся, сжимая рукава рубахи в ладонях. — Все... нормально. — Ведро там, — коротко сказал Сокджин. — За бочкой. Вода ледяная — из колодца, как любишь. Полотенце у двери. Юнги кивнул, прихватив ведро, и вышел во двор. На улице пахло мятой и глиной. Он зачерпнул воды до края, перенес ведро к дубовой лавке у стены и, уже идя, стянул через голову рубаху, швырнув на перила. Потом — ремень; штанину стянул резким движением, как кожу с ветки. Воздух облизал распаренное тело. Альфа не думал — просто отсекал лишнее, как всегда. Вода пошла грохотом — из ведра на плечи, на затылок, вдоль позвоночника. Ледяная боль вошла под кожу так глубоко, что хотелось зарычать от наслаждения. Юнги позволил себе короткий выдох — почти стон, но сдержал голос в зубах. В этот момент на окне со стороны кухни качнулась занавеска. Чимин, забыв, кажется, как устроены стекла и взгляд, поднял глаза — и наткнулся на него, обнаженного, как в день рождения луны. Лицо мгновенно затопило румянцем, глаза расширились. Пальцы растерянно дернулись — он, не зная, куда деть руки, вцепился в край подоконника. — Ого-го, — пропел Тэ у него за спиной. — Птичка нашла окно. — Осторожно, Чимин, — подхватил Сокджин, уже смеясь. — У нас тут внезапно развелись ледяные водопады и обнаженные альфы. Редкий вид. Краснокнижный. — Я... я не смотрю! — пискнул Чимин и, кажется, стал еще краснее, зажмурившись и одновременно уткнувшись в край занавески. — Так не смотри, — подбросил Тэхен, ткнув его локтем в бок. — Или смотри нормально, а то... — Хватит, — отрезал Сокджин, но уголки губ у него плясали. — Суп сбежит. А Юнги пусть добежит. Юнги, отставив пустое ведро, задержал ладонь на затылке, стряхнул остатки воды и воспользовался полотенцем у двери. Он вошел в дом уже в штанах, влажная кожа блестела, как камень после дождя. На мгновение тишина в комнате стала плотнее. Чимин, пытаясь спрятаться в собственной тени, все же не успел — альфа заметил его пунцовое лицо, вздернутые плечи. Юнги слегка вскинул бровь. — Кто-то, вижу, от воды краснеет вместо меня, — сказал он тихо. — Это из-за твоей ауры, — сообщил Тэхен невозмутимо. — Она, как перец. Все краснеют. — Садись, — оборвал их Сокджин, ставя на стол тяжелую миску с похлебкой, тарелку печеного корня и миску с рваным мясом. — И ешь. Потом будешь рыкать и командовать. Они расселись. Деревянные ложки загремели сдержанно — у каждого своя мера звука. Юнги ел быстро, но не жадно, как тот, что научился не тянуть с тем, что важно. — Патрули, — начал он, не поднимая глаз, но уже работая головой. — Со стороны западного сгоревшего поселения усиливаем до трех пар. Третья — крышует и не высовывается, только следит за лесом. Ночью обход по два круга. Я пойду с первыми. — Что-то случилось? — нахмурился Сокджин. — Появились бечевки на ветках. Это не наши. Тэхен стукнул ложкой о край миски. — Думаешь, люди? — Люди, — отозвался Юнги. — Смешанные следы, но в основе — люди. И сталь, свежая. Слышал на ветру. Еще... — он перевел взгляд на Чимина. — Ты шел в сторону полигона один, больше так не делай. Чимин дернулся. — Я быстро. И это же поселение. — Поселение — не колыбель, — мягко, но твердо. — Я не желаю закапывать кого-то в землю, потому что кто-то посчитал, что светлые листочки на пути — это знак безопасности. Если хочешь ходить — ходи с Тэхеном. Или со мной. Или с кем-то из старших. — Слышал? — вставил Тэхен, усмехнувшись. — Альфа предлагает сопровождение. Это почти как признание. — Тэ, — бросил Юнги, и в слове было достаточно предупреждения, чтобы он запнулся, но улыбка на его лице все равно осталась. — Джин, мука у тебя есть? И соль? — Есть, — отозвался тот, откусывая кусок корня. — Хочешь установить ловушки? Жгутовую сетку у оврага? — У оврага — нет. Там слишком очевидно, — альфа подпер щеку кулаком. — Поставим у ложбины, где осока закрывает след. Две низкие, одна высокая. Нам нужно не поймать, а заставить повернуть. Пусть думают, что дорога безопасна там, где нам удобно. — Ты всегда играешь в шахматы с лесом, — заметил Сокджин. — Когда-нибудь он обидится. — Ладно, я пойду, — отложил ложку альфа. — Дела. Сокджин, после еды сходи к Гыну. У него снова ухо гноится, он вечно тянет до последнего. — Пойду сейчас, — лекарь уже накрывал стол чистой тряпицей, на ходу собирая пузырьки в кожаную сумку. — Пройдусь еще по домам, у двоих малышей у реки ночной кашель. — Отлично. Я к плотникам, а потом к охотникам. Вечером на обход леса. Если что, зовите. — информировал, стоя рядом с Чимином. Он тронул его за рукав — легонько, почти невзначай, и пошел к двери. У плотников у опушки глухо отзывалась стамеска, скрипели рогожки, и пахло свежей щепой. Старший плотник, Юнхо, поднял глаза, когда Юнги подошел. — Вожак, — коротко кивнул он. — Нам нужно лестницы к вышкам укрепить, третью перекладину заменить на сырой дуб. Сухое подломится, — сказал Юги без предисловий. — Будет, — буркнул Юнхо. — До вечера управимся. А по бревнам вдоль канавы? — Оставь щели, — показал рукой. — Пусть ноги людей проваливаются, наши будут знать, где ступить. — Понял, — плотник дернул плечом. — Парни! — гаркнул он в сторону и уже без вожака начал командовать. Следом патруль у кромки леса около сгоревшего поселения. Туда-сюда ходили двое молодых — Шин и Ло. Они переговаривались, щурясь на полуденное солнце. При виде вожака вытянулись, как струны. — Смена по часу, — напомнил он. — Глаза не в землю. Слушайте лес, не людей. Листья раньше скажут. И... — он замолчал, прислушиваясь, — слышите? Ветер со стороны болот тянет железом. Значит, сегодня — тише. Но это хуже. — Принято, — чуть дрогнув, ответил Шин. — Если что — немедленно подать сигнал нашим. По одному не ходить, не геройствуйте. — добавил Юнги, смягчив голос. — Герои быстро заканчиваются. Он спустился по улице и пересек поляну к охотникам. Там, у навесов, молодые точили стрелы, старшие проверяли силки. Старший охотник, Чхэ, кивнул Юнги, не переставая проводить пальцем по перу. — Сегодня без дальних, — распорядился Юнги. — Только ближняя дуга у речной тропы. В ближайшее время нам нужен корм и тишина. Волков не будим, это может привлечь врагов. Сетки — оставьте. И скажи мальцам не ржать в кустах, как жеребцы. Смех слышно дальше, чем думают. — Скажу, — хмыкнул Чхэ. — А ты — береги себя, Юнги. — Себя — в последнюю очередь, — ответил тот и на секунду позволил себе улыбку. — Но буду. С каждым короткий, но точный разговор, без лишних слов, с вниманием к стае. Юнги слушал жалобы, помнил имена, шутил на полтона — достаточно, чтобы снять напряжение, но не растворить его в пустоте. Угроза все еще висела над ними, нервируя вожака, ожидающего подвоха.***
Тэхен с Чимином ступали по тропе, ведущей к детской площадке. Там теперь между двух берез была натянула веревка с тряпичными флажками, качели скрепели на толстой ветви, а на земле, как зайцы, сидели пни-стульчики. Воздух пах травой и молоком. — Привет! — раздался тоненький голосок, и из-за «домика» из веток выскочил мальчик с вихром над лбом. Он тут же подрезал круг вокруг омег, будто был маленьким ветром. — Это вы! Это вы! Ты, — он ткнул пальчиком в Чимина, — меня поймал там, с сетки, помнишь? Я бы упал, как шишка, а ты — хвать! Я летел? Я летел? А если б я упал, я б умер? А если б умер — я бы стал призраком? Призраки бывают? А можно еще полетать? Чимин растерянно заморгал, а потом улыбка сама нашла его лицо. — Привет, — засмеялся он. — Ты как вихрь из-под крыльев. Конечно, помню, Джэ. — Да, а еще я альфа! — гордо заявил мальчишка. — Только маленький. Но я буду большой и буду бегать быстро, как ты! А ты будешь бегать со мной? — Обязательно, — вмешался Тэхен, подхватывая его под мышки и кружась раз-два, пока он визжал от восторга. — Но сначала правила. Бегаем не дальше флажков. Прыгаем только там, где мягко. Договор? — Догово-о-ор! — протянул Джэ, уже вырываясь. — Чур, ты вода! Он рванул, и начался веселый хаос. К ним подтянулись и другие дети — две омежки-подружки, близнецы-мальчишки, пухлый трехлетка, который смешно топал и старался не отставать. Тэхен показывал, как перепрыгивать через веревку, как слушать шаги и прятаться. Чимин ловил самых неповоротливых, хвалил, как будто каждый их прыжок был подвигом, и мог так искренне радоваться: «У тебя получилось!» — что у малышей расправлялись плечики. Так они и играли, пока из-за плетеных оград не стали доноситься голоса — родители звали детей по именам. Кто-то благодарно махал рукой. — Ребята! — подошел папа близнецов — загорелый, с усталым, но светлым лицом. — Спасибо вам. Они у меня сегодня как пчелы на голову сели. Я хоть белье развесил спокойно. — И я благодарен, — присоединился отец трехлетки. — Дети очень довольные. — Мы рады, — ответил Тэ, отряхивая руки после игр. — Нам самим полезно бегать с ними. И слышать их смех. — Присядьте на минутку, — улыбнулся омега. — Молока холодного налью. И пирога ягодного дам, сегодня удался. — Ой, не надо... — начал было Чимин, но Тэхен уже кивал: — Надо. От молока никто не умирал. Их усадили за низкий столик прямо на воздухе, под навесом из веток. Молоко было прохладным, сладковатым. Пирог — с кислинкой лесных ягод, который таял и оставлял на губах фиолетовый след. Дети носились рядом, но уже спокойнее. Они смеялись, пили молоко и делились новостями — кто-то рассказал, что вчера видели редкую птицу в их краях, кто-то — что у коровы отел. Ветер трогал флажки над площадкой. Мимо, по тропе, прошел Чонгук. Он увидел их издалека — две фигуры у низкого столика, свет между ветвями, кружки молока в руках. Смех детей, как росинки на паутине — в каждом солнечная искра. Сердце Чона дернулось и заболело, будто в него попала заноза, которую он сам же туда загнал. Он остановился в тени, не решаясь подойти. В груди — странный, нехороший жар, знакомый с некоторых дней: желание, от которого хотелось отпрянуть, как от ядовитой травы. Его взгляд потянуло к Чимину — к его мягкому профилю, к тому, как он смеется, чуть прикрывая рот, как бережно поправляет одежду ребенку. Внутри поднялось то самое, неправильное: тяга схватить, спрятать, захлопнуть руками, чтобы никто не видел. Владеть. Слово, от которого хотелось выть от стыда. Альфа сжал пальцы до хруста костяшек и заставил себя перевести взгляд на Тэхена. Тэ, которого он знал давно, чьи глаза всегда мягчали при виде него. Его улыбка сейчас была такая, какой он давно ее не видел — открытая, легкая, как в детстве, когда они бежали по мху и падали, не боясь боли. И вместе с теплом пришла острая боль: сколько он ему причинил за последние дни. Боль чужая, которая теперь жила в нем, как его собственная. Чонгук сделал вдох — длинный, полный запахов травы, молока, детского пота. Выдох — медленный, как если бы он гнал из себя лесную гниль. Он не подошел — не имел права сейчас разбрасываться словами, которые могут снова резать. Но стоял, пока сердце ровнее не легко в грудную клетку. Посмотрел еще раз: на Чимина — так, чтобы ни одна нить из него не потянулась к нему ради обладания; на Тэ — с признанием своей вины и желанием положить рядом с его болью свою работу над собой. И, не шумя, ступил дальше по тропе, уводя свою тень туда, где ему сегодня место — к работе, к тем делам, что собирают мужчину обратно, когда в нем что-то сломалось. А на детской площадке Тэхен поднял голову, словно почувствовал знакомое биение где-то рядом. Его взгляд скользнул по тропе, но Чонгука уже не было видно. Он снова улыбнулся детям, вернул кружку Чимину. — Еще пирога? — спросил родитель близнецов. — Еще кусочек, — согласился Тэхен. — День долгий, нужно сладкое, чтобы он стал еще чуточку приятнее. И день действительно был долгий. Но в нем было что-то, что делало страх будущего терпимее: голоса, детский смех и люди, которые не знали, что будет дальше, но оставались рядом.
