Пепел наших душ

      Дни проходили размерено, календарь уже перевалил за середину июня. С утра Сокджин отдал омегам список дел — небольшие поручения по концам поселения — чтобы самому спокойно заняться изготовлением отваров.       Они шли по главной тропе, пыльной и протоптанной, возвращаясь от ткачих, которым заносили мазь, когда их окликнул омега. Тот был в меру красив, заметил Чимин, с круглыми глазами и тонкими губами, которые почему-то кривились, смотря в его сторону.       — Смотрите-ка, — протянул он, зачесывая челку назад, будто прихорашиваясь. — Не уж то тебя кто-то уму-разуму научил, нахлебник? — кидает свой взгляд, пропитанный отвращением, на Чимина. — Вожак? Или ты наконец-то понял, что надо хоть чем-то заплатить за кров?       Чимин закаменел. Тэхен напрягся, закатывая глаза:       — Снова ты, Джисо, — вселенская усталость сквозила в голосе Тэхена. Он правда не хотел с ним столкнуться, тот самый проблемный омега, которого он знал в поселении. Тот еще сплетник. — Нам некогда, дела Сокджина поважнее будут, чем твои пустые разговоры.       — Угу, важнее, — Джисо сделал шаг влево, заглядывая за Тэ, который в защитном жесте скрыл за собой Чимина. — А ты думаешь, что пара месяцев в поселении — и все обязаны вокруг него кувыркаться? Проходили, знаем таких. Выставят себя жертвой, примкнут, а потом, как гром грянет, бегут прочь, пока глотки не вырвали. Разве нет? Или папашу своего забыл, Тэхен? — усмешка не сходила с его лица, когда он оглянулся, чтобы удостовериться. Его слушают. Люди скопились вокруг в небольшую толпу. — Он же предатель. Приведет беду в наш дом.       Джисо будто изо рта кислотой брызжал. Чимин прикусил губу, не желая ввязываться в конфликт. Он правда многим обязан этому поселению, но слушать оскорбления, которые переходят и на Тэ, что отчаянно пытается его защитить, выше его терпения.       — Остынь, — гаркнул Тэхен, делая шаг вперед. — Сказки оставь для своей своры.       — Свора — это вы, — мягко парировал Джисо, скользя взглядом. — Тоже мне, защитник. Бегаешь за ним, хвостом виляешь, а он... Ты хоть понимаешь, что он тебе не стая? Ты забыл, как его поселение сгорело? Все — пепел, только он вдруг невинный и живой. Случайность?       Омега кружился вокруг себя, размахивая руками, будто показывая представление зрителям. Гримасы противные строил, продолжая:       — А еще наш вожак... — он выгнул бровь. — слепой, не иначе. Ему что от него надо? Тепло в ночи? Ха... — подошел ближе к Чимину, заглядывая в глаза. — Да ты хоть знаешь, какой у Юнги был омега? Настоящий. Тот, на которого он молился в полнолуние. Да только он предал его ради власти, — хихикает, плечами пожимает. — Ну бывает, любовь и власть плохо уживаются. Он ему верил, а тот всадил нож в ключицу, прямо вот сюда, — и тыкнул себя в место, где на альфе серебряная нить шрама переливается. — А потом он глотку ему перегрыз. Вот где любовь кончается, правда? — глаза прищурил. — А ты думаешь, вожак за тебя умирать будет? Или, может, ты способен дать то, чего бывший не дал? Не смеши, ты даже не в его вкусе. — и загоготал.       Чимин вздохнул слишком резко, словно к горлу был подставлен нож. Откуда бы ни шел упрек — в нем копошилась старая заноза: что, если правда? Что если каждый его шаг приносит беду, которая тянется за ним?       — Заткнись! — прошипел Тэхен, отталкивая Джисо от Чимина. — Еще слово и я...       — И ты что? Закусишь мне горло, как твой братец? Да только даже ему кто-нибудь глотку однажды перегрызет.       Чимин отступил еще дальше, хмурясь от того, как слова жалят прямо в сердце. Тэ не отступил. Его голос взвился, как острый лай: ругательство, на которые у строптивого Тэхена хватило духу, рвались наружу. Из окон, от лавок, от поленниц шли люди, подходя. Кто-то фыркал и цыкал, чтобы оставили Чимина в покое, что он хороший и очень помогает с делами поселения. А другие вставали плечом за Джисо, шипя о том, что все глупые и, если от Чимина не избавиться, то сгорят вслед за западным поселением.       Слова, как обух, прилетали со всех сторон, вонзались, оставляя невидимые порезы. Слезы — редкие и горькие — прорезали щеки, остужая жар. Чимин рванул прочь, Тэ так был занят криком, что заметил пустоту рядом слишком поздно.       — Чимин? — крик сорвался, но потерялся в болтовне толпы. — Чимин!       Но тот уже несся белым волком через просеку, туда, где высокая трава принимала бегунов, как вода. Воздух резал горло. На кромке леса шум поселения стал шепотом, а после и вовсе стих. Когда деревья сомкнулись, Чимин сбился с тропы и остановился лишь на миг, чтобы вдохнуть глубже. Лапы чесались, кости болели с непривычки, слезы ловила шерсть.       Он брел, потом бежал. Остановился у старого пня, вцепился когтями в кору и тихо, так, чтобы даже птицы не испугались, заскулил. За что ему это все? Почему он?       — Я ведь просто хотел искренней любви, — шепчет Чимин сам себе, глотая слезы.              Перед глазами все еще маячит момент, когда человек, которому он доверял, так нагло посягнул на его невинность. Тэян прекрасно знал, что омега неопытный, что он жаждал искренней любви раз и навсегда. Он был доверился, но позже. Но он — тот, кто принес столько боли в его жизнь, кто отобрал столько жизней — ждать не собирался.       Осторожность ушла вместе с гневом. Омега полыхал яростью к Тэяну, к тому, с чем ему приходится сталкиваться, что терпеть. Ему так жаль, что страдают другие люди. Он ступал там, где не пахло стаей, где не пахло Юнги, и не видел, как земля чуть-чуть провисала под коварно пружинящей веткой. Когда лапа угодила в петлю, лес озарил рёв волка. Жестяной трос хрипло свистнул, и его заднюю дернуло вверх, вывернув сустав. Волчьи зубы клацнули в воздухе. Чимин дернулся, зарычав от боли, попытался вывернуться и лишь сильнее затянул ловушку. Завис неловко, боком. Скулеж стал выше, прерывистее. Рубиновый взгляд помутнел, а мысли путались.       — За что?       Параллельно в поселении спор, вспыхнувший как костер, быстро разнесся по углам: «чужак сбежал, а за ним Тэхен», «в лесу сейчас опасно», «правильно Джисо говорил, вот предатель и сбежал». Именно эти слова добрались до Юнги, когда он, хмуря брови, обсуждал с охотником нехватку соли и треснувший плот на переправе. Намек на бегство резанул, как нож по старому рубцу. Он поднял янтарный взгляд, помутневший.       — Сколько времени прошло? — голос был ровным, но сквозил сталью.       — Часа два, не меньше, — пробормотал кто-то. — Тэхен рванул следом. И… не вернулись.       Юнги ругнулся глухо, не для чужих ушей. Тэхен-то куда. Лес дрожал угрозой больше недели: чужие метки, свежие, кислотные, ловушки там, где их быть не должно.       — Намджун, — коротко бросил он, уже вставая. — дела на тебе. Подними двоих на северный дозор и скажи, чтобы у ворот на ночь оставили четверых. Если не вернусь в час — идешь следом.       — Юнги…       — В час, — отрезал и вышел.       Он сбросил кожу человека на лету. Черный волк вытянулся в тени, тяжелый, статный и невероятно раздраженный положением. Янтарные глаза прорезали сумрак. Сначала Тэхен. Связь с братом дергалась где-то на краю слуха — тонкая, тревожная. Он поймал ее, как рыбак звенящую леску, и побежал.       Рыжий волк нашелся быстро — петлял по тропе, где пахло ржавым железом и чужими руками. Тэхен стоял, широко расставив лапы. Его морда морщинилась, в зеленых глазах плескалась паника. Увидев Юнги, он метнулся к нему, ткнул носом в шею и завыл коротко, обрывисто.       — Тэ, здесь опасно, — прорычал Юнги, волчьи губы подрагивали над клыками от рыка. — Что ты здесь делаешь?       Тэхен вскинул морду, смотря жалобно, будто виновато.       — Чувствую его. Здесь. Здесь пахнет Чимином.       Юнги, попытавшись успокоиться тем фактом, что брат найден живым и здоровым, глубоко вздохнул, позволив лесу пройти сквозь себя. В направлении старой тропы пахло деревом, листвой и чем-то едва знакомым. Шагнув ближе, в нос врезались слабый запах меда и тонкий, неприятный запах железа, свежей вязи, которую натягивали руками. Ловушка. Мин знал эту вязь.       Шаги братьев стали осторожными. Юнги шел спереди, как нож сквозь кусты, вырезая безопасный туннель. Тэхен тыкался носом в землю, чтобы не пропустить, а альфа взглядом выкраивал неподступные места: там — петля, тут — приманка, прикрытая сухой травой. Он указал Тэ мягким рыком, где ступить, где замереть, где перепрыгнуть.       Запах Чимина усилился внезапно, сплетенный с кровью. Юнги метнулся вперед. Омега повис между ветками, белый среди зеленых листьев. Лапа зажата петлей, хриплый вой рвался и обрывался. Рубиновые глаза, полные боли и стыда, вскинулись на раздающиеся шаги, и на миг прорезалась надежда. Но прежде, чем они подошли близко, с другой стороны скользнул шепот травы — не ветер, не зверь. Люди. Двое, трое? Запах пота, дешевого табака, смазанного маслом металла. Один запах выстрелил иглой прямо в память Чимина: гарь, пот, медная нота крови. Тэян.       Он знал его спиной мозга — тот, чей огонь сожрал его дом, чьи крики смеялись поверх треска бревен, кто сейчас, заметив его живым, бросил взгляд — жадный, любопытный, не верящий в судьбу. Он был тут и наблюдал, как за дичью в капкане.       Юнги ощетинился. Шерсть на загривке поднялась, и тихое, почти неслышное рычание прокатилось под ребрами. Он видел только следы — свежие отпечатки ботинок на мягком месте, едва примятые стебли, тень, что скользнула между кустами и исчезла. Они ушли, слившись с лесом, но их запах остался, как царапина на стекле.       Тэхен бросился к Чимину, нырнув под ветку. Жалобно скулил, пытаясь лизнуть морду омеги. Юнги обошел ловушку кругом, взглядом меряя, где узел, где пружина. Он знал такие — ставить их долго, терпеливо, и, если дернуть неправильно, можно было сломать лапу окончательно. Альфа приблизился боком, медленно, успокаивающе рыча. Сейчас у него не возникало мыслей, что этот омега мог действительно сбежать без причины. Он видел, как рвано и испуганно дышит Чимин.       — Успокойся, — прорезался в голове Чимина голос альфы. Глубокий, подчиняющий. Тот, которым вожак ставит на место, подавляет.       Юнги прижал ловушку лапой, чтобы снять напряжение, нашел затвор зубами, щелкнул и оттянул. Металл сдался нехотя. Петля ослабла. Чимин рухнул на землю, подломившись, но альфа тут же подставил плечо. Тэхен ловко пододвинул тупой ветвистый сук, чтобы лапа не дернулась снова. Боль оцепила, но она была другой — тупой и тянущей.       — Люди, они были здесь, — вздохнул Тэхен, глядя на брата.       — Знаю. — янтарные глаза вспыхнули. — Ушли на северную кромку, вдоль сухого русла. Их трое, один воняет гарью.       Чимин дернулся, и мысли, грызущие его с утра, атаковали: если беда тянется за ним, почему не уйти? Но рядом были они — рыжий волк, что нализывал его морду и порыкивал успокаивающе, и черный, который стоял так, что лесу приходилось считаться с ним. Чимин чувствовал защиту.       — Уходим отсюда, — прорычал Юнги коротко. — Здесь тропа шпигована, как брюхо старой щуки. Держись за меня, — обращается он к Чимину. — Тэ, сзади.       Он подставил бок, и Чимин, все еще в волчьей шкуре, привалился к нему, перераспределив вес. Они двинулись. Нить стаи натянулась крепко: теперь она держала троих, и это ощущение, как цепь, вросла в грудь и успокаивала. В голову врезались успокаивающие слова от Тэхена, из-за чего сердце Чимина больно сжималось от благодарности. Его приняли в «стаю», он слышит их — Тэхена и Юнги — чувствует внутренним зверем.       Справа в тени ветер колыхнул траву и принес на миг человеческий смех, низкий, довольный. Юнги остановился на полшага. Взгляд стал узким, сверкающим. Он не бросился, но запомнил.       Они вышли к кромке, где привычные метки стаи уже уверенно окружали границу. В воздухе витал знакомый запах: теплая зола очага, смола, лечебные травы. На лестнице к дому Сокджина показалась тонкая фигура — он перехватил их взгляд, спустился на две ступени вниз, но застыл, увидев кровь на белом меху.       — В дом, быстро, — сказал омега негромко, глядя на Юнги.       Юнги кивнул и повел Чимина короткой тропой к крыльцу. Дверь распахнулась плечом, и, едва переступив порог, раненный омега бессильно упал. К нему подбежал Сокджин и уже перекинувшийся Тэхен, что спешно подправлял на себе сорочку. Спровадив Юнги переодеваться, они перетащили белого волка на кровать, прося перекинуться. Тело омеги потянуло, кости на миг запели привычной болью возвращения, и вот уже перед ними Чимин — бледный, со спутанными волосами и заплаканным лицом, прижимающий к себе ногу. На коже след от петли: красный, с темными точками. Тэхен рухнул рядом, аккуратно прикрывая обнаженного омегу покрывалом. Рядом уже маячил Сокджин с кожаной сумкой.       Сокджин промыл раны и начал выводить из кожи черную крошку грязи. Чимин морщился, зубы стискивались до боли, дыхание сбивалось и возвращалось так, как умолял Тэхен, шепча на ухо:       — Дыши ровно, Чимин. Через нос.       Тэ шмыгал носом, стараясь не мешать, но руки все равно обхватывали Чимина за плечи.       — Они были там, — Чимин сглотнул, поднимая взгляд на Юнги, появившегося в проеме дверей. — Люди, Тэян. Они меня нашли. Мне надо уйти.       — Нет! — запротестовал рядом Тэхен. — Что значит «уйти», Чимин?! Не смей! Я сам им глотки…       — Тэхен, — оборвал его голос брата. — Увижу, что ты лезешь на рожон, запру в комнате до самой старости, понял? Самая безобидная ловушка и ты никакой глотки рвать не сможешь. Думай, прежде чем говорить.       — Но, Юнги! — Тэ опустил глаза, но подбородок все равно был упрямо вздернут. Брат шагнул ближе, сел у изголовья кровати так, чтобы его янтарные глаза были на уровне глаз Чимина.       — А теперь послушай меня, — сказал он твердо, потирая устало шею. — То, что произошло в лесу, останется на нас. Я разошлю людей. Мы снимем их ловушки, поставим свои, а тех троих найдем. — без сомнений в голосе. — А сейчас, чтобы сидел и не высовывался, понял? Лечи ногу, ни шагу из дома Сокджина. Тебя это тоже касается, Тэхен. — повернулся к брату, прожигая взглядом.       Сокджин перевязал ногу плотной чистой тканью и мягко коснулся щеки Чимина тыльной стороной руки. Юнги поднялся, но в дверях обернулся и, на миг колеблясь, все-таки добавил:       — Прежде, чем бежать навстречу опасности из-за каких-то слов, стоит задуматься, а действительно ли это так, Чимин. Тебя принял не абы-кто, в данный момент ты под опекой семьи вожака. — вздохнул альфа. — Мне не менее важно уберечь свое поселение от возможной угрозы, и, если ты так безалаберно продолжишь относиться к положению, в котором ты сейчас, это лишь усугубит ситуацию. Отдыхай.       И захлопнул дверь, оставив за собой запах, пропитанный раздражением. В комнате повисла тишина, лишь за ставнями гудел ветер, кто-то смеялся у колодца, а где-то звякали ведра.       Чимин лежал, глядя в потолок. Мысли кружили, как коршуны. Он чувствовал рядом Тэхена — теплая ладонь все еще накрывала его руки.       — Они сказали… — начал было он, как был перебит.       — Плевать, Чимин, — резко. — Они сказали чушь, никто не знает тебя. Мы доверяем тебе, это самое главное.       Слова легли куда-то под ребра, туда, где недавно жило чужое шипение. Стало теплее. Чимин закрыл глаза на миг, и на ресницах дрогнула последняя слеза, как оттаявшая ледышка.       — Хорошо.       — Прости меня. Я должен был увидеть, как ты уходишь, поймать. А я кричал на дураков…       Чимин покачал головой.       — Не надо, Тэ. Спасибо, ты защищал меня.       Они замолчали. Где-то в глубине дома раздался звон тарелок. Воздух был теплым и пахло так спокойно, что веки омеги тяжело опустились. Сон пришел не сразу. Под глазами пелена огней прошлого, чужие голоса, лицо с усмешкой, отбрасывающее красный отблеск костра. Тэян стоял на краю тени, смотрел, но за его спиной стояли две другие тени — выше, шире, с янтарными и изумрудными глазами. Тени поглотили Тэяна, и он отступил в мыслях. И вместе с этим Чимин провалился в спокойный сон.

***

      Юнги шел лесом уже не один, рядом плелись Намджун с Хосоком. Северная кромка встретила их бедной землей и бахромой осоки у высохшего русла. Там, где прошли люди, трава не успела подняться — примята полосами. Запахи были свежие — железо, табак, чужой пот. И та же медная гарь, от которой вожак сжал зубы.       — Трое, — подтвердил Хосок, наклоняясь. — Шли налегке. Вот тут стояли и смотрели.       — Проверяли? — эхом сказал Намджун, глядя на Юнги.       — Проверяли, — повторил Мин, и голос его чуть охрип. — Искали слабые места.       Он вытянул руку, коснулся земли, где остался более глубокий след, будто один из низ опирался сильнее, переносил вес. Тот самый, что пах гарью. Юнги не нужно было видеть его лицо, чтобы понять: он увидел Чимина. Узнал его, узнал стаю, новые стены.       — Мы поменяем рисунок, — сказал вожак. — Не будем играть по их дорожкам. Снимем их железо, поставим наши так, чтобы не было видно.       — Сделаем, — кивнул Намджун. — Я возьму двоих и пройду весь север к полуночи.       Юнги кивнул, глаза его снова провалились в лес. Где-то далеко за линией привычного, что-то шевелилось — не люди, не звери, а сама мысль об угрозе. Лес не любил, когда его резали железом. Юнги тоже.       Они двинулись обратно, оставляя на кромке свои невидимые метки — тонкие узоры травы, крошечные нити, запахи, которые поймет только стая. Ночь опускалась беззвучно, как ладонь — теплая, тяжелая.

***

      Чимин проснулся от тихого шороха. Тэ дремал, уронив голову на край кровати. Локон прилип к щеке. На прикроватной тумбе кто-то оставил чашу — отвар пах горечью и медом. Чимин осторожно подтянул ее, выпивая. Тепло разлилось по груди.       За окном кто-то прошел, заглушив шаги — караул менялся. Поселение вздыхало, переворачивалось на другой бок. Омега закрыл глаза снова с одним простым желанием: проснуться утром и услышать, как смеется Тэхен; увидеть недовольное лицо Юнги на очередную идею брата, которую он все равно поддержит. А где-то далеко, на северной кромке, три человеческие тени, шепчась, останавливались, чуя, что лес глядит на них иначе. И один из них — тот, что пах гарью — улыбался, не понимая, что однажды лес улыбнется в ответ — янтарными глазами.       Наступила глубокая ночь, у ворот вновь сменился караул. В доме Сокджина царила тишина: омеги дремали, кто-то похрапывал. Тишина держалась недолго — в проеме тихо скрипнула дверь.       Чонгук стоял на пороге, не решаясь войти. Плечи напряжены, взгляд темный, как вода в омуте. Он прислушался к дыханию в комнате, задержал взгляд на повязке на ноге Чимина — и что-то дернулось у него на лице, как будто боль чужого тела на миг коснулась собственной кожи. Альфа шагнул внутрь на цыпочках, чтобы не разбудить. Но чуткий Тэхен распахнул глаза мгновенно. Омега выпрямился, встал между ним и Чимином, как живая перегородка.       — Чего ты здесь? — шепнул он жестко. — Сегодня твой караул у западной стены.       — Поменялся, — так же тихо ответил Чон. Голос был сухим. — Хотел увидеть… как он.       — Спит, — отрезал Тэ.       Чонгук опустил глаза, проводил по полу взглядом, будто там была тропа, которую он боялся потерять.       — Я слышал, что он попал в ловушку. Что люди были рядом.       — Были, — кивнул Тэхен. — Среди них и тот, из-за кого сгорел его дом.       Альфа сжал челюсти так, что под скулами заиграли мышцы.       — Юнги на севере. — добавил омега. — И он вернется нескоро.       — Знаю, — коротко. Он поднял на Тэ глаза. — Я не за этим.       Чонгук вздохнул, посмотрел в сторону, где под одеялом ровно поднималась и опускалась грудь Чимина. Слова слиплись. Он привык ловить добычу, а не объяснять себя.       — Я… — он запнулся. — Мне не нравится, что с ним происходит. И… — на миг в голосе у него мелькнуло что-то неуклюжее. — Я был не прав. С тем, как поступил с тобой.       Вспышка памяти с лязгом встала между ними: день, когда Чон оттолкнул Тэхена слишком резко, когда ранил словом, которое всегда бьет больнее ладони.       — Тебе нравится Чимин, я лишь брат Юнги. «Проваливай», помню.       Альфа поморщился. Эти слова, сказанные на эмоциях, сейчас возвращались, как тупые стрелы, впиваясь в спину. Он бросил их, защищая собственные чувства, защищаясь от чужого желания, которое он не хотел признавать — оно было липкое, навязчивое.       — Я был дураком, — выдохнул он. — Ты не… Я злюсь не на тебя, на себя за то, как во мне все сводит, когда я чувствую его запах, — глаза метнулись в сторону Чимина. — Будто кто-то держит меня за горло. Это неправильно, я его едва знаю.       Тэ дернулся, будто его щелкнули по коже. Слова «его запах» резанули. Ревность подступила, как горечь полыни, но поверх нее легла недавняя тревога: белый мех, пропитанный кровью и скулящий Чимин. Тэхен зажмурился на миг, удерживая две волны сразу.       — Это не его вина.       — Я знаю, — он резко вскинул голову. — Это просто смешно. Я кузнец, охотник. Знаю, когда тянет на кровь, на азарт. Это похоже. Хочется… владеть. Не защищать — владеть... И от этого хочется вырвать у себя клыки. Может я и высокомерный, и эгоистичный, но не такой. Не должен быть.       Наступила тишина, в которой слышно было, как в соседнем помещении шуршит мышь. Тэхен смотрел на него, на того самого Чонгука, которого он знал с детства: бегали по одному берегу, дрались за один лук, делили одну сушенную яблочную кожуру. Тот, кто умел быть добрым и резким, кто смеялся так, что хотелось смеяться вместе. И сейчас — тот же, только с чужой, новой тенью за плечом.       — Ты мне нравишься, — сказал омега тихо и впервые без защиты. — Давно. И от того, что ты смотришь на него — мне больно. Но еще больнее, когда ты делаешь вид, что меня нет. И когда ранишь. Потому что ты не просто «лучший друг моего брата». Ты — это ты. И мне нравишься именно ты, даже когда бываешь дураком.       Чонгук закрыл глаза на миг, будто изнутри посмотрел на себя нового — в зеркале глаз, в которые давно не заглядывал. Распахнул, и эмоции затопили его лицо.       — Я не умею видеть тебя такого, — признался он. — Я всегда видел рядом, как воздух. Воздух не замечают, но когда его не хватает — умирают. Может, мне… — он вздохнул. — Прости. За поцелуй. За слова. За… все.       Тэхен долго молчал, потом кивнул.       — Извинения не чинят сломанное, — сказал он уже мягче. — Но они останавливают кровь. Хватит на сейчас.       Чонгук кивнул. Плечи немного опустились, как будто с них сняли часть ноши. Он снова взглянул на Чимина.       — Я не подойду, — предупредил он сам себя, больше, чем Тэхена. — Пойду к северу, помогу Намджуну с Юнги. Нужно снять железо.       — Иди, — кивнул Тэ. — Но… — он помедлил и добавил совсем тихо: — Береги себя. Дурак.       Уголки губ альфы дрогнули.       — Постараюсь. И… я разберусь с собой, обещаю.       Он вышел, пропустив в дом прохладный воздух ночи. Тэхен поднес ладонь к груди, пытаясь унять сердце. Снова сел рядом с Чимином, осторожно подправив одеяло.

***

      Снаружи на северной кромке шевелились другие тени — людские. Люди двигались осторожно, по заранее намеченной схеме. Трое — те же, что днем следили за волчьей тропой. Во главе Тэян, рядом двое: низкий, жилистый Пиль и долговязый Чхо, у которого всегда дрожали пальцы, когда он держал огниво. Они не стая, не семья, у них договор: взаимная выгода и общее желание выжить, обогатиться, сломать тех, кто мешает. Они пришли к границам поселения не просто охотиться на зверя, а прощупать стены.       — Видел его? — шепнул Пиль, когда они присели на корточки в ложбине сухого русла. — Белый. Красивый сучонок, живой. Если в этот раз возьмем, можно дорого продавать его тело.       Тэян улыбнулся так, будто почувствовал медовый вкус волка на губах. Жадно, голодно.       — Не сейчас, — тихо ответил он. — Слишком умный вожак в этом поселении, старые трюки не сработают. Будем резать по краю.       — А потом? — спросил Чхо, роняя золу с сигаретки, которую не зажигал, просто держал, как память о городах.       — Потом ночь, огонь, паника, — Тэян глянул в сторону поселения, где темнели крыши. — Мы вытащим их на север. Заставим бросить юг. Пока они будут бежать, наши пройдут в тыл. Белого раньше времени не трогаем, он приманка. Черный должен сам вылезти.       Пиль присвустнул.       — А если белый сдохнет в ловушке сам?       — Не сдохнет, — отрезал Тэян. — Я видел, как они сняли железо. Черный умен. Меня больше интересует белый и рыжий, что бегает рядом.       Чхо посмотрел в темноту, где ветер делал траву похожей на реку.       — Они чуют нас, — сказал он, нервно облизывая губы. — Мне не нравится это место.       — Тебе ничего не нравится, когда нет стен, — отмахнулся Пиль. — Потерпишь. Запомни тропы, завтра ночью мы сюда вернемся.       Они шептались еще немного, коротко и по делу. Говорили о дозорах, о том, как на востоке у реки можно спрятать лодку, о том, что у ворот поселения старые петли и их можно ослабить, чтобы створки заедали. Переговаривались о слабых местах: где забор подмыт, где сторож зевает. Они не были дураками, привыкли зарабатывать на чужой боли.