Пепел наших душ

      Следующие дни начались тяжелее, без красок. Дым костров стелился низко, солнце будто не решалось подниматься выше верхушек сосен. В поселении пахло кровью, солью и мокрой землей: землю поливали, смывая ночное; хлев проветривали, сарай с пленными обкладывали горькими травами. Все занимались привычными делами, но движения их были медленными, с осторожностью.       Поселение реагировало по‑разному. Кто-то — молча: брал ведро, скоблил насохшую кровь с досок, чинил петли и дома. Кто-то — срывался в короткие слезы, смахивал их тыльной стороной ладони и снова шел работать. Кому-то нужна была поддержка: такие тянулись к Сокджину, слушали, как он, не поднимая глаз, командует «воду — сюда, солому — туда», и от этого становилось легче: мир снова откликался.       Чимина видели все. Кто-то отворачивался, не глядя, лишь бы не чувствовать снова пережитую боль. Кто-то задерживал взгляд, в котором было множество вопросов: «почему?», «за что?». Но вражды открытой не было; после трагедии, когда поселение утирало слезы и оплакивало погибших сородичей, вожак сделал заявление.       — Вы можете винить меня, но не вините друг друга, — тогда сказал он в заключении, оглядывая стаю.       Позже, ближе к полудню на площади завязался разговор. Шепот нарастал. Джисо стоял посередине, бледный, сжимая губы, и говорил громко:       — Это из-за него пришли!       Кто-то агрессивно буркнул из толпы: «Если бы не он, мы б не выстояли! Так хоть были предупреждены!». Слова распространялись по округе, как круги по тихой воды от брошенных камней.       Тэ, хромая, проходил мимо.       — Если бы Чимина не было — они бы все равно пришли, глупые! — рявкнул он, развернув Джисо за плечо. — Они приходили до, когда еще правил отец, будут приходить и после. И если кто-то из вас думает, что было бы легче, если б его здесь сейчас не было — подумайте еще раз. Вожаку удалось подготовиться! Мы понесли минимальные потери! — его захватывало раздражение.       — Наши дети и мужья погибли! — начал кто-то сбоку, пробиваясь вперед.       — Хватит, — раздался голос Чонгука. Он вышел вперед, встал на полшага рядом с Тэ. — Да, есть погибшие, но их единицы. — оглядел присутствующих. — Нам и Чимину искренне жаль, что не удалось спасти всех. Но если бы не он, от нашего поселения остался бы только пепел. Или вы забыли, что стало с западными? — альфа повернулся к тому, кто буркнул.       Тишина стала глухой. В толпе кто-то выдохнул, несколько человек кивнули Тэхену и Чону коротко, признавая.       Юнги не мешал, не влезал в раздор поселения до тех пор, пока это не переходило границы. Он понимал, что те убиты горем, что потеряли близких людей и имеют права винить кого-то в этом. Сейчас альфа был озадачен, глядя на подходившего к его дому омеге — папе Джэ, мальчишки, чью жизнь оборвали так рано. Сердце жалось от чужой боли в глазах, что смотрели на него, остановившись неподалеку.       — Вожак, позволь поговорить с Чимином, — начал омега. Невысокий, всегда смеющийся глазами, но сегодня они были сухие, красные. И шагнул, толкнув дверь, не дожидаясь разрешения.       Лицо у него было странным: как будто все выражения засохли на нем в один слой — и скорбь, и пустота, и глухая боль, и вопрос о том, зачем мир продолжает светить.       — Я… — начал Чимин, завидев гостя, но голос сорвался.       — Не начинай, — омега поднял ладонь. Голос у него не дрожал, был низким, уставшим. — Если скажешь «прости», я ударю. И если скажешь «из‑за меня», я тоже ударю. Потому что это неправда, — он постоял еще мгновение, прежде чем присесть рядом с кроватью. — Мне бы этого не простил Джэ, он очень тебя любил. — и пустил слезу, глядя на Чимина.       Чимин еле выдержал взгляд. Глаза омеги были, как темная вода в колодце — глубокими и холодными. В этих глазах не было ненависти. Там было то, что хуже для живущих — упрямое, бездонное горе.       — Я его тоже полюбил, — сказал Чимин после тишины.       Омега кивнул. На мгновение по губам прошла судорога — будто они вспомнили, как складываться в улыбку.       — Он любил этого глупого деревянного волчонка больше, чем все мои фирменные лепешки, — сказал он, и голос у него стал теплее на полтона. — И бегал, падал и смеялся. Говорил, что вырастет — будет как Чонгук или Юнги — быстрым, сильным, чтобы защищать меня, — сглотнул. Слезы высохли на щеках.       — Я виноват... — начал было Чимин.       — Нет, я виноват не меньше, — зыркнул, напоминая, что слушать этого не желает. — Он отбился от меня, вырвав ладонь из захвата, из-за деревянного волчонка, потому что выронил его по дороге к подполу. Я слишком поздно заметил, — прикусывает губу до боли. — А когда заметил... он уже лежал, — и слезы хлынули из глаз сильным потоком. Омега сложился пополам, падая корпусом на кровать. Его руки легли на ноги Чимина, лицо зарылось в одеяло. Тело содрогалось.       Чимин не отпрянул. Его ладони сами нашли дорогу — неуверенно, но крепко — к трясущимся плечам омеги. Он не пытался поднимать, утешать словами, не гладил, как ребенка, не шептал пустые обещания. Просто был рядом, дыша в такт этим судорогам, позволяя им утихать от усталости и исчерпанности.       — Он бы рассердился, — наконец выдохнул Чимин хрипло, когда рыдания поредели до редких вздохов. — Если бы видел, как ты винишь себя. Он ненавидел, когда ты ругал себя. Все время жаловался.       Омега дернул уголком рта — не улыбка, тень о ней.       — Он всегда пытался поставить меня в угол за то, что я ем до готовности, — пробормотал почти беззвучно, голосом, возвращающимся издалека. — Говорил: «Папа, нельзя». И нос морщил, когда я подавал ему еду и сам говорил, что уже наелся.       Тишина снова легла, но уже не глухая — дышащая. Из-за двери донесся шаг — осторожный, как мягкая лапа. Они посидели еще немного, не торопясь распрямляться, как будто любое движение могло разрушить хрупкое равновесие между «до» и «после». Потом омега медленно поднялся. В глазах по-прежнему лежала глубина, но на поверхности появилась тонкая, почти невидимая крепь. Решимость, сухая, как добротная веревка.       — Я поговорю с Юнги, — сказал он, утирая ладонью щеки. — Нужно, чтобы люди перестали шептаться. И тебе, и мне будет легче, — и выбежал из дому.       Юнги зашел в дом сразу же, занося ведро с водой. Он окинул омегу взглядом, видя его расстроенный вид.       — Сядь нормально, надо ногу перевязать, — кивнул он, приготавливая все необходимое: чистая тряпка, нож, новый бинт, вода.       Он сел низко, между ног Чимина — так было удобнее держать ногу и не тянуть ее, причиняя вред. Омега сжал подбородок, от старых бинтов пахло потом и кровью. Юнги снял первый слой, не церемонясь.       — Держись, — коротко сказал альфа и смочил тряпку. — Не дергайся, ладно? Не хочется, чтобы сюда все поселение сбежалось из-за ора.       Чимин только фыркнул, но не двинулся. Старый бинт треснул, и кожа под ним поворчала — не острая боль, а глухое, мерзкое жжение. Юнги быстро, но бережно протер края раны и начал наматывать новый бинт.       — Что ты вертишься, как юла, а? — проворчал он, пока обматывал ногу.       — Не начинай, — охрипло ответил Чимин. — Я не в настроении для твоих подколов.       Казалось, все идет как обычно, пока в дверь не ввалились Чонгук с Тэхеном. Они остановились на пороге, раскрыв рты. Чонгук сначала хотел прикрыть глаза, но не выдержал, взрываясь смехом.       — Ого, — выдавил он, не сдерживая смешка. — Юнги, ты прям между его ног сидишь. Это что, новая тактика соблазнения? Аха-ха-ха.       Чимин покраснел — не от боли, а от смущения. Он попытался прикрыть ногу одеялом, но бинт еще не был готов. Юнги не отрывал рук от работы и говорил спокойно:       — Заткнитесь. Не смейся тут, как конь.       Чонгук только прыснул громче. В его голосе не было злобы; скорее, удовольствие от неловкой сцены и от того, что какие‑то старые цепи внутри него ломаются.       Тэхен радостно подпрыгнул, проходя дальше в дом.       — Блин, это вообще мило, — подколол он. — Юнги, тут у нас физио‑сессия для взрослых?       — Да заткнись ты, — процедил Юнги, пока делал узел. — Цирк уехал, клоуны остались, я так понимаю.       Тэхен лишь плюхнулся на кровать у ног Чимина и развалился с видом совершенно не стеснительного. Он замер, будто ему нравилось наблюдать эту сцену, и принялся громко, почти театрально, вещать:       — Ладно, слушайте, народ на площади сегодня был почти как взбесившийся улей. Но не все так плохо, ребят. Большинство, слышишь? — он наклонился к Чимину, чтобы сказать поближе, будто это важный сплетенский эксклюзив. — Люди говорят тебе «спасибо», Чимин. Не все, врать не буду, но что имеем, то имеем.       Чонгук все еще посмеивался. — Да, и Джисо там орал, пока Тэхен не охладил его пыл, — он пожал плечами.       Чимин слушал молча, притаившись, вслушиваясь в каждое слово. Его глаза блеснули, и на мгновение в них промелькнуло облегчение. Тэхен подмигнул и вдруг, не стесняясь вообще, сунул палец под край бинта, потрогал его, как будто проверял качество.       — Хорошо перевязано, — сказал он, как мастерская критика. — Умеешь, Юнги. Не то чтобы я завидовал, но прикольно.       Юнги встал, убрал инструменты в мешочек, не отводя от них глаз. Он не повелся на провокации. Вместо этого, тихо и почти сухо, бросил:       — Уходите, давайте, все равно толку нет. И поменьше трепа, Чимину все еще нужен покой.       Чонгук откашлялся, поправляя воротник: — Ладно‑ладно. Не будем мешать. — он махнул рукой.       Чонгук облегченно вытянул плечи и, подойдя, хлопнул Тэхена по плечу так, что тот сплющил губы от неожиданности. — Пойдем к озеру, — сказал он. — Тэ, у тебя тоже нога побаливает, пройтись не помешает.       Тэхен посмотрел на бинт на своей щиколотке, потом на альфу, и усмехнулся. — Ладно, — протянул он, отбрасывая каплю ленивого раздражения.       Они покинули дом вожака спешно. По дороге лес шептал, тропинка ворохом шишек хрустела под ногами. До озера дошли быстро — там было пусто: легкая рябь, берег в тени сосен, воздух острый как нож.       Чонгук сунул руки в карманы и усмехнулся.       — Хочешь, научу тебя кидать камни «лягушкой», — предложил он вдруг. — Это не сложно. Тут главное техника: палец, запястье, угол.       Тэхен посмотрел на него с подозрением, но глаза блеснули интересом.       — Ага? Ну-ка давай. Показывай, маэстро.       Чонгук наклонился, подхватил плоский камень, встал за Тэхеном и прислонился к его спине. Его плечо едва касалось лопаток омеги, дыхание теплое опаляло макушку. Он положил ладони поверх рук Тэхена, захватил пальцы и направил — так, чтобы указательный и средний легли под камень, большой держал сзади. — Смотри, — сказал он тихо. — Легонько. И бросать нужно не всей рукой. Сначала запястье, потом — щелчок.       Тэхен сжался от неожиданного близкого контакта; щеки у него горели. Он попытался отстраниться, но Чонгук мягко удерживал его ладони, направляя движение. — Отойдем, — проворчал он, но в голосе слышалось иное — смесь смущения и явного удовольствия.       — Бросай, — подталкивал Чонгук. — Лягушка, понимаешь? Подскочит по воде.       Тэхен хитро глянул и, притворно стыдливо, прошипел: — А ну-ка кинь ты, но другой рукой, посмотрю, какая «жаба» у тебя получится.       Чонгук фыркнул, но в глазах появилась азартная искра. Его зацепило — «взяли на слабо». Он принял вызов. — Ладно, смотри и учись, — ответил он, но голос его стал мягче, и когда он взял камень в нерабочую руку, видно было, как ему непривычно. Альфа сделал попытку — и камень, вместо того чтобы скользнуть струйкой по глади, рванул в нелепой дуге и плюхнулся в воду почти вертикально. Отсюда показалось особенно смешно: камень с бухом швырнулся, подняв маленький фонтанчик. Рывок был комичным, как будто альфа старался выдавить из себя ловкость одним только честолюбивым усилием другой руки.       Тэхен не выдержал: сначала хихикнул, потом снова, пока не разрыдался смехом, сгибаясь пополам и хватаясь за живот. Он дрожал от смеха и не мог остановиться, утирая слезы кулаком. Чонгук обиженно фыркнул, будто пораженный тем, что его показуха провалилась, и, взбеленясь, скинул рубашку прямо на берегу.       — Ну все, — прохрипел он. — Хватит издевок. Я тебе покажу.       Он шагнул в воду. Сначала по щиколотку, затем глубже, пока вода не накрыла колени. Холод шокировал, но Чонгук не останавливался: он попытался взять плоский камень со дна и бросить снова — теперь он делал это с гордостью привычной рукой. Вода брызгала, капли блестели на его плечах.       Тэхен стоял на берегу, ощущая что-то между смехом и волнением. — Ты охренел что ли? — поддразнил он, но в голосе дрожало: он переживал, что альфа может простудиться. — Выходи, черт, ты простудишься.       Чонгук не слушал — он сделал еще один забавный бросок и, смеясь шаловливо, погрузился в воду почти по нос, расплескав холодные капли повсюду. Из воды он выглядел серьезно и дико одновременно: волос прилизался к лбу, вода стекала по щекам.       Тэхен ворчал и шагнул в воду по колено, дрожа, и сделал вид, что совсем не холодно. Но стоило Чонгуку подплыть ближе, оставаясь под водой, показав только глаза и нос, и плюхнуть водой прямо в лицо Тэхену, омега взвизгнул, как мышь, и начал плеваться, громко ругаясь: — Эй, ты что творишь, сволочь! Черт, зараза! Брось!       Это подожгло игру. Они начали брызгаться: Чонгук ловко захватил воду ладонью и швырнул в Тэхена струю, Тэхен отвечал тем же, но все больше в шутливой ярости и с детским азартом. Вскоре омега уже полностью промок под ударом, с головы до ног — рубашка липла, волосы плотно прилипли к лбу, а смех прорезал лес. Тэхен захлебывался от смеха до слез, пытаясь дышать между брызгами воды и хохотом.       Смех угас постепенно; тепло игры сменилось другой реальностью — забытым холодом пасмурных дней. Тэхен почувствовал, как сначала в пальцах, а потом по всему телу пробежала дрожь от ветра. Озноб стал ощутимым: помимо мокрой одежды, он понимал, что промерз. Руки его побелели, дыхание стало щипать в груди. Он замолчал и, обхватив плечи, попытался согреться, выбираясь из воды.       Чонгук, заметив это, тут же всполошился, вспоминая, что сначала говорил о прогулке ради здоровья. — Черт, Тэ, не дрожи так, — проговорил он, подплывая вплотную. — Все нормально? Ты не простудишься?       Тэхен едва ворчливо ответил, зубы неожиданно стукнули: — Не тупи, я мерзну.       Чонгук подплыл ближе, ухватил по обеим сторонам за талию Тэхена и притянул к себе, чтобы снабдить теплом. Его тело было большим и теплым, и, накрывая омегу своей грудью, он стал источником тепла. Вода вокруг них дрожала от их дыхания, а лес тихо слушал их.       Тэхен вцепился в плечи альфы, что выбирался вместе с ним на руках из воды, и дрожь постепенно утихала. Сердце его билось быстро, но уже не от холода, а от близости, от того, что альфа рядом.       Влажная гравийная отмель хрустит под ногами, и каждый шаг был скользким. На песке раздался шорох — сначала Чонгук отпустил Тэхена и стряхнул воду с волос, потом Тэхен начал выжимать свою одежду, поднимая рукава и теребя мокрый воротник. Они делали это молча, руки у обоих были заняты: потерялись в гуще дел — выжать, прижать, свернуть — а молчание само собой становилось разговором. Тэхен дрожа уже готов был направиться домой, как его откликнул Чонгук:       — Стой, надень, — и протянул свою сухую рубаху, которую снимал перед тем, как зайти в воду. — Сними свою, надень сухую. Сегодня прохладно и ветрено.       Тэхен молча согласился, принимая. Он отвернулся от альфы, стягивая свою рубаху. Уши горели от смущения, однако, повернувшись, чтобы забрать чужую рубаху, он увидел лишь то, как альфа протягивает ее рукой, всем корпусом отвернувшись в сторону леса и закрыв глаза. Лицо дернула легкая улыбка.       — Я все.       Тропа к дому была сырой, но воздух свеж — запах иголок и влажной земли пахнул по‑новому. Тэхен шел чуть позади, вытирая ладонью лицо и отряхивая брюки, что неприятно липли к ногам. Наконец он заговорил тихо, как будто слова могли растопить остатки неловкости:       — Слушай… — начал он, не глядя прямо в Чонгука. — Меня просто интересует: тебя… ну, не задело то, что было у Юнги дома? Я имею в виду, когда он сидел между ног Чимина.       Чонгук замедлил шаг. На мгновение в глазах промелькнуло что‑то вроде задумчивости — не холодная оценка, а теплая, усталая взвешенность. Он глянул на Тэхена и ответил спокойно, без игры:       — Кажется, после того, что случилось на днях, когда чужаки напали, и мы потеряли людей — многое переосмыслил, — сказал он. — Я видел, как Юнги бегал в тот день, как рисковал не только ради поселения, но и ради Чимина. И знаешь что? Эти действия на мне не сказались так, как ты думаешь. Кажется, я действительно осознал свою ошибку, мне стоит поучиться у Юнги.       Тэхен на секунду расплылся в улыбке, но быстро спрятал ее за натянутой маской спокойствия: искренно порадовался, но не хотел давать виду, что уязвим. Он ответил ровно, немного неловко:       — Рад слышать. Значит, все в порядке. Просто… людям тяжело, и я думал, что мало ли…       Чонгук пожимал плечами, как будто хотел сказать «все не так просто», но твердо добавил:       — Я живой человек, Тэ. Я теперь могу признавать, что кто‑то поступил правильно, а я нет. И не теряю от этого ничего.       Тэхен кивнул, и в его взгляде мелькнуло облегчение. Они подошли к дому Юнги. На крыльце скрипнула старая доска; у порога светила лампа. Чонгук остановился, как будто собираясь с мыслями, но затем улыбнулся, коротко и по‑взрослому.       — Ладно, — сказал он. — Иди отдыхать.       Тэхен ощущал, как внутри что‑то расплавляется: не было теперь больше того острого давления, от которого хотелось прятать глаза, унизительных подколов. Тэхен странно, но искренне улыбнулся, потом, как будто приободрившись, быстро попрощался:       — Ладно, я побегу. Будь аккуратен.       Он сделал шаг к дверям и, не глядя назад, забежал в дом Юнги. Порог скрипнул под ногой, и он, пробежав несколько шагов, запер за собой дверь комнаты и резко захлопнул ее, будто спеша спрятать от себя самого то, что только что случилось. В комнате он глубоко вздохнул, прислонился к двери: сердце колотилось, щеки еще горели от смеха и от того тепла, что оставили рядом — и оттого, что теперь было легче. На крыльце, по ту сторону двери, Чонгук остался стоять, глядя куда‑то в сторону леса, и тихо улыбаться своим мыслям, пока вечерний туман собирал горсть за горстью темноту.

***

      Юнги сидел на краю стула, не двигаясь, пока смех Чонгука и Тэхена затихал где‑то в стороне. В комнате повисла неловкая тишина, такая густая, что ее можно было резать ножом. Альфа ворчал тихо, словно про себя, и наконец не выдержал:       — Эти двое... — пробормотал он, вскидывая плечом. — Такие раздражительные.       Чимин неловко молчал. Его щеки еще теплели от смеха, а нога ныла, напоминая о боли с каждым неудачным движением. Юнги повернулся к нему, голос стал жестче, но не резким — скорее командным, привычным.       — Хочешь перекочевать на кухню? — спросил он. — Я там чай заварю, пока ужин готовлю. Тебе будет проще сидеть, ноги вытянуть.       Чимин, пораздумав, кивнул с согласием и попытался встать, но в этом движении было много неуверенности. Он сжал зубы и зажмурил глаза, пытаясь собрать силы.       Юнги выгнул бровь, не скрывая скепсиса.       — Что за жалкие попытки? — проворчал с издевкой он и подошел ближе. Без лишних слов альфа подхватил омегу на руки. — Обхвати меня ногами, чтобы я мог тебя удобнее держать.       Чимин смущенно опустил руки на плечи Юнги, обвил ногами его торс и почувствовал, как каждая мышца альфы напрягается, чтобы удержать вес. Сердце в груди застучало чаще: тепло тела рядом, руки под бедрами и пальцы, которые их невесомо поглаживали. Когда Юнги спускался по лестнице, шаги были короткие и уверенные, каждый их звук отдавался в ребрах Чимина.       На кухне было больше света: жар от печи, запах трав и того, что к вечеру могло стать ужином. Юнги аккуратно усадил Чимина на высокий стул у стола и подправил его ночную рубаху, чтобы она не сминалась и чтобы бинт на ноге был виден и доступен для ухода. Взгляд альфы задержался на лице омеги; губы приподнялись в легкой усмешке, глядя на выражение, которое Чимин не умел скрывать — смесь стыда и удовольствия от близости.       — Ну и мордочка у тебя сейчас, — сказал Юнги, но в голосе слышалось больше умиления, чем насмешки. — Как будто конфетку забрали, а не на кухню привели.       Чимин почувствовал, как мимолетный румянец поднимается по щекам еще сильнее. Он отвернулся, пытаясь скрыть лицо, но движения выдавали неловкость и смущение.       Взгляд Юнги упал на синяки и следы на шее и лице, которые еще сохраняли темные тени от удара. Его лицо накрыла тень злости — не к Чимину, а к тому, кто это сделал.       Чимин уловил движение взгляда и сделал с усилием вид спокойствия:       — Не смотри, — проговорил он тихо, голос тронут стыдом. — Это ужасно выглядит, — и накрыл ладонью синяки, пытаясь скрыть. — Мое лицо ужасно.       — Согласен, на твоей коже они выглядят ужасно, им не место там, — ответил Юнги резко, почти шипя. — Синяки пройдут, все это — временно. Ты же понимаешь? — он приблизился, наклонился и мягко провел пальцем по краю синяка. Чимин распахнул глаза, но не дернулся. — Лицо у тебя — милое, и никакие синяки этого не изменят. Я не понимаю, как можно думать иначе.       Чимин на минуту замер. В его глазах мелькнуло то, что можно было назвать тихой благодарностью, тепло в груди заползло чуть выше. Он опустил взгляд, стыдливо улыбнулся.       — Спасибо, — прошептал он, и в этом слове было больше, чем благодарность.       Юнги почти беззвучно хмыкнул, будто принял благодарность как должное, и пошел за чайником. Лампа над столом разлила теплый свет. Он порылся в шкафчике, вытянул банку с травами — смесь лесной мяты, иван-чая и сушеной облепихи — и поймал вопросительный взгляд Чимина.       — Мед? — коротко.       — Да. И не слишком крепкий, — отозвался Чимин, пытаясь перестать по привычке ерзать: табурет высокий, ногу получилось удобно вытянуть, но все равно тело будто стягивало неудобство.       — Хорошо, — бросил Юнги и подался вперед, чтобы поправить подставку под его ступню. — Сиди вот так, ну же.       Кипяток зашумел. Юнги бросил щепоть трав в заварник, накрыл крышкой, подождал пару секунд и лил воду, пока пар не потянулся сладковатым запахом леса. Мед тек янтарной лентой, растворяясь в чашке. Он поставил одну перед Чимином, вторую — себе, присел рядом, локтем упершись в стол.       — Пробуй.       Чимин вдохнул. Тепло ударило в легкие, будто расправило их изнутри. Он сделал глоток, на скулах дрогнула благодарная улыбка.       — Вкус детства, — пробормотал он. — У нас дед-знахарь всегда так делал, когда мы с пробежки прибегали, в репьях и с содранными коленями.       — У нас делал папа Чонгука, — Юнги скосил глаза, усмехнулся. — Правда, он всегда перебарщивал с зверобоем. Спать потом невозможно, зато раны затягивались вдвое быстрее.       — Мгм, зверобой — это по‑нашему, — кивнул Чимин. — Мы еще шиповник вялили на печи. И кору осины варили, если лихорадка. Помнишь этот вкус? Горечь такая, до слез.       — Помню. И как от нас воняло дымом, если всю ночь в шкуре спали у очага, — Юнги ухмыльнулся, взгляд смягчился. — Зимой без этого никак. Ты в детстве часто оборачивался?       — Слишком часто, — хмыкнул Чимин. — Меня несло. Ночью выскакивал из окна, мчал по тропам, думал, что никто не спалит. А утром половина поселения у костра обсуждает: «Кто это ночью зайцев гонял?» Уши горят, дедушка на меня смотрит — знает, конечно.       — Нас тоже вычисляли по следам, — кивнул Юнги. — Я и Тэхен один раз ушли далеко, до старой просеки. Вернулись под рассвет. Отец молча положил перед нами веревку и сказал: «Учитесь вязать узлы. Раз убежали — теперь сторожить будете». Мы всю неделю караулили ульи, чтобы медведь не пришел. Промокли, продрогли, зато дисциплина в голове засела.       — Звучит и в правду как метод семьи Мин, — усмехнулся Чимин, отпивая еще. — У вас все познается на практике, да?       — Работает же, — отозвался тот спокойно. — Ты вот любишь делать вид, что сам справишься. А потом… — он взглядом кивнул на ногу.       — Знаю, — тихо. — Просто в моем детстве, если падал — поднимался сам. Лес подталкивал. А стая смотрела, повинуясь закону «не ноешь — свой».       — Стая и сейчас смотрит, — мягко сказал Юнги. — Но у нас «свой» — это не про то, чтобы молча терпеть. Это про то, чтобы прийти на кухню и сказать: «Сделай чай», или подойти к любому и спокойно попросить помощи — не откажут.       Чимин фыркнул, но без колкости, пальцем провел по горячему ободу чашки.       — А помнишь запах весенней земли? — спросил он вдруг, взгляд ушел куда‑то за окно. — Когда снег только сходит, и тропы — сплошная грязь, а ты в ипостаси волка и все равно пробираешься, потому что надо проверить границу. Воздух как будто гудит. Я вот не очень любил, моя шерсть неимоверно пачкалась.       — Помню, — в голосе Юнги что‑то отозвалось, низкое, устойчивое. — И первые звуки ночи после зимы. Лягушки, совы, тонкие трески веток. У нас старик-следопыт всегда говорил: «Слушай тишину, она громче волчьего воя». Я тогда не понимал. А потом понял.       — Когда в тишине чувствуешь, кто свой, — подхватил Чимин. Он улыбнулся, неловко, но тепло. — У нас на поляне был дуб, помнишь, как в каждой стае есть свой «сторож»? Мы, щенками, вокруг него носились. Я залезал выше всех. Один раз застрял, повис на ветке, уже клык пробивать начал от паники, а дед внизу стоит, смотрит и говорит спокойно: «Дыши. Считай вдохи». Я тогда впервые услышал, как сердце стучит не в панике, а в ритм леса.       Юнги кивнул, на секунду опустив глаза к своей кружке.       — Меня дед учил слушать кровь. «Перед оборачиванием — замедлись. Вдох — четыре, выдох — шесть». Смешно, а теперь я это всем повторяю. Тебе в том числе.       Они замолчали на миг. Часы на стене мягко щелкнули минутной стрелкой. В окне чернел вечер, в кромке стекла — бликующий огонек двора. Запах трав прожигал усталость.       — Ты когда первый раз понял, что стая — это не просто люди вокруг? — спросил Юнги, будто между делом.       — Когда меня потеряли, — усмехнулся Чимин, но без веселья. — Малой был, мы пошли на ягоды, я за очередным зайцем погнался. Сумерки, и мой сиротский вой. Я сел в кусты, думал — все, конец. А потом услышал шаги, неторопливые, уверенные. Я тогда почувствовал их, поднялся и сам вышел. Меня даже не отчитали сильно. Дед только обнял и сказал: «Стая — это когда тебя не ищут по лесу с криком. Это когда ты знаешь, куда вернуться по их запаху».       — Потому и жив, — хмыкнул Юнги. — Я понял по‑другому. Когда на охоте мы втроем взяли след, и я услышал, как наши шаги совпали. Мы как один зверь прошли перелесок. Ни одного лишнего звука. Я тогда подумал: «Вот это — правильно». И до сих пор за этим чувством гоняюсь, когда хожу на охоту.       — И находишь?       — Иногда, — он посмотрел на Чимина прямо. — Но сейчас мне очень понравится, если кто‑то перестанет закрывать лицо руками и попросит еще меду в чай.       Чимин отвел глаза, но улыбка не спряталась.       — Ладно, вожак, — сказал он мягко. — Можно еще меду?       — Да, — и подмигнул. — Давай так: ты рассказываешь еще одну историю из детства — и пойдешь отдыхать. Завтра хочу вывести тебя на одну тропу. Там воздух хороший и ровно. Для ноги самое то.       — Еще историю? — Чимин задумался, крутанул чашку. — Ладно. Как я впервые уловил запах грозы до дождя. Мне было лет десять. Я сидел на крыше сарая, слушал мир вокруг. И, знаешь, вдруг как будто железо в нос ударило. Небо еще ясное, а у меня мурашки, шерсть под кожей шевелится. Я подумал: «скоро» и через полчаса небо порвалось пополам. Я не успел спрыгнуть, меня чуть не смыло. Но я был так счастлив в тот момент лежать на крыше под этими каплями. С тех пор я грозы люблю, они будто чистят голову от дурных мыслей.       — Кто любит — тот слышит раньше, — сказал Юнги.       Он встал, тихо проверил бинт на омежьей ноге — быстрый уверенный взгляд, легкое касание у щиколотки.       — Нормально, — констатировал. — Идти никуда не пойдешь. Я тебя донесу до комнаты, возражения не принимаю.       — Даже не начинаю, — смиренно поднял руки Чимин, а потом кивнул на кружку. — Только дай допить. И… спасибо за компанию, мне стало намного легче.       — Угу, допивай, — спокойно ответил Юнги, убирая свою кружку.       Чимин сделал последний глоток, задержал чашку у губ, вдохнул еще раз этот мятно‑облепиховый аромат. Поставил на стол, поднял глаза:       — Я готов.       — Быстро же ты, — хмыкнул Юнги и наклонился к нему, легко приподнимая. — Обхвати меня ногами.       Юнги подхватил ладонями под бедрами и под спиной. Чимин послушно обвил его ногами, уткнулся носом в ворот футболки. Пахло дымом, естественным запахом альфы и чем‑то домашним — тем же чаем, только глубже.       — Держись, — коротко.       Лестница встретила тихим скрипом ступеней. На повороте Юнги чуть крепче прижал его к себе, плечом открыл дверь.       В комнате уже стояла полутень, ночник на комоде давал мягкий, теплый круг света. Чистое белье на кровати, одеяло сбито к изножью. Юнги присел, опуская Чимина на матрас так осторожно, будто под ним тонкий лед.       — Подушку выше? — спросил он вполголоса.       — Чуть, — отозвался Чимин, застеснявшись собственной утомленности.       Юнги одной рукой поддел подушку, другой поддержал затылок. Исправил угол, поправил простыню, подогнул край одеяла, чтобы ничего не давило на забинтованную ногу.       — Вода, — напомнил себе вполголоса и поставил на тумбу стакан.       — Спасибо, — улыбнулся Чимин устало, но по‑настоящему. — Ничего больше не нужно.       — Хорошо, — кивнул Юнги. Он присел на край кровати, проверил бинт еще раз, поддевая, чтобы не жал. — Если ночью приспичит встать, зови.       Тишина была теплой. Было слышно, как за стеной щелкнуло дерево и за окном тянет ветром. Чимин на секунду прикрыл глаза, потом снова посмотрел на Юнги.       — Ты останешься? — спросил он тихо, сам удивившись вопросу. — Хотя бы пока я усну.       — Останусь, — так же тихо ответил Юнги и откинулся назад, на край стула, который подтянул к кровати. Ладонь положил поверх одеяла — туда, где под ним лежала омежья рука. Большой палец едва заметно провел по ткани.       Минуты растянулись. Внутренний шум приглушился, и сон подкрался мягко, почти незаметно. Чимин еще пару раз шевельнулся, устроился щекой на прохладной наволочке и выдохнул. Плечи опали. Дыхание стало ровным, глубоким.       — Спи, — сказал Юнги совсем вполголоса, не убирая ладони еще с минуту. Потом медленно поднялся, поправил одеяло у груди.       У самой двери он остановился, обернулся, убедившись, что Чимин спал. Ни тени боли на лице — только отпустившая усталость.       Юнги открыл дверь и вышел в коридор. Там было темно и по вечернему прохладно. Он уже спускался по лестнице, как на другом конце коридора мелькнула тень. Тэхен, будто споткнувшись о собственные мысли, вывернул из прихожей. Волосы растрепаны, на лице — смущение, как у пойманного щенка. Сам же в рубахе не по своему размеру. Он встретился взглядом с Юнги на долю секунды, пискнул негромко:       — Я… это… — и, не договорив, юркнул к себе, практически бегом. Дверь его комнаты мягко клацнула.       Юнги выдохнул носом, едва заметно усмехнувшись — без злости. Он постоял, прислушиваясь: в доме было тихо. Все дома, это самое главное. Он зашел в кухню, наконец-то принимаясь за приготовление блюд, которые сегодня уже никто не попробует.