Прости, что заставил любить меня

Девятая коробочка была обёрнута в голубую бумагу — цвета неба или моря, Арсений не мог решить. Он разорвал её почти нетерпеливо, и крышка откинулась. Внутри лежал маленький стеклянный флакончик с песком. Мелкий, белый, почти сахарный. Рядом — ракушка, надломленная, но всё ещё красивая. И записка на пергаменте, свёрнутая в рулон и перевязанная бечёвкой. «Ты сам выбрал это место. Сам хотел моря, солнца, чтобы "никто не лез". Я нашёл отель, купил билеты, организовал трансфер. Ты всю дорогу ворчал — что самолёт трясёт, что в отеле кондиционер шумит, что сервис не тот, что еда безвкусная, что пляж грязный. Я предлагал уехать. Ты сказал: "Зачем? Ты уже заплатил". Мы промучились пять дней. Но вечером последнего дня ты взял меня за руку и сказал: "Наверное, это не самый плохой отпуск". Я сохранил песок с того пляжа. И ракушку, которую ты нашёл и сказал: "Смотри, какая кривая". Но мне она показалась красивой.» Арсений взял флакончик, поднёс к глазам. Песок пересыпался внутри — мелкий, почти белый. Он открутил крышку, высыпал немного на ладонь. Песчинки прилипли к влажной коже, заблестели в тусклом свете. Июль. Девятый месяц. Они ездили на море. Вместе. В первый и последний раз. *** Выбирал Арсений. Сам. Долго, придирчиво, с капризами. "Не Турция — там русских много. Не Египет — жарко. Не Европа — дорого. Не Крым — наш, неинтересно". В итоге остановился на маленьком греческом острове, который нашёл по блогам: "Тихо, мало людей, красиво". Антон кивнул: "Хорошо, я забронирую". Они летели с пересадкой. Арсений всю дорогу жаловался: кресло неудобное, сосед храпит, еду пересоленную дают. Антон молчал, пил апельсиновый сок и смотрел в иллюминатор. — Ты бы хоть слово сказал, — буркнул Арсений. — А что сказать? Ты прав. Неудобно. Но это ненадолго. В отеле оказалось, что номер не такой, как на картинках: меньше, вид из окна не на море, а на стройку. Арсений устроил скандал на ресепшене, требуя менеджера. Антон стоял рядом, переводил на английский, извинялся. Их переселили в номер получше — с видом на бассейн. Арсений всё равно был недоволен. — Я же говорил — сервис никуда не годится. За такие деньги... — Арс, — тихо сказал Антон. — Мы здесь, чтобы отдохнуть. Давай попробуем не ругаться три дня? Хотя бы три. — А если всё вокруг бесит? — Тогда бесись молча, — Антон улыбнулся. — Но со мной. Арсений не умел молча. Он ворчал про завтрак — "яйца переваренные, бекон жирный". Ворчал про пляж — "лежаки платные, песок липнет". Ворчал про вечернюю программу — "музыка громкая, танцы дурацкие". Антон кивал, соглашался, но не спорил. Просто был рядом. На четвёртый день пошёл дождь. Арсений сидел в номере, листал телефон, пил мини-барный виски и бубнил: "Приехали на море, а тут дождь. Ну что за..." Антон сел рядом, взял его за руку. — Смотри, — сказал он и показал в окно. Дождь кончился. Из-за туч выглянуло солнце, и над морем повисла радуга — яркая, почти игрушечная. Арсений замер. — Красиво, — сказал он удивлённо, будто не ожидал, что здесь может быть красиво. — Да, — ответил Антон. — Красиво. На пятый день, перед отъездом, они пошли на пляж в последний раз. Арсений нашёл ракушку — надломленную, неровную, с острым краем. — Смотри, какая кривая, — сказал он, протягивая Антону. — Красивая, — ответил Антон. — Она особенная. Как ты. — Я не кривой, — буркнул Арсений, но не убрал руку. Антон забрал ракушку, сунул в карман. Потом зачерпнул песок в пустой флакон из-под спрея для загара, который валялся в сумке. — Ты серьёзно? — спросил Арсений. — Песок? — На память. — Дурак, — сказал Арсений, но в голосе не было злости. Вечером, в аэропорту, они сидели в кафе, пили мерзкий растворимый кофе и ждали посадку. Арсений вдруг взял Антона за руку и сказал, глядя в сторону: — Наверное, это не самый плохой отпуск. Антон сжал его пальцы. — Конечно. Потому что мы были вместе. В самолёте Арсений уснул, привалившись к плечу Антона. И не проснулся даже когда заходили на посадку. *** Сейчас Арсений сжимал в ладони песок — мелкий, белый, почти невесомый. Он сыпался сквозь пальцы, оседал на коленях, на простыне. Арсений смотрел на него и чувствовал, как к горлу подступает ком. — Я ворчал каждый день, — сказал он. — Каждый. Ты терпел. Ты уговаривал. Ты переселял нас в другой номер. А я... я даже спасибо не сказал за отпуск. Он отпил виски — бутылка почти опустела, в голове шумело, но мысли были чёткими, как те песчинки. — "Наверное, это не самый плохой отпуск" — я сказал это. Не "спасибо". Не "мне понравилось". Не "ты молодец". А "не самый плохой". Это я считал комплиментом. Он уронил ракушку на кровать, поднял, положил обратно в коробочку. Записку сунул в карман — теперь их стало много, карман оттопыривался. Арсений посмотрел на десятую коробочку. Та была обёрнута в красную бумагу — яркую, почти агрессивную. Он выдохнул, отставил пустую бутылку и потянулся к новой коробке.