Прости, что заставил любить меня

Одиннадцатая коробочка была обёрнута в чёрную бумагу — матовую, без блеска, без лент. Просто чёрную, как ночь, когда просыпаешься и понимаешь, что рядом никого нет. Арсений развернул её медленно, почти боязливо. Внутри лежал железнодорожный билет. Пожелтевший, с потёртыми краями — Воронеж — Москва, туда и обратно. Даты — середина осени, октябрь. Одиннадцатый месяц их отношений. Рядом — маленькая фотография: женщина с тёплой улыбкой, с глазами, похожими на Антоновы — такие же зелёные, такие же внимательные. Мама. И записка, сложенная в несколько раз, на плотной бумаге. «Ты сказал: "Не уезжай. Мама не маленькая, переживёт". Я сказал: "У неё сердце". Ты сказал: "У всех сердце". Я остался. Я всегда оставался, когда ты просил. Я купил билеты, собрал вещи, был готов ехать. А потом ты сказал: "Останься". И я остался. Мама написала: "Всё нормально, сынок, не переживай". Но я слышал в её голосе то, что ты не слышал никогда — как она одна, как ей страшно, как она ждёт. Я сохранил билет. Чтобы помнить, что в тот день я выбрал не её.» Арсений взял билет. Бумага была тонкой, почти прозрачной на просвет. Он вспомнил тот день — октябрь, дождь за окном, Антон с чемоданом в прихожей. — Ты уезжаешь? — спросил Арсений. Он лежал на диване, смотрел телевизор, даже не повернул головы. — Да, — Антон стоял у порога, держал в руке билет. — Мама плохо себя чувствует. Я говорил тебе. — Говорил. Не помню. — Я на пару дней. Ты справишься без меня? — Конечно, — Арсений зевнул. — Не маленький. Антон помедлил. Потом подошёл, сел на край дивана, заглянул в лицо. — Арс, — сказал он тихо. — Побудь со мной. — Что? — В смысле — поехали со мной. Познакомишься с мамой. Я хочу, чтобы вы познакомились. Арсений нахмурился. — В Воронеж? Зачем? — Затем, что это моя мама. Она болеет. Я хочу, чтобы ты её увидел. Пока не поздно. — Не каркай, — Арсений поморщился. — Я не поеду. У меня работа. — Возьми выходной. — Не могу. — Не хочешь? — Какая разница? Антон опустил глаза. Помолчал. Потом взял Арсения за руку — холодную, безжизненную — и сжал. — Пожалуйста, — сказал он. — Для меня. Один раз. Арсений посмотрел на него. В зелёных глазах была тоска — такая глубокая, что стало не по себе. Но внутри что-то упрямо сопротивлялось. Чужая территория. Чужая женщина. Чужие проблемы. — Не уезжай, — вдруг сказал он. — Мама не маленькая, переживёт. Побудь со мной. Антон замер. — Что? — Останься. Я не хочу один. — Арс, у неё сердце. Врачи сказали... — У всех сердце, — перебил Арсений. — Я тоже могу заболеть. Останься. Он не знал, зачем сказал это. Может, не хотел оставаться один. Может, боялся, что Антон уедет и не вернётся. Может, просто привык, что Антон всегда рядом, всегда доступен, всегда готов отменить всё ради него. Антон посмотрел на билет. Потом на Арсения. Потом снова на билет. — Хорошо, — сказал он. — Я останусь. Он убрал билет в карман, поставил чемодан в угол. Написал маме: «Мам, не смог приехать. Ты как?» Мама ответила: «Всё нормально, сынок, не переживай. Сердце уже отпустило. Работай». Антон не перезвонил. Только смотрел в экран и молчал. Арсений тогда не придал значения. Думал — ну остался, ну и что. Подумаешь, мама. Подумаешь, билет. Антон же сам захотел остаться. Он же не заставлял. *** Сейчас Арсений сжимал этот билет в руке и чувствовал, как бумага намокает от пота. Или не от пота — от слёз, которые наконец потекли по его щекам. Он не заметил, когда это случилось. Просто вдруг стало мокро на лице, и он провёл ладонью — солёная влага. — Я заставил, — прошептал он. — Я сказал "останься". Ты не хотел. Ты хотел к маме. А я... я не хотел оставаться один. Он вспомнил тот вечер. Антон был тихим, почти безмолвным. Сидел у окна, смотрел на дождь. Арсений спросил: "Ты чего?" Антон ответил: "Ничего. Просто думаю". Арсений не спросил — о чём. Лёг спать. Антон лёг рядом, но не обнял. Впервые не обнял. Арсений подумал — устал. — Ты не устал, — сказал он пустой комнате. — Ты плакал. Опять. А я не заметил. Он отложил билет, взял фотографию матери Антона. Женщина с тёплой улыбкой. На обороте — надпись шариковой ручкой: «Тоше, моему солнышку. Счастья тебе, сынок. Мама». Арсений провёл пальцем по буквам. — Она ждала тебя, — прошептал он. — А ты не приехал. Из-за меня. Он попытался вспомнить, звонил ли Антон маме после того дня. Кажется, да. Кажется, они говорили по вечерам. Арсений не слушал — уходил в другую комнату или включал телевизор громче. — Я не хотел слушать. Я не хотел знать. Я не хотел... чтобы ты уезжал. Он достал телефон. Набрал Антона снова. Гудки. Один. Два. Три. Четыре. — Абонент временно недоступен. Перезвоните позже. — Чёрт, — прошептал Арсений. Набрал ещё раз. Гудки. Пять. Шесть. Семь. — Абонент... Он сбросил, набрал в третий раз. В четвёртый. В пятый. — Ответь, — сказал он вслух. — Пожалуйста. Ответь. Я всё понял. Я дурак. Я идиот. Я не заставлю тебя оставаться. Я не буду больше... Я приеду к твоей маме. Я всё сделаю. Только ответь. Тишина. Механический голос. Арсений уронил телефон на кровать, закрыл лицо руками. — Я заставил тебя выбрать, — прошептал он. — Между мной и мамой. А ты выбрал меня. И пожалел. Ты пожалел, да? Он знал ответ. Антон не жалел. Антон не умел жалеть — он просто любил. И оставался. До тех пор, пока не понял, что оставаться больше нет сил. Арсений посмотрел на последнюю, двенадцатую коробочку. Она была белой — чистой, нетронутой, как снег. Он не знал, что внутри. Боялся открыть. Потому что двенадцатая — это последняя. После неё уже ничего не будет. Ни писем, ни воспоминаний, ни надежды. Он вытер лицо рукавом, взял бутылку — пустую, поставил обратно. Глотнул воздуха, как перед прыжком в воду. — Двенадцатая, — сказал он. — Что ты там оставил, Тош? И открыл коробку.