Прости, что заставил любить меня

Двенадцатая коробочка была белой. Не кремовой, не молочной — белой, как чистый лист, как снег, как пустота. Арсений открыл крышку и замер. Внутри ничего не было. Только бумага. Сложенные в несколько раз листы — плотные, исписанные с обеих сторон. Почерк Антона — округлый, наклонный, с длинными хвостиками. Арсений вытащил стопку, развернул первый лист. «Арс, Я долго думал, что положить в последнюю коробку. Двенадцать месяцев — двенадцать поводов вспомнить, что я хранил. А что положить за двенадцатый месяц? Осталась только правда. Самая горькая, которую я всё это время прятал даже от себя. Я люблю тебя. С первого дня. С того самого момента, когда ты залез на стол и смотрел на меня сверху вниз, такой красивый, такой недосягаемый. Я влюбился, как мальчишка — сразу, окончательно, бесповоротно. И я думал, что если буду стараться, если буду рядом, если буду любить — ты тоже полюбишь. Я думал, что моей любви хватит на двоих. Я ошибался. Я старался, Арс. Честно. Я готовил завтраки, которые ты не ел. Я покупал билеты в кино, откуда ты уходил через двадцать минут. Я тащил палатку на пикник, где ты ныл про комаров. Я пёк торт на твой день рождения — два раза, потому что первый упал на пол, — а ты сказал, что ненавидишь сюрпризы. Я звал тебя в Воронеж к маме, а ты сказал: «Не уезжай». Я остался. Я всегда оставался. Я всегда выбирал тебя. А ты — никогда. Ты ни разу не сказал, что любишь меня. Ни разу. Я ждал. Я думал: может быть, в первый месяц — рано. Может, во второй — ещё не готов. Может, в третий — стесняется. А потом я перестал ждать. Я просто убедил себя, что ты любишь. По-своему. Молча. Без слов. Что твоё «терпимо» — это «хорошо». Что твоё «не уходи» — это «я тебя люблю». Я сам придумал эту любовь. И сам в неё поверил. Но правда в том, что я тебя заставлял. Целый год. Заставлял быть рядом. Заставлял терпеть мои завтраки, мои подарки, мои попытки быть ближе. А тебе это не нравилось. Ты был недоволен всем — кофе, отелем, погодой, моей музыкой, моей мамой, моим днём рождения, моей любовью. Ты просто терпел меня. Потому что я был рядом. Потому что я умел готовить и не лез в душу. Потому что тебе было лень искать кого-то другого. А я искал. Я всё время искал в твоих глазах то самое — тепло, нежность, благодарность. Я находил? Может быть, раз или два. Когда ты купил мне тот кофе. Когда ты сказал «наверное, это не самый плохой отпуск». Когда надел дурацкий колпак на дне рождения. Я цеплялся за эти моменты как за соломинку. Думал: «Вот, сейчас, сейчас он скажет что-то важное. Сейчас я услышу». Я не услышал. Ни разу. Арс, мне жаль. Мне правда жаль, что я потратил твой год. Твой год, когда ты мог быть с кем-то, кто тебе действительно нужен. С кем-то, кого ты не будешь терпеть. С кем-то, кого ты сможешь полюбить. Я не смог тебя растопить. Не хватило ни любви, ни заботы, ни нежности. Ты остался таким же — колючим, закрытым, недоверчивым. Может быть, ты таким и родился. Может быть, тебе так удобнее. А я — я просто согревал тебя своим теплом. Но грелка остывает. Особенно если её никто не заряжает. Я не злюсь на тебя. Честно. Я злюсь на себя — за то, что поверил. За то, что надеялся. За то, что год жил в иллюзии, что мы — пара, что у нас — будущее, что ты — моё счастье. Ты не моё счастье. Ты моя боль. Моя самая большая, самая любимая, самая безнадёжная боль. Я уезжаю. Не потому, что ты плохой. А потому, что я больше не могу быть плохим для себя. Я хочу, чтобы кто-то радовался моим завтракам. Чтобы кто-то говорил «спасибо» за кофе. Чтобы кто-то танцевал под мою музыку в клубе, а не сидел на диване с телефоном. Я хочу быть любимым. По-настоящему. Не в моём воображении — наяву. Я не знаю, найдётся ли такой человек. Но я хочу попробовать. Ты не выбрасывай эти коробки, ладно? Может, когда-нибудь ты откроешь их и поймёшь, что я чувствовал. Что я всё это время был рядом. Что я тебя любил. До последнего дня. До последней минуты. До последнего слова в этом письме. Прости, что не смог стать тем, кто тебе нужен. Прости, что ухожу. Твой Тоша. P.S. Кофе в последний раз я сварил — в термосе, на кухне. Он, наверное, уже холодный. Но если захочешь — разогрей. Я научился делать его таким, как ты любишь — чёрный, без сахара, крепкий. Это единственное, что я умел делать для тебя правильно.» *** Арсений дочитал. Потом перечитал сначала. Потом снова. Пальцы дрожали. Бумага шуршала, края намокли — он не заметил, как слёзы потекли снова, застилая глаза, размывая строчки. — Ты не придумал, — прошептал он. — Я любил. Я просто... не умел сказать. Он сжал письмо в кулаке, потом испугался, что помнёт, — разгладил на колене. Смотрел на последнюю строчку: «чёрный, без сахара, крепкий». — Ты всё умел правильно. Это я... я не умел ничего. Он встал, шатаясь, прошёл на кухню. На столе стоял термос — серебристый, потёртый, тот самый, который Антон брал с собой на работу. Арсений открутил крышку. Пар уже не шёл — кофе остыл. Но запах остался — горький, терпкий, антоновский. Он налил в кружку. Отпил. Холодный, горький, без сахара. Такой, как он любил. — Спасибо, — сказал он в пустоту. — Спасибо за всё. За кофе. За завтраки. За этот год. За то, что ты был. Я... я люблю тебя. Я люблю тебя, Антон. Я просто не сказал ни разу. Он допил кофе. Поставил кружку в раковину — туда, где Антон всегда мыл посуду. Потом вернулся в спальню, сел на кровать, разложил перед собой двенадцать открытых коробок. Лаванда. Ёлочный шар. Чек с кофе. Ключ. Билеты в клуб. Старый телефон. Камешек с пикника. Бумажный колпак. Песок с моря. Наушники. Железнодорожный билет. И письмо. Двенадцать месяцев. Двенадцать доказательств любви, которую он не принял. Арсений взял телефон. Набрал Антона. Гудки. Один. Два. Три. Четыре. — Абонент временно недоступен. Перезвоните позже. Он сбросил. Написал сообщение: «Тош, я прочитал. Я люблю тебя. Пожалуйста, ответь. Пожалуйста, вернись». Отправил. Серые галочки. Не прочитано. Он смотрел на экран, пока тот не погас. Потом положил телефон на стол, рядом с коробками. За окном серел рассвет. Арсений сидел на кровати, обнимал колени и смотрел на двенадцать маленьких контейнеров, в которых Антон упаковал свою душу. Он не знал, что делать дальше. Ехать в Воронеж? Ждать здесь? Звонить до тех пор, пока Антон не снимет трубку? Или оставить его в покое — наконец-то, в первый раз, сделать так, как хочет Антон, а не он? Арсений взял железнодорожный билет — тот самый, который Антон сохранил. Посмотрел на дату. Октябрь. Прошлый месяц. — Я поеду за тобой, — сказал он вслух. — Ты хотел, чтобы я сам выбрал. Я выбираю — ехать. Он встал, достал чемодан, начал складывать вещи. Воронеж. Мама Антона. Дорога, на которую он не соглашался одиннадцать месяцев. — Я приеду, Тош, — сказал он, закрывая чемодан. — Даже если ты не захочешь меня видеть. Даже если твоя мама выгонит меня. Даже если поздно. Я приеду. В первый раз. Сам. Он взял ключ — тот самый, от квартиры Антона, который лежал в четвёртой коробке. Сунул в карман. — Ты сказал: «Моя дверь открыта для тебя всегда». Я надеюсь, ты не передумал.