Прости, что заставил любить меня

Воронеж встретил его серым небом и мелким ледяным дождём. Арсений вышел из такси, поднял воротник куртки и посмотрел на панельную пятиэтажку. Обычный двор, качели, песочница, лавочка у подъезда. Ничего особенного. Но здесь жила мама Антона. Та самая женщина с тёплой улыбкой на фотографии. Он нашёл квартиру по номеру, который вычитал из старой переписки — Антон когда-то отправлял посылку сюда, и адрес сохранился в истории заказов. Арсений тогда не придал значения. А теперь стоял перед обшарпанной дверью с облезлой краской и не мог заставить себя нажать на звонок. Сердце колотилось где-то в горле. В руке он сжимал ключ — тот самый, от квартиры Антона в Москве. Бесполезный здесь, но почему-то успокаивающий. Он нажал. Звонок прозвучал противно, дребезжаще. За дверью послышались шаги — медленные, осторожные. Щёлкнул замок, и дверь приоткрылась на цепочке. В щели показалось лицо женщины. Те же зелёные глаза, что и у Антона — но усталые, с красными веками, будто она много плакала. Тёмные волосы с проседью, собранные в пучок. Домашний халат, поверх которого накинут платок. — Вам кого? — спросила она. Голос глухой, безразличный. — Здравствуйте, — Арсений сглотнул. — Я... я Арсений. Друг Антона. Глаза женщины сузились. Потом расширились. Она смотрела на него так, будто увидела привидение — или хуже: убийцу, который вернулся на место преступления. — Уходите, — сказала она глухо. — Немедленно. — Пожалуйста, мне нужно поговорить с Антоном. Я проделал такой путь... — Вы проделали путь? — Голос её задрожал, сорвался на фальцет. — Вы? Вы не имеете права даже произносить его имя. Уходите, я сказала. — Я хочу извиниться. Я всё понял. Я... — Вы поняли? — Она сняла цепочку, распахнула дверь. Теперь стояла перед ним — маленькая, сутулая, но с такой злостью в глазах, что Арсений невольно отступил на шаг. — Вы поняли? Через год? А что вы поняли, молодой человек? Что мой сын ночей не спал, потому что вы его выгоняли посреди ночи? Что он плакал в ванной, чтобы вы не слышали? Что он отменял поездки ко мне, потому что вы сказали "останься"? — Я знаю, — прошептал Арсений. — Я прочитал письмо. Я... — Письмо! — Она почти кричала. — Вы заставили его написать это письмо! Вы, своим равнодушием, своей холодностью, своим вечным недовольством. Он мне всё рассказал. Всё. Про клуб, про день рождения, про отпуск, про ваши вечные "отстань" и "не надо". Вы знаете, как он это переживал? Как спрашивал меня: "Мам, я плохой? Почему он меня не любит?" А я не могла ответить. Потому что я не знала, как можно не любить моего мальчика. Моего доброго, заботливого, нежного мальчика, который вам завтраки носил в постель! — Я... я тоже его люблю, — выдавил Арсений. — Я просто не умел... — Не умели? — Она усмехнулась — горько, надломленно. — Любить не учатся. Любовь — это когда другому больно, и тебе больно. Когда другой плачет, и ты не можешь спать. Когда другой счастлив, и у тебя внутри всё поёт. А у вас что? Вы видели, как он плачет? Вы хоть раз спросили: "Что с тобой, Тош?" Нет. Вы не спрашивали. Вы просто брали. И ничего не давали взамен. Она перевела дыхание. Глаза её блестели — от слёз или от гнева, Арсений не понял. — Он уехал ко мне неделю назад. Сказал: "Мам, я больше не могу". Он сидел на этом диване, — она показала рукой куда-то в квартиру, — и плакал. Взрослый мужик, двадцать семь лет, плакал как ребёнок. Спрашивал: "Почему я не смог? Почему меня никто не любит?" А я стояла и не знала, что ответить. Потому что я люблю его. С рождения. Но моей любви ему оказалось мало. — Я хочу всё исправить, — голос Арсения сел. — Пожалуйста, дайте мне шанс. — Шанс? — Она посмотрела на него — долго, изучающе. — Знаете, сколько шансов вы уже получили? Двенадцать месяцев. Каждый день. Каждое утро, когда он варил вам кофе. Каждый вечер, когда вы лежали на диване, а он мыл посуду. Каждую ночь, когда он обнимал вас, а вы отворачивались к стене. Вы получили триста шестьдесят пять шансов. И провалили каждый. Она шагнула к нему — маленькая, но такая огромная в своей правоте. — Уходите. И не возвращайтесь. Антона нет дома. И если он вас увидит — ему станет больно. А я больше не хочу видеть его боль. Уходите, пока я не вызвала полицию. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Щёлкнул замок. Арсений стоял на лестничной клетке, глядя на облезлую краску, на ржавый звонок, на табличку с номером квартиры. Внутри было пусто. Не больно — пусто. Как будто всё, что он чувствовал последние часы, выжгли калёным железом. Он медленно спустился по лестнице, вышел во двор. Дождь всё так же моросил, холодный, противный. Арсений сел на лавочку у подъезда, прямо в лужи. Куртка промокла мгновенно, но ему было всё равно. Он смотрел на дверь подъезда. Ждал. Не знал — чего. Может, Антон выйдет. Может, мама передумает. Может, случится чудо. Но дверь не открывалась. Прохожие шли мимо, косились на странного мужчину, мокнущего под дождём. Кто-то спросил: «Вам помочь?» Арсений покачал головой. Он достал телефон. Написал Антону: «Я в Воронеже. Сижу у твоего подъезда. Мама не пустила. Я подожду. Сколько надо. Я умею ждать. Ты меня научил». Серые галочки. Не прочитано. Арсений убрал телефон, закурил — сигарета намокла, не зажигалась. Он выбросил её, достал другую, третью. Бесполезно. Он сидел на лавке, продрогший, одинокий, и смотрел на дверь, за которой был Антон. Или не было. Может, он действительно ушёл в магазин. Может, спал. Может, смотрел в окно и видел его, но не выходил. — Я подожду, — сказал Арсений вслух. — Я никуда не уйду. Ты ждал меня год. Я подожду сколько нужно. Даже если ты не выйдешь. Даже если твоя мама права. Даже если поздно. Дождь усилился. Арсений сжал в кармане ключ — холодный, бесполезный, единственное, что осталось от их общей жизни. И ждал.