Огонь и пепел

      Как сейчас помнит Эймма, рядом с ней всегда было что-то, что никто не видел. То огромный кот, что выходил из её чёрного меха в белую полосочку — того самого, в который она куталась по ночам, пытаясь удержать ускользающее тепло, — вился вокруг неё, тёрся о ледяные пальцы, просил ласки и тепла, которого сам не имел. То в окно заглядывал огромный дракон — его крылья закрывали полнеба, а глаза, потухшие от прожитых лет, смотрели на девочку с такой тоской, что у Эйммы сжималось сердце. Она махала ему рукой, и он медленно улетал, растворяясь в облаках, как несбывшееся обещание.       А иногда это были люди. Странные люди. Одни с ножом в сердце — лезвие торчало из груди, и они говорили сиплыми голосами, жалуясь на боль, которая не проходила даже после смерти. Другие с кровью у ног — тёмной, густой, которая растекалась по полу, но никогда не доходила до кровати Эйммы, будто натыкалась на невидимую стену. Третьи — с пустыми глазницами, с переломанными шеями, с лицами, которые когда-то были красивыми, а теперь напоминали восковые маски, оплывшие от жара.       Они были разные. Мужчины и женщины, старики и дети, рыцари и слуги, лорды и нищие. Смерть не разбирала званий. И все они приходили к ней в покои — кто-то ночью, кто-то днём, когда солнце стояло высоко и, казалось, сама жизнь должна была отпугивать тьму. Но тьма не боялась солнца. А мёртвые не боялись ничего, кроме забвения.       Одни просто молчали — стояли в углу, сидели на подоконнике, лежали под кроватью, зная, что Эймма их видит. Другие болтали без умолку о своей жизни — о том, кого любили, кого ненавидели, о чём жалели. Третьи рассказывали то, что происходило во дворце за пределами её комнаты: кто с кем переспал, кто кого предал, кто заказал убийство, а кто умер своей смертью, но так и не нашёл покоя.       Эймма всегда обращала на них внимание. Она с ними говорила, играла, а иногда и просто молчала — сидела на кровати, обняв колени, и слушала, как ветер времени свистит сквозь их пустые голоса. Потому что у неё не было больше тех, с кем она могла бы поговорить, кроме матери. А мать приходила редко и уходила быстро.       Из-за слабого здоровья Эймму боялись выпускать в мир. Мейстеры говорили о хрупких лёгких, о слабом сердце, о том, что любой сквозняк может стать последним. Но Эймма подозревала, что дело не только в болезнях. Просто никто не хотел видеть, как маленькая принцесса разговаривает с пустотой. Никто не хотел объяснять другим, почему их дочь — странная.       А служанки боялись её. Боялись холода, который исходил от девочки. Боялись её остановившегося взгляда. Боялись, что однажды она назовёт их имя так, как называют только мёртвых.       Вот и выходило, что Эймма с рождения была окружена мертвецами, о которых не скажешь никому, потому что не поверят. Или, что ещё хуже, начнут говорить о колдовстве, о проклятии, о том, что девочку нужно сжечь или утопить, чтобы зло не распространялось. Эймма это знала. Уже проходила. Однажды, когда она только-только начала выговаривать слова, она рассказала няньке о старухе, которая сидела у неё в ногах и плакала. Нянька побелела, выбежала в коридор и зашепталась с другими служанками. Через день по замку поползли слухи, что младшая принцесса общается с дьяволом. Алисенте пришлось уволить трёх женщин и заплатить золотом септону, чтобы тот развеял страхи.       С тех пор Эймма молчала. О мёртвых — ни слова. Только с ними самими.       Привыкнув, что мертвецы нашли в ней слушателя — тихого, терпеливого, неспособного прогнать их, потому что она не умела этого делать, — Эймма не сразу поняла, что что-то поменялось.       То был очередной вечер, когда мать пришла справиться о её здоровье, что-то рассказать — про Эйгона, который снова спрятался в Драконьей Яме вместо занятий с мейстером, про Хелейну, которая вышила на платке самостоятельно зелёного паука с чёрной паутинкой, — и пожелать спокойной ночи. Алисента поцеловала её в лоб — сухими, тёплыми губами, — поправила одеяло и ушла, оставив после себя только запах лаванды и лёгкое сожаление.       Свеча догорала свои последние мгновения. Огонёк метался, как загнанный зверёк, бросая на стены дрожащие тени. Кот — призрачный, чёрный с белыми полосками — свернулся калачиком рядом с ней на кровати, положив голову на её ледяную руку. Он не грел, но присутствовал. Эймма гладила его, и это было почти как объятие.       Мать ушла, а сон не приходил. Напротив, что-то гнало её прочь из мира грёз, держало на грани яви и забытья. Луна была полна и звала к себе — такая огромная, что, казалось, занимала полнеба. В её серебряном свете был виден силуэт дракона, что день и ночь летал по небу — печальный и одинокий, как сама вечность. Он парил над Красным замком, расправив кожистые крылья, и пел свою песню — низкую, тягучую, похожую на стон ветра в трубах. Песню, которую никто не слышал, кроме Эйммы. Никто из живых.       Она заворожённо смотрела на дракона, и вдруг поняла: в комнате тихо. Слишком тихо.       Обычно по ночам здесь было тесно от голосов. Призраки шептали, спорили, плакали, смеялись. Старуха у окна перебирала чётки, бормоча молитвы. Мальчик с перерезанным горлом сидел на сундуке и бесконечно завязывал и развязывал верёвку. Женщина в разодранном платье ходила из угла в угол, повторяя: «Где мои дети? Где мои дети?»       Сегодня не было никого.       Только кот. Только дракон за окном. Только луна и тишина.       — Балерион всё летает, как я погляжу, — раздался скрипучий голос откуда-то из тёмного угла. Голос был старым, но не слабым — в нём чувствовалась сила, которая не угасает даже после смерти. Он звучал так, будто его хозяйка привыкла, чтобы её слушали и повиновались.       Только тогда маленькая Эймма поняла, что в комнате больше не было призраков. Все, кто обычно толпился у её кровати, куда-то исчезли. Растворились. Сбежали. Осталась только она, кот, дракон — и кто-то невидимый, пока что стоящий в тёмном углу.       Эймма не испугалась. Она давно перестала бояться того, чего не видит. Она села на кровати, поправила сползшее одеяло и спросила спокойно, как будто речь шла о погоде:       — Кто здесь?       Тишина. Кот замер, поднял голову и зашипел — не на Эймму, а в угол. Его прозрачные глаза сузились, шерсть встала дыбом, хотя призрачная шерсть не должна была этого делать.       — Не шипи на меня, шкура, — усмехнулся голос. — Я здесь была раньше, чем ты стал мехом.       Из темноты выступила женщина. Высокая, строгая, с серебряной косой, уложенной вокруг головы, как корона. Её платье было древним — из тех, что носили в Старой Валирии до Рока. На поясе висел меч, которого Эймма никогда не видела у других призраков. Глаза женщины горели холодным, древним огнём — не красным, не жёлтым, а каким-то нечеловеческим, фиолетовым, как у самой Эйммы, только темнее.       — Висенья, — выдохнула девочка, и это имя само сорвалось с губ, хотя никто никогда не произносил его при ней. — Ты — Висенья.       Женщина наклонила голову.       — Я — та, кого вы называете первой королевой, — сказала она. — Та, кто правила вместе с братом. Та, кто летала на Вхагар. Та, кто сожгла Арренов. Та, кто пережила всех. А теперь — та, кто будет учить тебя.       — Учить чему? — спросила Эймма, хотя сердце её уже знало ответ.       — Учить не бояться мёртвых, — сказала Висенья, делая шаг вперёд. Её ноги не касались пола — она плыла над ним, как утренний туман. — Учить приказывать им. Учить отличать тех, кто желает тебе добра, от тех, кто пришёл за твоей душой. Потому что ты, маленькая кровь, видишь больше, чем должна. И если ты не научишься управлять этим даром — он поглотит тебя.       Эймма молчала. Кот перестал шипеть, но продолжал смотреть на пришелицу с недоверием.       — Почему они ушли? — спросила наконец девочка. — Все призраки. Почему их больше нет?       — Потому что я велела им уйти, — просто ответила Висенья. — Эта комната — моя территория теперь. А я не терплю чужих, когда учу свою ученицу.       — Ты можешь приказывать им? — Эймма не скрывала изумления. Она думала, что мёртвые делают только то, что хотят сами.       — Я могу приказывать всем, кто слабее меня, — усмехнулась Висенья. — А здесь, в этой комнате, сейчас нет никого слабее меня. Кроме тебя. Но ты — не мёртвая. Ты — живая. И это даёт тебе силу, которой у меня уже никогда не будет.       — Какую силу?       — Силу выбирать, — сказала Висенья. — Жить или умереть. Любить или ненавидеть. Верить или сомневаться. Мёртвые лишены выбора. Мы делаем только то, что не успели сделать при жизни. А ты — можешь всё.       Она подошла к кровати и села на край — туда, где обычно сидела Алисента. Кровать не прогнулась. Висенья была невесомой.       — Твоя мать боится, — сказала она, глядя на луну. — Она боится не только за тебя. Она боится того, что ты — напоминание о той, кого она никогда не сможет заменить. Но это не твоя вина. И не её. Так сложились звёзды.       — Ты можешь помочь ей? — спросила Эймма.       — Нет, — Висенья покачала головой. — Живым могут помочь только живые. Я могу помочь только тебе. И то — лишь потому, что ты меня видишь.       Эймма опустила взгляд на свои руки — белые, холодные, с тонкими синими венами.       — Я не хочу быть одна, — прошептала она.       — Ты не будешь одна, — ответила Висенья. — Я останусь с тобой. Пока ты не научишься тому, что должна. А после — посмотрим.       — А кот? — Эймма погладила призрачного кота, который всё ещё лежал на её коленях. — Он останется?       — Кот — твой, — усмехнулась Висенья. — Он пришёл к тебе, когда ты была ещё в утробе. Он уйдёт, только когда умрёшь ты. Такая уж у него судьба.       Эймма обняла кота. Тот замурлыкал — беззвучно, но тепло разлилось по груди. Или не тепло, а его обещание.       — Завтра начнём, — сказала Висенья, поднимаясь. — А сегодня — спи. Ты заслужила эту ночь без призраков.       Она начала таять, превращаясь в полосу лунного света на стене.       — Висенья! — окликнула её Эймма.       Призрак замер.       — Спасибо, — сказала девочка.       Висенья посмотрела на неё долгим, почти нечитаемым взглядом. А потом уголок её губ дрогнул — в первый раз за сотню лет.       — Спи, маленькая кровь, — сказала она. — Завтра будет трудно.       Она исчезла. Кот зевнул, показав розовую пасть, и свернулся калачиком на подушке. Дракон за окном — Балерион, как назвала его Висенья — медленно улетел в сторону луны, и его печальная песня затихла вдали.       Эймма закрыла глаза.       В комнате было пусто. Никто не шептал, не плакал, не ходил из угла в угол. Только луна и тишина.       И впервые в жизни Эймма почувствовала, что одиночество может быть не врагом, а союзником. Что иногда отсутствие голосов — это тоже подарок.       Она заснула с улыбкой. И ей впервые приснился сон — без мёртвых, без кошмаров, только огромный остров с летающими драконами, и женщина с серебряной косой, которая сидела на песке и пряла нить.       Нить, которая вела в будущее.