Глава 5
17 апреля 2026 г., 11:06
Когда Эймме исполнилось пять, её впервые вывели из комнаты.
Это случилось не потому, что кто-то решил, что ей пора увидеть солнце. И не потому, что мать набралась смелости. А потому, что король сказал — и слово короля не обсуждают.
Держа за руку взволнованную мать — её пальцы дрожали, хотя Алисента изо всех сил старалась этого не показывать, — Эймма разглядывала коридоры твердыни Мейгора. Каменные стены, высокие своды, узкие бойницы, в которые ветер задувал запах моря и гари. Она удивлялась не столько убранству самой защищённой крепости Вестероса — ей было всё равно на гобелены и золотые подсвечники, — сколько количеству мёртвых.
Они были везде.
С каждым поворотом, с каждым шагом их становилось всё больше. Они стояли вдоль стен — бледные, полупрозрачные, с глазами, которые смотрели сквозь живых. Они сидели на подоконниках, свесив ноги, и раскачивались в такт невидимой музыке. Они лежали на полу, прижавшись к холодным камням, как будто пытались вспомнить, каково это — чувствовать тепло. Они перешептывались друг с другом, переглядывались, показывали пальцами на девочку, которая их видела.
— Смотри, смотри, она на нас глядит, — шелестел голос, похожий на сухие листья.
— Тсс, она же принцесса. Драконья кровь, — отвечал другой, с хрипотцой, как у старого кузнеца.
— Какая разница, драконья или нет. Главное, что видит. А мы так долго ждали, чтобы нас увидели.
Эймма не вздрагивала. Не отводила взгляда. Она только наблюдала за ними с растущим раздражением. За два года, прошедших с того дня, как Висенья начала её учить, она привыкла к тишине. Раньше Висенья своим присутствием отпугивала всех мертвых, а потом Эймма научилась сама закрывать свои покои от призраков — не стенами и замками, а волей, сосредоточением, тем особым щитом, который Висенья называла «драконьей чешуёй для души». В её комнате теперь было спокойно. Только кот. Только иногда Висенья. Только тишина.
А здесь, в коридорах, призраков было не заткнуть. Они лезли со всех сторон, шептали, глазели, тянули прозрачные руки. Эймма чувствовала, как её терпение истекает, как песок из сломанных часов.
— Мама, — тихо сказала она. — Здесь очень шумно.
Алисента обернулась, улыбнулась — той улыбкой, которая не доходила до глаз, — и крепче сжала маленькую ладошку. Её пальцы были горячими, почти обжигающими. И дрожали.
— В коридорах всегда шумно, милая, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал так же, как руки. — Просто мы привыкли к тишине твоей комнаты.
— Не об этом, — вздохнула Эймма, но спорить не стала. Мать не видела призраков. Мать не слышала их шёпота. Для матери шум — это шаги стражников, звон посуды, голоса служанок. А для Эйммы — сотни мёртвых, которые внезапно обрели зрителя.
Они шли дальше. Коридоры тянулись бесконечно — один за другим, залы, лестницы, переходы. Эймма заметила, что некоторые призраки отступали, когда она проходила мимо. Не все — самые старые, самые злые, те, кто помнил кровь и меч, — они оставались на месте, только провожали её взглядом. Но большинство — те, кто умер тихо, от болезней, от старости, от несчастных случаев, — они расступались, как вода перед носом корабля.
— Она чувствуется, — прошептал один призрак другому. — В ней есть сила. Как у той, с косой, что носит…
— Тсс! Не называй её имя. Она услышит.
Эймма улыбнулась краем губ. Значит, Висенью здесь тоже помнили. И боялись. Это было приятно.
Мать изредка поворачивалась к дочери, поправляла её плащ, платье, поправляла волосы, хотя те не сбились. Она старалась не дрожать, но Эймма чувствовала — пальцы матери становились всё горячее, всё более влажными, а дыхание — чаще.
— Ты устала? — спросила Алисента. — Мы можем передохнуть. Я попрошу принести воды.
— Не надо, — ответила Эймма. — Я не устала. Я просто… привыкаю.
Она не сказала «к шуму». Сказала «привыкаю». Алисента не поняла, но кивнула.
Они шли дальше. И наконец, после долгого пути, вышли в большой зал, где уже собирались гости.
Свет ударил в глаза — сотни свечей, факелов, солнце из высоких окон. Эймма зажмурилась на мгновение, а когда открыла глаза, увидела их. Живых. Много живых. Прибывающие лорды и леди в бархате и шёлке, рыцари в блестящих доспехах, слуги с подносами. Все они двигались, говорили, смеялись. И ни один из них не смотрел на неё так, как смотрели мёртвые.
Эймма почувствовала, что её голова идёт кругом.
— Держись, маленькая кровь, — раздался шёпот прямо над ухом. Висенья. Она не показывалась, но была рядом. — Живые не опаснее мёртвых. Просто они громче.
Эймма глубоко вдохнула и выпрямила спину.
Она — Таргариен. Она — дочь короля. Она — та, кто видит то, что другие не видят. И она не покажет страх.
Ни живым. Ни мёртвым.
Ни матери, которая сжимала её руку так, будто боялась, что дочь исчезнет.
***
Алисента боялась за здоровье дочери. Это была не просто тревога — это был холодный, липкий страх, который просыпался вместе с ней и засыпал только под утро, когда она понимала, что Эймма пережила ещё один день. Каждый выход из комнаты был для неё испытанием. Каждый кашель девочки — ударом под дых. Каждый синяк на бледной коже — доказательством её материнской несостоятельности. Но приказ короля нельзя было оставить без внимания. Визерис хотел отпраздновать рождение второго сына Рейниры — мальчика, которого назвали Люцерисом, — турниром и пиром. Он приказал всем Таргариенам явиться на празднество. Всем. Без исключений. Даже странной, болезненной, нелюдимой Эймме. Слушать опасения Алисенты о слабом здоровье дочери Визерис больше не был намерен. Он выслушивал их уже пять лет — с тех пор, как Эймма только родилась. Сначала это было естественно, особенно для ребёнка, что родился слабым и болезненным, а потом это стало вынужденным. И каждый раз он уступал. Каждый раз позволял оставить девочку в покоях под присмотром нянек. Но теперь — всё. — Ей уже пять лет, — сказал король накануне, стоя у окна в своих покоях, с кубком вина в руке. Голос его звучал устало, но твёрдо. — Она не просто человек, она — Таргариен. Наша кровь. Наше имя. Наше лицо перед Вестеросом. Я и так в прошлом году оставил её в комнате, когда мы все праздновали рождение Джейкериса. И сколько после этого было слухов — не счесть. «Король прячет свою дочь», «Принцесса проклята», «Она уродилась с хвостом и крыльями». Ты представляешь, что обо мне говорят? Что я боюсь показать собственного ребёнка? — Я представляю, что говорят о ней, — тихо ответила Алисента, глядя в пол. — И я боюсь за её жизнь. — Её жизнь не в опасности, — отрезал Визерис. — Ей пять лет. Она не умрёт от того, что выйдет на солнце. А если умрёт — значит, такова воля богов. Но я больше не позволю прятать её, как стыд. Эймма должна присутствовать всю неделю — как на турнире, так и на пирах. Это приказ. Слово короля — закон. Алисента прикусила губу, поклонилась и вышла. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. Ей хотелось плакать, но слёз не было. Только пустота и страх. И ещё — холодное, тяжёлое предчувствие, что эта неделя изменит всё.***
Она не ошиблась. В большом зале, где гости только прибывали, Эймма впервые увидела своих братьев и сестру не мельком, не по словам матери и призраков, а вживую. Эйгон — высокий для своих почти восьми лет, с наглой улыбкой и серебряными волосами, которые он постоянно откидывал со лба. Хелейна — тихая, с глазами, которые смотрели куда-то в сторону, как будто она тоже видела что-то, чего не видели другие. И Дейрон — ему совсем недавно исполнился год, но он уже пылался вырваться из рук няньки, тянулся то к брату, то к сестре, то к появившейся матери, что нежно улыбнулась при виде своих детей. — Это ваша сестра Эймма, — сказала Алисента, подводя дочь и забирая Дейрона из рук вдохнувшей с облегчением няньки. Голос её дрожал, но она старалась улыбаться. — Вы должны познакомиться. Эйгон посмотрел на Эймму свысока — буквально, потому что был выше на голову. — Та самая, которая живёт в комнате и никогда не выходит? — спросил он. — Все говорят, что ты проклята, но ты всего лишь девчонка. Бледная да маленькая. Скучно. Зачем только отец тебя сюда зазвал — не понятно. Лучше бы так и оставалась в комнате. Эймма на его слова даже не дрогнула. Она знала, что чего-то такого и можно было ожидать от брата, чья любовь к дракону и вину в столь раннем возрасте, доходит даже до неё. Эймма только слегка нахмурилась, потому что была согласна. Эйгон, ещё раз осмотрев Эймму, потерял к ней всякий интерес и отошёл, не обращая внимания на упрекнувшую его мать, что следила за ними со стороны. Хелейна, наоборот, подошла ближе. Она взяла Эймму за руку и посмотрела прямо в глаза. — Зелёная нить, что окрашена в чёрный, станет однажды другой. Клубок распадётся, так как державшая нить вдруг уйдёт, — слова Хелейны были бессмысленны, и для Эйммы это было бы так, если бы за спиной тихо не вздохнула Висенья и не прошептала то, что заставило Эймму присмотреться к своей сестре: — Она Драконий мечтатель. Та, кто видит. Та, кто может спасти. — Эймма, — продолжала тем временем Хелейна, смотря куда-то вбок, — а ты знала, что гусеницы могут менять свой цвет в зависимости от окружающей обстановки? — Нет, Хелейна, я не знала. Хелейна кивнула, будто услышала именно то, что ожидала. Её пальцы — тонкие, с длинными бледными ногтями — продолжали сжимать руку Эйммы, но не сильно, а скорее доверительно. — Они прячутся, чтобы выжить, — сказала она, и её взгляд наконец сфокусировался на лице сестры. — Становятся зелёными на листьях, коричневыми на ветках. А некоторые — чёрными на пепле. Ты когда-нибудь видела чёрную гусеницу, Эймма? — Нет, — честно ответила та. — Увидишь, — пообещала Хелейна. — Когда пепел осядет. За спиной Эйммы Висенья тихо хмыкнула — не насмешливо, а скорее одобрительно. — Она говорит загадками, — прошептал призрак, — но в каждой загадке — зерно правды. Слушай её, маленькая кровь. Она видит иначе, чем ты, но видит не меньше. Эймма не обернулась. Она уже научилась слушать Висенью, не подавая виду. — А ты? — спросила Хелейна, склонив голову набок. — Ты меняешь цвет? — Я не гусеница, — ответила Эймма. — Все мы гусеницы, — возразила Хелейна. — Только одни превращаются в бабочек, а другие — в пепел. Она улыбнулась — той улыбкой, которая не столько радовала, сколько успокаивала, как тихая музыка перед бурей. И, не отпуская руки Эйммы, потянула её в сторону окна. — Пойдём, я покажу тебе кое-что. Алисента, стоявшая в нескольких шагах с Дейроном на руках, сделала движение, чтобы остановить их, но передумала. Дети должны были познакомиться. И если Хелейна — её тихая, но весёлая дочь — нашла общий язык с Эйммой, возможно, это было к лучшему. — Недалеко, — только и сказала она вслед. Хелейна кивнула, даже не обернувшись. Они вышли в небольшую боковую галерею, где почти не было никого. Только две служанки перетирали пыль с подоконников, делая последние штрихи перед началом пира, и один старый стражник дремал у двери. Солнце сюда почти не заглядывало, и в воздухе пахло камнем и затхлостью. — Здесь, — сказала Хелейна, останавливаясь у узкого окна. — Смотри. Эймма посмотрела. За окном был внутренний двор, где несколько мальчишек дразнили собаку. Ничего необычного. — Я не понимаю, — призналась она. — Не туда смотришь, — Хелейна подняла руку и указала на потолок галереи. — Туда. Эймма подняла голову. На старых каменных сводах, где почти не было света, копошилось что-то маленькое и тёмное. Гусеница. Чёрная, как пепел. Она ползла по потолку, оставляя за собой едва заметный серебристый след. — Видишь? — голос Хелейны стал тише, почти торжественным. — Она не прячется. Она идёт туда, куда никто не смотрит. Потому что знает, что там её не увидят. — Откуда она здесь взялась? — спросила Эймма, чувствуя, как внутри шевелится что-то странное — не холод, не страх, а предчувствие. — Из пепла, — просто ответила Хелейна. — Как и мы все. Она опустила руку и снова посмотрела на сестру — теперь не вбок, не сквозь, а прямо, почти осознанно. — Ты боишься того, что видишь, Эймма? — Нет, — ответила та после паузы. — Я привыкла. — А я боюсь, — призналась Хелейна. — Не того, что вижу. А того, что видела. Однажды мне приснился сон. В нём все свечи погасли, а потом зажглись снова, но горели уже не жёлтым, а зелёным. И в том зелёном свете не было лиц. Только тени. Много теней. И все они шептали твоё имя. Эймма почувствовала, как кот — невидимый для Хелейны, но всегда присутствующий — напрягся у неё в ногах. — Моё имя? — переспросила она. — Да, — кивнула Хелейна. — Эймма. Эймма. Эймма. Как будто звали тебя. Но ты не отзывалась. Потому что тебя уже не было. Тишина повисла в галерее, густая, как мёд. Служанки ушли. Стражник не просыпался. Только чёрная гусеница ползла по потолку, не зная, что о ней говорят. — Это был просто сон, — наконец сказала Эймма. — Все сны — просто сны, — согласилась Хелейна. — Пока они не сбываются. Она отпустила руку сестры и сделала шаг назад. — Но ты не бойся. Я никому не скажу. Про то, что ты видишь. И про то, что ты — не как все. — Откуда ты знаешь, что я не как все? — спросила Эймма, хотя догадывалась. — Потому что я тоже не как все, — улыбнулась Хелейна. — Просто я прячусь лучше. Она развернулась и пошла обратно в зал, оставив Эймму одну в полумраке галереи. — Неплохая сестра, — прошептала Висенья из пустоты. — Драконьей крови. И драконьего дара. Но она права — ей страшно. Она видит слишком много для своего возраста. — Ей шесть, — сказала Эймма. — Как и мне почти. — Ей шесть, а она уже знает, что такое зелёный огонь, — возразила Висенья. — Не все мечтатели доживают до её лет. Некоторые сгорают раньше, чем научатся говорить. — Она не сгорит, — твёрдо сказала Эймма. — Ты не можешь этого знать. — Могу, — Эймма посмотрела в потолок, туда, где всё ещё ползла чёрная гусеница. — Потому что я буду рядом. Висенья промолчала. Но Эймма почувствовала — призрак одобрительно кивнул. Она вернулась в большой зал, где стало ещё больше людей, где мать искала её глазами, где Эйгон уже успел опрокинуть кубок с вином, где маленький Дейрон, вновь на руках няньки, тянул ручки к пустому отцовскому трону, а Хелейна что-то шептала ему и сама смеялась. Алисента, увидев дочь, выдохнула с облегчением и поманила её к себе. — Ты в порядке? — спросила она, когда Эймма подошла. — Да, мама, — ответила девочка. — Хелейна показала мне гусеницу. — Гусеницу? — Алисента удивилась, но не стала расспрашивать. — Это хорошо. Вы подружились? — Наверное, — сказала Эймма. — Она странная. Но мне это нравится. Алисента хотела что-то добавить, но в этот момент прибыл король с принцессой Рейнирой, за которой шла кормилица с младенцем на руках, и все гости начали апплодировать и поздравлять. Эймма встала на отведённое ей место у трона — между Хелейной и матерью. Свечи горели ярко, но не грели. Чёрная гусеница всё ещё ползла по потолку. Никто не смотрел на неё. Только Эймма иногда поднимала глаза и следила за её медленным, терпеливым путём. Путь в никуда. Или — в будущее.
