Огонь и пепел

      Эймма смотрела на короля и старалась не показывать отвращения, которое так и стремилось вылезти наружу, скручивая внутренности в тугой узел. Не то чтобы король был уродлив — нет, он был уже в возрасте, измождён болезнями и годами, но сквозь морщины и серую кожу ещё проглядывали черты былой красоты, присущей Таргариенам: высокие скулы, тонкий нос, серебряные волосы, которые когда-то были гордостью, а теперь висели тусклыми прядями. Нет, отвращение вызывал смрад. Тот самый, который окружал короля невидимым, но осязаемым облаком — запах гниющей плоти, старых ран, которые не заживали, а только разрастались, как плесень на сыром хлебе.       Эймма видела больше, чем другие. Она видела, что Железный трон причиняет ему боль — не только физическую, но и какую-то другую, глубинную, въевшуюся в кости. Острые клинки трона, казалось, впивались в его тело даже тогда, когда он сидел неподвижно. Раны, которые не заживали годами, превращались в язвы, сочились жёлтой сукровицей, начинали гнить, издавая тот самый сладковато-тошнотворный запах, который начинали чувствовать даже приближённые, но боялись назвать. Эймма слышала, как мёртвые шептались об этом: «Сгниёт заживо, а всё равно не слезет. Гордыня — худший из недугов».       Пир уже начался. Король произнёс своё слово — короткое, но твёрдое, с частыми паузами от накатывающей усталости, во время которых он крепко держался за подлокотник, чтобы не забыться, — и теперь все вокруг старались вылезти вперёд, чтобы поздравить Рейниру и Визериса. Лорды и леди толкались локтями, перебивали друг друга, заискивающе улыбались, целовали край платья наследницы и край плаща короля. Эймма сидела рядом с матерью и Хелейной и наблюдала за живыми, которые вели себя хуже мёртвых. Те, по крайней мере, не лицемерили. Мёртвые уже ничего не хотели, кроме покоя или мести. А живые хотели всего — власти, золота, благосклонности, и ради этого готовы были унижаться, лгать и предавать.       Мёртвые тоже присутствовали на этом празднике. Они стояли в углах зала, сидели на пустующих местах за столами, лежали под ногами танцующих пар. Их было меньше, чем живых, но они были громче — по крайней мере, для Эйммы. И они насмехались.       — Смотрите, смотрите на неё, — шипел призрак старой леди в изодранном платье, указывая прозрачным пальцем на Рейниру. — Дочь дракона, а сама привела в дом сильных детей. Двое уже, а третий на подходе, поди. И все с тёмными кудрями, как тот воин. Думает, никто не видит?       — Видят, — отвечал ей другой призрак, толстый купец с перерезанным горлом. — Но молчат. Потому что боятся. А король слеп. Слеп и глух. И гниёт заживо.       — Только глупцы оставят рождение бастардов безнаказанными, — заключила старая леди, и оба призрака захихикали, растворяясь в толпе живых, которые не слышали их смеха.       Эймма слушала их и не могла не согласиться. Она знала, что это правда — не потому, что мёртвые не лгут, а потому, что она чувствовала это сама. Несправедливость, которая висела в воздухе, как запах гари после пожара.       Висенья ещё год назад, с рождением Джейкериса, рассказала Эймме, чем чревато королевской семье иметь бастардов. Особенно тех, кого выдают за законнорождённых. Особенно тех, кого воспроизвела на свет наследница престола. Висенья не скрывала правды — она вообще никогда не скрывала правды, в отличие от живых.       — Это не только показывает, что семья слаба, — говорила она тогда, стоя у окна в комнате Эйммы, с мечом на поясе и серебряной косой, которая мерцала в лунном свете. — Что её члены не могут справиться со своими клятвами, данными перед богами. Это даёт право думать другим, что теперь они сами могут делать всё, что захотят. Трон под королём начинает шататься, и недовольство будет только расти. И дело совсем не в том, что дети виноваты. Нет, бастарды могут быть тоже великими — взять того же Ориса Баратеона, моего сводного брата, от которого пошли нынешние лорды Штормового Предела. Я имею в виду, что родители, воспроизведшие на свет этих бедных детей, должны быть наказаны за свою похоть и глупость. На вершине должны быть только достойные. Мы, Таргариены, подобны богам, а столь низкие грехи нас только уродуют, подрывают наш авторитет. Такого не должно быть.       Эймма слушала Висенью внимательно и запоминала каждое слово. Она не была глупой — её изоляция не означала невежества. Она знала, что такое честь, долг, цена власти. И она знала, что Рейнира, её старшая сестра, которую все называли «отрадой королевства», совершала ошибку. Ошибку, которая могла стоить жизни многим.       К детям Рейниры Эймма не испытывала ничего. Они были маленькими — маленький Джейкерис, который только начал ползать, и новорождённый Люцерис, который сейчас лежал на руках кормилицы и тихо посапывал. Они ничего не понимали. Они не были виноваты, что родились бастардами. Эймма смотрела на них с тем же холодным любопытством, с каким разглядывала гусеницу на потолке — без злобы, без жалости, просто отмечая факт.       А вот Рейнира вызывала отвращение.       Эймма не могла понять — Рейнира смелая или глупая, раз выставляет свою неверность мужу напоказ. Она сидела на почётном месте, рядом с отцом, улыбалась гостям, принимала поздравления. Её живот был плоским — но мётрвые шептали, третий ребёнок, третий бастард, чему Эймма верила, — она вела себя так, будто ничего не происходит. Будто её дети — законные наследники Железного трона. Будто все вокруг слепы и глухи.       — Ты видишь их, маленькая кровь? — прошептала Висенья, появляясь из ниоткуда за правым плечом Эйммы. — Видишь, как она улыбается? Эта улыбка стоила жизни многим мужчинам. И многим женщинам тоже.       — Вижу, — так же тихо ответила Эймма, не поворачивая головы.       — Она думает, что сильнее всех, — продолжала Висенья. — Что её отец будет вечно её защищать. Что её муж будет вечно молчать. Но ничто не вечно. И однажды эта улыбка превратится в маску, под которой будет только страх.       Эймма промолчала. Она смотрела на Рейниру, и в её детском сердце не было места прощению. Только холодное, тихое презрение.       Мать рядом тихо шептала молитвы Семерым. Её губы двигались почти беззвучно, но Эймма слышала каждое слово — «Матерь, защити нас от гордыни», «Отец, направь заблудших на путь истинный». Алисента не выглядела радостной. Наоборот, её лицо было бледным, глаза красными, пальцы сжимали край стола так, что побелели костяшки. Для неё поступок Рейниры был подобен смертному греху — не только против богов, но и против семьи, против клятв, против всего, во что Алисента верила.       А Хелейна тихонько напевала под нос какую-то песенку про кузнечика и жабу. Её голос был чистым, высоким, почти неземным, и он странно контрастировал с шумом пира и шепотом мёртвых. Она сидела, чуть раскачиваясь, и смотрела куда-то в пустоту — туда, где, возможно, видела свои собственные сны.       Эймма положила руку на плечо сестры.       — Хелейна, — тихо сказала она. — Ты в порядке?       Хелейна перестала напевать и посмотрела на неё — не сразу, как будто возвращалась из далёкого путешествия.       — В порядке, — ответила она. — Просто думаю о том, что кузнечик и жаба могли бы быть друзьями, если бы не боялись друг друга.       — А они боятся?       — Все боятся, — вздохнула Хелейна. — Даже те, кто не должен. Даже те, кто сидит на троне.       Она кивнула в сторону короля, который снова схватился за подлокотник, закрыв глаза от боли. Эймма посмотрела на отца. Он был далеко — не столько расстоянием, сколько своей болезнью, своей усталостью, своей слепотой. Он не видел того, что видели мёртвые. Не слышал того, что слышали они. Он был королём, который правил, но не управлял.       — Он умрёт, — прошептала Хелейна, и это был не вопрос.       — Все умирают, — ответила Эймма.       — Но он умрёт скоро, — сказала Хелейна. — Я видела. Во сне. Его трон стоит пустым, а вокруг него летают вороны. Много воронов.       Эймма ничего не сказала. Она знала, что Хелейна не лжёт. Драконьи мечтатели не лгут — они просто не всегда понимают, что видят.       — Не говори маме, — попросила Хелейна. — Она расстроится.       — Не скажу, — пообещала Эймма.       Чуть погодя мать встала, а следом за ней и Хелейна. Эймма смотрела на них и не понимала.       — Пойдём, Эймма, — сказала Алисента, и голос её звучал ровно, но слишком ровно, как натянутая тетива. — Поздравишь принцессу Рейниру. Пусть все видят, что ты здесь, что ты жива.              «Пусть все видят, что я не стыд», — мысленно закончила Эймма. Она узнала этот тон. Мать говорила так, когда повторяла чужие слова — слова короля, слова Отто, слова тех, кто решал за неё.       Эймма не стала спорить. Она поднялась, поправила платье — зелёное, в честь дома Хайтауэр, слишком тяжёлое для её тонких плеч, — и взяла мать за руку. Ладонь Алисенты была горячей, но не дрожала. Она научилась не дрожать на людях.       Хелейна шла с другой стороны, тихая, как тень. Она не смотрела ни на кого из гостей — только на пол, на свои туфли, на кружево на рукавах. Но Эймма чувствовала, что сестра напряжена. Её пальцы, лежавшие на локте матери, слегка подрагивали.       — Осторожнее, маленькая кровь, — раздался шёпот Висеньи. Где-то над головой, у люстры, висел прозрачный силуэт. — Рейнира — не дура. Она почует, если ты будешь смотреть на неё как на врага. Смотри как на незнакомку. Как на ту, кого ты видишь впервые, но не сильно желаешь узнать.       Эймма послушалась. Она расслабила лицо, сделала взгляд пустым, каким смотрят на неинтересную книгу.       Они подошли к королевскому столу. Рейнира сидела на почётном месте — по правую руку от отца, ближе к трону. Держалась она с гордостью, почти с вызовом. Рядом с ней, в люльке, спал младенец Люцерис — маленький, с кудрявыми волосиками, сжатыми кулачками. Джейкерис сидел на коленях у няньки и оглядывал всех, кто подходил слишком близко.       — Ваша светлость, — Алисента сделала реверанс, неглубокий, но изящный. — Позвольте представить вам мою дочь, принцессу Эймму, вашу младшую сестру.       Эймма тоже присела в реверансе — как учила Висенья: спина прямая, глаза опущены, руки поднимают слегка юбки. Никто не учил её этикету при дворе, кроме матери, у которой было мало времени, но призраки были хорошими наставниками. Они помнили, как кланялись королям.       — Эймма, — Рейнира произнесла её имя с лёгким удивлением, будто видела её впервые. Впрочем, так оно почти и было. — Ты выросла. В последний раз, когда я тебя видела, ты была вся закутана в пелёнки в люльке.       — Мне рассказывали, — ответила Эймма. Ей никто не рассказывал, но вежливость требовала ответа.       Рейнира усмехнулась — краем губ, без тепла.       — В последние года я была занята своей семьёй и могла только слышать, что ты не выходила из своей комнаты. Почему?       — Ваша светлость, — тихо сказала Эймма. — Мейстеры говорят, что у меня слабое здоровье.       — Слабое здоровье, — повторила Рейнира, и в её голосе прозвучало что-то похожее на насмешку. — У Таргариенов не бывает слабого здоровья. Бывают слабые духом. Надеюсь, ты не из таких.       — Я тоже надеюсь, — ответила Эймма, не поднимая глаз.       За спиной Рейниры, прямо за её стулом, стоял призрак. Молодая женщина в платье, которое носили пятьдесят лет назад, с красивой диадемой на голове. Она смотрела на Рейниру с жалостью и качала головой.       — Вот ещё одна, кто думает, что кровь дракона защищает от всего, — прошептал призрак, обращаясь то ли к себе, то ли к Эймме. — А драконов убивали. И будут убивать. Она ещё узнает.       — Я рада, что ты пришла, — сказала Рейнира, и это прозвучало как приказ, а не как доброе пожелание. — Отец хотел, чтобы все его дети были здесь. Даже те, кто прячется в своих покоях.       Алисента напряглась. Эймма почувствовала, как мамина рука сжала её ладонь сильнее.       — Эймма не прячется, — сказала Алисента, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Она больна. Но сегодня она чувствует себя достаточно хорошо, чтобы присутствовать.       — Конечно, — Рейнира кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то — не злорадство, скорее усталость. — Что ж, принцесса Эймма, желаю тебе здоровья. И сил. Они тебе понадобятся.       Эймма подняла глаза. Посмотрела прямо на Рейниру — в её фиолетовые глаза, темнее, старше, тяжелее, с кругами под ними, которые не скрывали даже румяна.       — Спасибо, ваша светлость, — сказала Эймма, и голос её был тих. Она подняла глаза — аметистовые, холодные, слишком взрослые для пяти лет, — и добавила, чеканя каждое слово, как монету, которую нельзя подделать: — Я желаю вам лёгких родов. Пусть родятся такие же сильные дети.       Вокруг них тишина повисла на мгновение. Не та тишина, что бывает, когда все слушают оратора. А та, что наступает, когда воздух вдруг становится слишком тяжёлым для дыхания, когда свечи перестают потрескивать, а гости замирают с кубками у губ, не в силах сделать глоток.       Рейнира прищурилась. Её фиолетовые глаза, ещё минуту назад смотревшие сквозь Эймму, теперь впились в девочку с холодным, оценивающим вниманием. Она поняла. Всё поняла. «Пусть родятся такие же сильные дети» — то есть такие же бастарды. Такие же с тёмными кудрявыми волосами, с чертами не мужа, а того, кого все называют воином. И «лёгких родов» — потому что её мать, первая Эймма, умерла при родах, и напоминать об этом было жестоко.       Алисента замерла. Её лицо, и без того бледное, стало белым, как свечной воск. Пальцы, сжимавшие плечо дочери, впились в ткань платья, но она не сделала ни шага, не сказала ни слова. Она знала: сейчас любое движение может всё испортить. Любое слово — стать клятвой или обвинением.       Даже Хелейна подняла голову и посмотрела на сестру с удивлением — не испуганным, а скорее заинтересованным. В её глазах, всегда устремлённых куда-то в сторону, впервые за этот вечер появилась фокусировка. Она смотрела на Эймму так, будто видела её впервые. И, возможно, так оно и было.       А за спиной Рейниры, среди незванных гостей, пошёл тихий, едва уловимый шёпот. Живые не расслышали — слишком далеко, слишком шумно. Но мёртвые услышали. И они одобрительно зашептались.       — Смелая девочка, — прошелестел призрак старой леди в изодранном платье. — В пять лет — и уже режет правду-матку в глаза наследнице.       — Правду не режут, — возразил толстый купец с перерезанным горлом. — Правду говорят. А резать будут потом. Но не эту девочку. Она сама кого хочешь порежет.       — Тише вы, — шикнул третий, призрак рыцаря с пробитым шлемом. — Она нас слышит.       И они замолчали. Но смотрели. Все смотрели.       Висенья, невидимая для всех, кроме Эйммы, стояла у самого трона, скрестив руки на груди, и улыбалась — той холодной, торжествующей улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.       — Отличный удар, маленькая кровь, — прошептала она. — Ты сказала правду. А правда — это единственное оружие, которое не тупится. Но помни: за правду иногда убивают.       Эймма не отвела взгляда. Она смотрела на Рейниру спокойно, почти равнодушно, будто не понимала, какую бурю вызвали её слова. Но она понимала. О, она всё понимала.       Рейнира медленно, очень медленно, наклонила голову. Её губы тронула усмешка — не добрая, не злая, а какая-то странная, полупризнательная.       — Ты права, Эймма, мои дети сильны. Они здоровы. Джейкерис ни разу за год не заболел, а Люцерис родился крепким, его крик был слышен в другом конце коридора, — сказала она наконец, и голос её звучал ровно, но под этой ровностью чувствовалось напряжение, как под тонким льдом — бурлящая вода. — Однако ты остра на язык. Некоторые могут посчитать это дерзостью. Будь осторожна.       — Я учту ваше предостережение, — ответила Эймма, и уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке.       Это была дерзость. Открытая. Смелая. Глупая? Возможно. Но Эймма чувствовала, что Висенья одобряет. А Висенья знала, когда нужно ударить, а когда — промолчать. Сегодня был день удара.       Алисента наконец пришла в себя. Она мягко, но твёрдо потянула дочь назад.       — Нам пора, — сказала она, обращаясь к Рейнире, но глядя в пол. — Эймма устала. Простите её, ваша светлость. Она не хотела…       — О, она хотела, — перебила Рейнира, и в её голосе прозвучала усталая усмешка. — Но я не в обиде. Дети часто что-то придумывают и говорят, не подумав.       Она махнула рукой, отпуская их.       Алисента развернулась и повела дочерей обратно к их столу. Шаг её был быстрым, почти беглым. Хелейна семенила следом, не поднимая головы. Эймма шла медленно, с достоинством, чувствуя на спине взгляды — живых и мёртвых.       — Ты сегодня сделала больше, чем некоторые за всю жизнь, — прошептала Висенья, когда они сели на свои места. — Но теперь будь готова. Она не забудет.       «Я знаю», — мысленно ответила Эймма.       Она взяла кубок с водой, сделала маленький глоток и посмотрела на Рейниру. Та уже разговаривала с кем-то другим, улыбалась, смеялась, будто ничего не случилось.       Но Эймма видела, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих край стола.       Она видела всё.       И запоминала.       А потом Хелейна наклонилась к Эймме и прошептала на ухо:       — У неё будет девочка. В следующий раз. Я видела. Но девочка не выживет.       Эймма посмотрела на сестру. Та смотрела в пустоту, будто уже видела то, что должно было случиться через много месяцев.       — Ты уверена? — спросила Эймма.       — Всегда, — сказала Хелейна. — Мои сны никогда не ошибаются.       Эймма взяла её за руку — холодную, как у неё самой.       — Не говори никому, — попросила она.       — Я никому не говорю, — ответила Хелейна. — Только тебе. Потому что ты не смеёшься.       Они снова замолчали. Пир шёл своим чередом. Слуги разносили блюда, музыканты играли, гости пили и смеялись. Мёртвые шептались в углах. А Эймма сидела между матерью, которая молилась, и сестрой, которая видела смерть, и чувствовала, как внутри неё растёт что-то новое.       Не страх. Не холод.       А холодная, спокойная решимость.       Она выживет. Она научится. Она станет сильной.       Ради себя. Ради матери. Ради Хелейны. И даже ради тех, кто её не понимал и боялся.       Пир продолжался. Свечи горели. И чёрная гусеница всё ещё ползла по потолку, не зная, что внизу, за столами, сидит девочка, которая однажды изменит всё.