Огонь и пепел

      Эймма зевнула и прислонилась ближе к тёплому боку Хелейны. Зелёная трава — мягкая, чуть влажная от утренней росы — щекотала открытую кожу на руках и шее, а солнце, наглое и золотое, лезло прямо в глаза, заставляя жмуриться и улыбаться. Где-то вдалеке жужжали пчёлы, перелетая с цветка на цветок. Где-то за стеной сада кричали дети — Эйгон, кажется, снова дразнил служанок, а вместе с ним слышались невнятные выкрики Джейса и Дейрона, которых няньки вывели погулять. Но здесь, в тени огромного чардрева, было тихо. Спокойно. Почти как в её комнате — только без холода.       Хелейна возилась с новой вышивкой, синей бабочкой, что сидела на цветочке рядом с ними — не на ткани, а вживую, настоящая, с бархатными крыльями и тонкими усиками. Бабочка замерла, греясь на солнце, а Хелейна, склонив голову набок, вышивала её точную копию на крошечном платке. Её пальцы двигались быстро и уверенно — игла входила в ткань и выходила, оставляя за собой синие стежки, почти неотличимые от настоящих крыльев.       — Ты смотришь, — сказала Хелейна, не поднимая глаз.       — Смотрю, — ответила Эймма. — У тебя красиво получается.       — Она живая, — Хелейна кивнула на бабочку. — Поэтому легко. Когда я вышиваю то, что вижу перед собой, нити сами ложатся правильно. А когда по памяти — путаются.       — Тогда всегда вышивай с натуры, — посоветовала Эймма.       — Не всегда есть натура, — вздохнула Хелейна. — Иногда я вижу во сне то, чего нет наяву. И хочу это вышить. Но нити не слушаются.       Эймма не знала, что ответить. Она плохо разбиралась в вышивке. Висенья учила её совсем другому — как видеть мёртвых, как не бояться, как вести себя в мире живых, как выходить победителем. Вышивка казалась ей скучной и бесполезной. Но сейчас, глядя на сосредоточенное лицо сестры, на бабочку, которая сидела смирно, будто знала, что её вышивают, на солнце, которое золотило волосы Хелейны, Эймма чувствовала, что в этом тоже есть что-то важное.       Что-то, чего у неё самой никогда не было.       Покой.       — Хорошо, — сказала она, почти неслышно.       — Что хорошо? — спросила Хелейна, всё ещё не отрываясь от вышивки.       — Всё, — Эймма закрыла глаза. Трава пахла летом и мёдом. Бок Хелейны был тёплым, живым, настоящим. — Хорошо, что ты есть. И что мы здесь. И что сегодня никто не умер.       — Пока, — тихо добавила Хелейна.       Эймма открыла один глаз и посмотрела на сестру. Та продолжала вышивать, но уголки её губ опустились.       — Не говори так, — попросила Эймма.       — Это правда, — ответила Хелейна. — Кто-то умрёт сегодня. Я не знаю кто. Но чувствую. Как птицы перед дождём.       Эймма помолчала. Потом села, обхватила колени руками и посмотрела в небо — высокое, синее, с редкими облаками, похожими на барашков.       — Может, это будет не человек, — сказала она. — Может, бабочка.       Хелейна наконец подняла глаза. Посмотрела на живую бабочку — та всё ещё сидела на цветке, грела крылья. Потом перевела взгляд на свою вышивку — почти готовую, синюю, красивую.       — Бабочки живут один день, — сказала она. — Иногда меньше. Это не страшно. Они рождаются, чтобы умереть красивыми.       — Люди тоже, — заметила Эймма.       — Люди рождаются, чтобы умереть страшными, — возразила Хелейна. — Или некрасивыми. Или слишком рано. Или слишком поздно. Я не знаю, что хуже.       Эймма не стала спорить. Она снова легла на траву, положив голову на колени сестре. Хелейна не отстранилась — только поправила юбку, чтобы Эймме было удобнее.       — Расскажи мне что-нибудь хорошее, — попросила Эймма. — Чтобы я запомнила этот день не только про смерть.       Хелейна задумалась. Игла замерла в её руке. Бабочка, наконец, вспорхнула и улетела — синее пятно в синем небе, почти неразличимое.       — Однажды мне приснился сад, — начала Хелейна. — Не такой, как этот. Больше. И в нём не было людей. Только бабочки. Тысячи бабочек. Они летали надо мной и пели.       — Бабочки не поют, — заметила Эймма.       — Во сне поют, — сказала Хелейна. — Они пели так тихо, что я сначала не слышала. А потом привыкла. И поняла, что это не песня. Это прощание.       — С кем?       — Со мной, — просто ответила Хелейна. — Они прощались со мной, потому что знали, что я проснусь и больше их не увижу. И они были правы. Я проснулась. И не увидела. Но запомнила.       Эймма прикрыла глаза. Солнце грело лицо. Голос Хелейны был ровным, тихим, как журчание ручья.       — Ты боишься смерти? — спросила Эймма.       — Не знаю, — честно ответила Хелейна. — Я её не видела. Только во сне. А во сне ничего не боишься. Просыпаешься — и боишься всего.       — Я видела смерть, — сказала Эймма. — Много раз. Она не страшная. Страшное — то, что после неё. Холод. Одиночество. Пустота. Забвение.       — У тебя не будет пустоты, — твёрдо сказала Хелейна. — Я не дам.       Эймма улыбнулась — той редкой улыбкой, которую видели только мать и Висенья. И сейчас — Хелейна.       — Ты даже не знаешь, как меня защитить, — сказала она.       — Зато ты знаешь, — ответила Хелейна. — А я буду рядом. Это и есть защита.       Они замолчали. Солнце медленно ползло по небу. Где-то за садом Эйгон заорал — то ли от радости, то ли от боли. Служанки заохали. А здесь, под огромным чардревом, было тихо. Спокойно. Почти как в комнате Эйммы — только без холода.       — Хелейна, — позвала Эймма.       — Мм?       — Ты моя любимая и единственная сестра.       — У тебя две сестры, — напомнила Хелейна.       — Нет, — сказала Эймма. — Ты у меня единственная и любимая.       Хелейна ничего не ответила. Но Эймма почувствовала, как её пальцы — тонкие, с длинными ногтями — легли на её волосы и начали их перебирать, разделяя пряди, заплетая невидимую косу.       — Спи, — сказала Хелейна. — Я покараулю.       — Ты не умеешь караулить, — пробормотала Эймма, уже проваливаясь в дрёму. — Ты даже не слышишь, когда приходят призраки.       — А я не буду смотреть на призраков, — ответила Хелейна. — Я буду смотреть на тебя. Пока ты спишь, ни один мёртвый не посмеет подойти. Потому что я им не нравлюсь.       — Чем? — спросила Эймма, уже не открывая глаз.       — Тем, что я странная, — серьёзно сказала Хелейна. — Они боятся странных.       Эймма хотела сказать, что мёртвые не боятся ничего, кроме забвения. Но не стала. Потому что в словах Хелейны была своя правда — не та, что от Висеньи, а другая, тёплая, живая.       Она заснула под тихое жужжание пчёл, под шелест листвы, под пальцы сестры, которые всё перебирали и перебирали её волосы, заплетая их в косу, которая, возможно, была несуразной, но дарила самое тёплое тепло на всём белом свете.       А когда проснулась — Хелейна сидела на том же месте, вышивка была закончена, а бабочка, настоящая, вернулась и сидела на плече сестры, как живая синяя брошка.       — Доброе утро, — сказала Хелейна. — Ты спала полчаса. Никто не умер. Даже муха.       — Откуда ты знаешь? — спросила Эймма, потягиваясь.       — Я проверила, — ответила Хелейна. — Все мухи на месте.       Эймма рассмеялась — впервые за долгое время, звонко, по-детски, забыв о холоде и призраках. Хелейна улыбнулась ей в ответ — своей странной, немного печальной улыбкой.       — Таких дней должно быть больше, — сказала Эймма, когда смех утих.       — Будет, — пообещала Хелейна. — Я постараюсь.       Они не обнялись — это было бы слишком много для них обеих. Но Эймма взяла сестру за руку, и они посидели так ещё немного, глядя на солнце, которое уже начало клониться к закату.       Тихий день. Тёплый. Почти счастливый.       Эймма знала, что такие дни — редкость. Что завтра вернутся мёртвые, вернётся холод, вернутся уроки Висеньи и тревога матери.       Но сегодня — сегодня был этот день. И она запомнила его.       Навсегда.

***

      Вечером, когда солнце уже село и комната наполнилась сумерками, Эймма сидела на подоконнике, обхватив колени руками. За окном темнело небо, зажигались первые звёзды. Где-то внизу, во дворе, ещё кричали слуги и ржали лошади — день медленно затихал, но не умирал. А здесь, в её комнате, было тихо. Только свеча мерцала на столике, отбрасывая танцующие тени на стены.       — Как прошёл твой день? — раздался голос из угла.       Эймма не обернулась. Она уже знала, кто это.       — Я спала, — ответила она. — На траве. С Хелейной.       Висенья выступила из темноты — высокая, строгая, с серебряной косой, перекинутой через плечо. Сегодня она была почти плотной, почти живой. Только глаза выдавали — холодные, древние, помнящие то, что не помнит никто.       — Я видела, — сказала она, подходя к окну и вставая рядом с Эйммой. — Ты выглядела счастливой.       — Я была счастлива, — тихо сказала Эймма. — Наверное. Я не уверена, что знаю, как это — быть счастливой.       — Это когда не хочется, чтобы день кончался, — ответила Висенья. — Когда ты готова застыть в одном мгновении навсегда. Даже если знаешь, что это невозможно.       Эймма повернула голову и посмотрела на призрак.       — У тебя были такие дни?       Висенья помолчала. Её лицо, всегда непроницаемое, вдруг стало почти человеческим — с тенью боли или сожаления.       — Были, — сказала она. — Давно. Когда мы с Эйгоном и Рейнис летали на драконах над Драконьим камнем. Когда мы были молоды и думали, что мир принадлежит нам. Когда никто ещё не умер.       — А потом?       — А потом все умерли, — просто ответила Висенья. — Первыми — родители. Потом Рейнис. Потом наш брат и муж, которого я не любила. Потом я. А потом я смотрела, как умирает мой сын. И поняла, что счастье — это не награда. Это передышка перед следующим боем.       Эймма отвернулась к окну. Звезда упала — тонкая серебряная полоса прочертила небо и погасла.       — Хелейна сказала, что сегодня кто-то умрёт, — прошептала она. — Но никто не умер. Даже муха.       — Ещё не ночь, — заметила Висенья. — Смерть не приходит по расписанию, маленькая кровь. Она приходит, когда её не ждут.       — Ты поэтому пришла? Чтобы сказать мне, что я не должна радоваться?       — Нет, — Висенья покачала головой. — Я пришла, чтобы сказать: радуйся. Пока можешь. Пока жива. Пока те, кого ты любишь, ещё дышат. Потом будет поздно.       Эймма втянула носом воздух. В комнате пахло свечой и старым камнем — и ещё чем-то, чем пахло от Висеньи. Не холодом. Не гарью. А временем. Тем самым, которого у живых всегда мало.       — Хелейна сказала, что будет меня защищать, — сказала Эймма. — Что она не даст мне уйти в пустоту.       — Хелейна добрая, — кивнула Висенья. — Но она не сможет защитить тебя от того, от чего защищаю я. Она не видит мёртвых так, как ты. Она только чувствует их краем сна. А ты — смотришь им в глаза.       — Значит, я должна защищать её, — сказала Эймма. — А не она меня.       — Возможно, — Висенья скрестила руки на груди. — Но не сегодня. Сегодня ты была ребёнком. Ты имела право на этот день. И на этот покой.       — Ты не злишься? — спросила Эймма. — Что я не училась? Не тренировалась? Не слушала мёртвых?       Висенья усмехнулась — той редкой усмешкой, которая была похожа на тепло.       — Я не злюсь, маленькая кровь. Даже я когда-то была девочкой. Даже я любила смеяться и лежать в траве. Правда, в моей траве иногда попадались змеи. И я училась убивать их раньше, чем они кусали.       — А в моей траве сегодня были только бабочки, — сказала Эймма.       — Значит, сегодня был хороший день, — заключила Висенья. — Запомни его. Он пригодится тебе в холодные ночи.       Эймма замолчала, глядя на звёзды. Висенья стояла рядом, невидимая для других, но такая реальная для неё.       — Висенья, — позвала Эймма.       — Мм?       — А ты бы хотела быть живой? Сейчас? Со мной?       Призрак долго не отвечал. Луна поднялась выше, и её свет упал на серебряные волосы Висеньи, проходя сквозь них.       — Я не знаю, — наконец сказала она. — Я привыкла быть мёртвой. Это моя правда. Моя ноша. Моя сила. Живые ошибаются чаще, чем мёртвые. А я устала ошибаться.       — Но ты бы могла сидеть со мной на траве, — сказала Эймма. — Смотреть на бабочек. Вышивать.       — Я не умею вышивать, — усмехнулась Висенья. — Я умею только сражаться и убивать. И учить этому других.       — Тогда научи меня, — сказала Эймма. — Завтра. А сегодня — просто постой рядом.       Висенья кивнула. Она не двинулась с места, но Эймма почувствовала, как холод, исходивший от призрака, стал чуть мягче. Не теплее — мягче. Как будто Висенья тоже разрешила себе этот вечер.       — Твоя сестра права, — тихо сказала Висенья через некоторое время. — Ни один мёртвый не посмеет подойти, когда она рядом. Не потому, что она странная. А потому, что она чистая. А чистота — это единственное, чего боятся даже самые старые духи.       — Ты боишься? — спросила Эймма.       — Я не боюсь ничего, — ответила Висенья. — Кроме одного. Что ты вырастешь и перестанешь меня видеть.       — Не перестану, — твёрдо сказала Эймма. — Ты всегда будешь со мной. Даже когда я стану старой и седой.       — Обещаешь? — спросила Висенья, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на надежду.       — Обещаю, — сказала Эймма.       Она протянула руку — туда, где стояла Висенья. Призрак не ответил на прикосновение — он был неосязаем, — но Эймма почувствовала, как холод скользнул по её пальцам, словно лёгкое дуновение ветра.       — Спасибо, — прошептала Висенья. — За этот вечер. За обещание. За то, что ты есть и видишь меня.       Эймма улыбнулась. Свеча догорела. В комнате стало темно, но не страшно.       — Спокойной ночи, Висенья, — сказала она.       — Спокойной ночи, маленькая кровь, — ответил призрак. — Завтра будет трудно. Но ты справишься.       Эймма слезла с подоконника, забралась в постель и укрылась мехами. Чёрный кот, призрачный, свернулся у неё в ногах. За окном всё ещё падали звёзды.       Она закрыла глаза и подумала о Хелейне, о траве, о бабочке. О том, что даже в мире, полном мёртвых и холода, есть место для тепла.       И что завтра она будет помнить это тепло. И оно поможет ей не замёрзнуть.       Она заснула с улыбкой. И ей приснился сад — не тот, где были мёртвые, а другой, полный бабочек и тишины. И в том саду, на траве, сидели две девочки — она и Хелейна. А чуть поодаль, под деревом, стояла женщина с серебряной косой и смотрела на них, и в её глазах не было холода.       Только тихая, древняя грусть.       И что-то ещё, похожее на надежду.