Огонь и пепел

Впервые Эймма увидела мать в гневе, когда пришла на ежедневный ужин всей семьёй. Вскоре после первого выхода в свет во время празднования рождения Люцериса, Эймма стала ужинать с семьей, как того хотел отец, который мечтал помирить Алисенту и Рейниру. Мечтал, но не знал, что мир между ними — это мираж, который рассеивается при первом же дуновении ветра. В тот вечер Эймма ела нелюбимую свинину — жирную, с привкусом пережжённого масла, — и вяло прислушивалась к разговору взрослых. За длинным столом, освещённым десятками свечей, собрались почти все: король во главе, справа от него Рейнира с мрачным лицом, слева — Алисента, чья улыбка давно превратилась в маску. Дети сидели по разные стороны невидимой линии: Эйгон, Хелейна и Эймма — ближе к матери; Джейкерис и Люцерис — ближе к Рейнире. Дейрон спал в детской, а маленький Люцерис лежал в люльке рядом с нянькой. Эйгон рядом с матерью скорее спал, чем ел, прислонившись к кубку с вином — его щека почти касалась стола, а веки слипались. Хелейна больше смотрела на паучков, что сплели над ними паутину — изящную, серебряную, похожую на кружево. Её пальцы двигались в воздухе, будто она вышивала невидимую нить. Эймма же скучала. Она уже научилась не обращать внимания на мёртвых, которые толпились в углах зала — сегодня их было особенно много, будто они чуяли приближение бури. Но живой разговор был скучен: Рейнира с отцом обсужджали её скорое отплытие на Драконий камень. Слуги иногда подходили и подливали в кубки напитки, но всё оставалось спокойно. Тишина была тягучей, как мёд. Пока Эймма не услышала, как Алисента чуть ли не швырнула в короля едой. — Визерис! — голос матери прозвучал как удар хлыста. Она не кричала — она рубила воздух, каждое слово было лезвием. — Я не посмею выдать замуж моих дочерей за детей Рейниры! И не мечтай! Я скорее соглашусь на их брак с братьями или с Дорном, чем с ними! Тишина, которая повисла после этих слов, была не той, что бывает, когда все слушают. А той, что наступает после взрыва — когда воздух ещё дрожит, а уши закладывает от грохота. Ложка выпала из рук няньки и звонко ударилась о каменный пол. Джейкерис заплакал. Рейнира побелела, как полотно. Эймма замерла с куском свинины на вилке, не донеся до рта. Она никогда не видела мать такой. Алисента всегда была сдержанной, холодной, спокойной — даже когда молилась, даже когда улыбалась. Но сейчас её лицо пылало, глаза метали молнии, а руки дрожали, сжимая край стола так, что побелели костяшки. — Алисента, — король попытался сохранить спокойствие, но его голос дрогнул. — Мы обсуждаем будущее наших детей. Дом Таргариенов должен быть един… — Един?! — перебила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты называешь единством то, что твоя дочь Рейнира плодит бастардов и выдаёт их за законорожденных? Ты называешь единством то, что я должна смотреть, как трон гниёт вместе с тобой, и молчать? — Мать… — тихо сказал Эйгон, поднимая голову. Но Алисента не слышала. — Я молчала! — продолжала она, обращаясь теперь не только к королю, но ко всем — к Рейнире, к притихшим слугам. — Я смотрела, как ты, Визерис, разрушаешь всё, что строили наши предки. Как ты закрываешь глаза на ложь и предательство. Как ты ставишь свои мечты выше безопасности нашей семьи. Но теперь — хватит! Я не отдам своих дочерей в руки тех, кто принесёт им только позор и смерть! Я — королева! И моё слово — нет! Точка! Рейнира медленно поднялась. Её лицо было бледным, но глаза горели. — Ты называешь моих детей позором? — спросила она, и голос её был ледяным. — Ты, которая ходила в покои моего отца, пока ещё не остыло тело моей матери? Ты, которая вышла за него замуж, чтобы убрать меня с законного места? Ты, которая не смогла родить нормальных здоровых детей? — Алисента! — король ударил кулаком по столу. Кубки подпрыгнули. — Прекрати! — А что, правда глаза колет? — Алисента усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Эймма вздрогнула. — Твоя мать умерла при родах мальчика, Рейнира, наследника престола, которого так хотел король. Я всего лишь исполнила свой долг, родила четырёх детей, двое из которых — так желаемые мальчики. Однако меня все всё равно считают позором. Но ты… ты продолжаешь рожать от кого угодно и желать кого угодно, только не своего мужа, и тебе за это ничего. И ты смеешь упрекать меня? Ты, которая не выполнила свой долг? Эймма перевела взгляд на Рейниру. Та стояла, сжав кулаки, и дышала тяжело, как раненый зверь. — Ты пожалеешь об этих словах, — сказала она тихо. — Я уже пожалела о многом, — ответила Алисента. — Я терпела все твои выходки, жалела, пыталась найти оправдание, но больше не могу. За спиной Эйммы, в углу, призраки зашептались. Их голоса были едва слышны, но девочка разбирала каждое слово. — Наконец-то, — шелестел один. — Хотя бы одна из них заговорила. — Это конец, — шипел другой. — Это конец. Трещина превратилась в пропасть. — Тише, — прошептал третий. — Она слушает. Маленькая принцесса слушает. Эймма слушала. И запоминала. Король поднялся, держась за край стола, чтобы не упасть. Его лицо было серым, под глазами залегли тени. — Ужин окончен, — сказал он глухо. — Все свободны. Никто не двинулся с места. Тогда Визерис повернулся и, опираясь на трость, медленно пошёл к выходу. Рейнира бросила на Алисенту взгляд, полный ненависти, и последовала за отцом, забрав плачущего Джейкериса. Люцериса унесла нянечка. Алисента осталась сидеть за столом, глядя в пустоту. Её руки больше не дрожали, но лицо было бледным, как у мертвеца. — Мама, — тихо позвала Эймма. Алисента вздрогнула, будто очнулась ото сна. — Что, милая? — спросила она, и голос её был чужим — уставшим, разбитым. — Ты была сегодня храброй, — сказала Эймма. — Как дракон. Алисента посмотрела на дочь долгим, нечитаемым взглядом. А потом уголки её губ дрогнули — не в улыбке, а в чём-то похожем на судорогу. — Не все драконы храбрые, Эймма, — сказала она. — Не все. А я просто устала быть овцой. Она встала, взяла Хелейну за руку и пошла к выходу. Эйгон поплёлся следом, зевая и потирая глаза. Эймма осталась за столом одна. Только слуги бесшумно убирали посуду, да мёртвые шептались в углах. — Твоя мать сегодня показала свою боль и слабость перед людьми, что воспользуются её ошибкой, чтобы уничтожить вас, — раздался голос Висеньи из пустоты. — Это было глупо. — Я знаю, — мысленно ответила Эймма. Она взяла кубок с водой, сделала глоток — вода была тёплой и горьковатой. — Однако я впервые увидела её, настоящую Алисенту. И это не пугливая овечка, что всегда держит язык за зубами, — спросила Висенья. — Нет, — ответила Эймма. — Ты не права. Мама никогда не было пугливой. Тихой — да, осторожной — вдвойне да. Но не пугливой. Возможно, это выльется нам боком, но то, что мать больше не молчит — я думаю, это прекрасно. Ты сама меня учила, Висенья, что я должна уметь постоять за себя. И если не силой, то словами. Только так можно наработать авторитет. А мама сегодня показала, что не позволит себя и корону порочить. Ведь все, даже те, кто обожает Рейниру, видят, что её дети — бастарды, на что король закрывает глаза. Люди возмущены этим, пусть и не говорят ничего против. И Рейнира с королём теперь вспомнят, что перед ними королева, а не обычная женщина. Висенья не ответила. Только тень промелькнула в углу — и исчезла. Эймма поднялась, поправила платье и пошла к выходу. В дверях она обернулась. Пустой зал, догорающие свечи, паутина над столом — и ни одной живой души. Кроме едва заметного силуэта, что начал приближаться к Эймме. Он не был похож на тех призраков, к которым она привыкла. Те были бледными, полупрозрачными, почти бестелесными — тени, которые забыли, что когда-то были людьми. Этот же — шёл твёрдо, тяжело, будто нёс на плечах невидимую корону и не собирался её снимать. Он был высок, даже выше Висеньи, с широкими плечами и массивной челюстью, которую не скрывала даже смерть. Серебряные волосы падали на плечи, а глаза — тёмные, почти чёрные — горели знакомым холодным огнём. Эймма замерла. Не от страха — она давно перестала бояться мёртвых. А от удивления: этот призрак был слишком живым для мёртвого. Слишком плотным. Слишком настоящим. Он остановился в нескольких шагах от неё, скрестив руки на груди, и посмотрел сверху вниз — оценивающе, как смотрят на лошадь перед покупкой. — Старая карга права. Ты видишь нас, — сказал он. Это был не вопрос. — Вижу, — ответила Эймма, и голос её не дрогнул. — И не боишься. — А должна? Призрак усмехнулся — уголком рта, холодно, как это делала Висенья. В этой усмешке было что-то родное. — Ты знаешь, кто я? — Знаю, — тихо сказала Эймма. — Ты — Мейегор I Таргариен, король андалов, ройнаров и Первых людей, Лорд Семи Королевств, Защитник державы, наездник на Балерионе. Мейгор наклонил голову. Его тёмные глаза впились в девочку с новым, более пристальным вниманием. — А ты и правда интересная, девочка. Обычно все теряются и боятся меня, а ты такая спокойная… — Висенья говорит, надо бояться живых, а не мёртвых. Ты же мёртв уже давно, — её глаза светились от недетской мудрости. — Зачем ты пришёл сегодня? Призрак посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл его на дверь, за которой скрылась Алисента. — Мне не досталась сила карги. Я вырос могущественным воином, моя ярость ставила на колени многих. Однако я так и не смог покорить эту силу, ведь я мужчина. За все годы в попытках овладеть ей, я почувствовал только её отголоски, только маленькую искру, — вместо этого сказал он. — Эта женщина. Твоя мать. В ней есть что-то знакомое. Ярость. Огонь. То же самое я всегда чувствовал в себе, в карге. То же самое я чувствую в тебе. Драконий огонь, что сжигает всё на своём пути. Карга рассказывала, что только женщины Таргариены из её линии несут в себе эту искру. Эту силу. Эту мощь. Эймма не знала, что ответить. Она смотрела на Мейгора и видела в нём черты Висеньи — те же скулы, тот же разрез глаз, то же выражение лица, когда он злился или думал. — Что ты хочешь этим сказать? — спросила она наконец. — У нас с тобой одна кровь, но вопрос в том, насколько близка она, — ответил Мейгор, внимательно рассматривая Эймму. — Не могло ли так оказаться, что Сериса, моя первая жена, Хайтауэр по крови, понесла от меня перед возвращением в Старомест? Не могла ли она скрыть его от меня? Не его ли кровь течёт в твоей матери? — Я не знаю, — сказала Эймма. — Я никогда не слышала, чтобы Сериса Хайтауэр рожала ребёнка. Но моя мать родилась от брака Отто Хайтауэра и Аурелии Хайтауэр, которые были кузенами. Мейгор шагнул ближе. Эймма почувствовала холод — не тот, к которому привыкла, а другой, более древний, более тяжёлый. Он пах железом и кровью. — Посмотри на меня, — сказал он. — Видишь ли ты в себе мои черты? Видишь ли ты в своей матери что-то от нашего дома? Эймма посмотрела. Внимательно. Она уже умела видеть то, что другие не замечали. — В ней есть что-то, — сказала она медленно. — Не снаружи. Внутри. Она не сдаётся. Даже когда всё против неё. Даже когда она молится и плачет, она не ломается. Это похоже на огонь. — На драконий огонь? — спросил Мейгор. — Не знаю, — ответила Эймма. — Но это огонь. Я чувствую его. Мейгор замолчал. Его призрачное лицо, и без того суровое, стало почти каменным. — Я должен узнать правду, — сказал он наконец. — Я должен присмотреться к ней. К твоей матери. Увидеть, что в ней горит. Если это горит наш огонь — моя кровь, — тогда я, возможно, смогу защитить её. От того, что грядёт. — Что грядёт? — спросила Эймма, и в её голосе прозвучала тревога. — Война, — просто ответил Мейгор. — Я видел такие войны. Я сам начал такую войну. Когда сёстры идут на сестёр, когда братья убивают братьев, когда трон пьёт кровь, а не вино. Твоя мать сегодня встала на путь, с которого нет возврата. Или она победит, или сгорит. Третьего не дано. Он сделал шаг назад, и его силуэт начал таять, как дым над потухшим костром. — Подожди! — крикнула Эймма. — Ты не скажешь Висенье о своих догадках? Мейгор замер на мгновение. Его глаза — тёмные, древние — встретились с её глазами. — Эта карга уже знает, — сказал он. — Она всегда знает. Передай ей: я помню о своём долге. И о своей крови. Он исчез. Не растаял, как другие призраки, а просто перестал быть — будто его и не было. Только холод остался на том месте, где он стоял, и запах железа, который медленно выветривался. Эймма стояла в дверях, оглядывая пустой зал. Свечи догорели почти все — только две ещё мерцали, отбрасывая слабые тени. Паутина над столом качалась от невидимого ветра. — Ты слышала? — мысленно спросила она. — Я всегда слышу, маленькая кровь, — ответил голос Висеньи. — Он был моим сыном. Я любила его, но он был жесток, упрям и слеп. Его желание большего погубило его и его нерождённых детей. Во время своих скитаний он всеми правдами и неправдами пытался получить то, что даётся только с рождением. Мейгор был недостоин нашего огня, однако его усилия окупились и он смог почувствовать искру, что является зачатком дара. Мейгор был недостоин, он был мужчиной, но его целеустремленности завидовала даже я. — И он хочет защитить мать, — сказала Эймма. — Если она его потомок. — Он хочет защитить свою кровь, — поправила Висенья. — Не мать. Не тебя. Свою кровь. Но это лучше, чем ничего. — А если мама и правда несёт в себе кровь Таргариенов, это значит, что ты моя пра-пра? — спросила Эймма. Висенья стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела на девочку долгим, почти нечитаемым взглядом. — Возможно, — ответила она наконец. — Скорее всего, это так и есть. Эймма почувствовала, как внутри шевельнулось что-то тёплое — не огонь, а его предвкушение. — В нашей семье, — продолжала Висенья, и голос её звучал тише обычного, будто она делилась тайной, которую хранила веками, — только я унаследовала магию от нашей бабки. Ни Рейнис, ни, тем более, Эйгон не имели даже искры. Они были сильными воинами, мудрыми правителями, но дара у них не было. Я всегда считала себя одинокой в этом. Последней из тех, кто выжила. Той, кто должная была передать знания своей дочери. — А теперь? — спросила Эймма. — А теперь, — Висенья сделала шаг вперёд, и её призрачное лицо оказалось в полуметре от лица девочки, — оказывается, что первые почти за два столетия Таргариены с дарами уродились от брака Алисенты и Визериса. Ты, Эймма. И Хелейна. — Дети, которых называют полукровками, — тихо сказала Эймма, — имеют магию. В отличие от «настоящих» Таргариенов. Висенья усмехнулась — той усмешкой, которая была похожа на треск старого пергамента. — Да, маленькая кровь. Ирония судьбы, не правда ли? Те, кто кричит о чистоте крови, сами давно утратили то, что делает кровь драконьей. А те, в ком течёт кровь Хайтауэров, Хайтауэров — одной из древнейших семей Вестероса, которые помнили драконов ещё до Завоевания, — те оказались достойнее, чем сам король. А если вспомнить, что из нас с Рейнис только я получила искру, становится ещё интереснее. Ведь именно от Рейнис пошла нынешняя королевская семья. Эймма подумала о матери. О её молитвах, о её страхе, о её гневе, который сегодня прорвался наружу, как пламя из треснувшей печи. — Мама ведь не знает, кто может быть у неё в предках. Не знает о своём даре. — Она не знает, потому что боится, — ответила Висенья. — Она всю жизнь пряталась за молитвами и долгом, за шёпотом септонов и ожиданиями отца. Она никогда не слушала себя. Никогда не смотрела внутрь. А дар, который не кормят, умирает. Но не до конца. Он тлеет, как уголь под пеплом. И иногда — очень редко — вырывается наружу. Как сегодня. — Ты говоришь о её гневе? — спросила Эймма. — Я говорю о её силе, — поправила Висенья. — Твоя мать не просто кричала на короля. Она бросила вызов тому, кто сидит на Железном троне. И не дрогнула. Это не просто храбрость. Это кровь. Наша кровь. Кровь дракона. Эймма опустила взгляд на свои руки — белые, холодные, но уже не такие чужие, как раньше. — Значит, я не одна, — прошептала она. — В моих жилах течёт твоя магия? — Твоя магия, маленькая кровь, — твоя, — сказала Висенья. — Ничья больше. Я лишь не дала дару потухнуть. А разгораться ты будешь сама. Или погаснешь. Но теперь ты знаешь: ты не случайность. Ты — закономерность. Ты — то, ради чего мы все здесь собрались. — Мы? — переспросила Эймма. — Я, — Висенья кивнула на себя. — Мейгор, который сегодня явился тебе. Другие, кто придёт позже. Мы все ждали. Кого-то, кто сможет предотвратить грядущую войну. Того, от чьей крови родится обещанный принц. Эймма почувствовала тяжесть этих слов. Не груз — ответственность. Не страх — решимость. — А Хелейна? — спросила она. — Она видит сны. Тоже имеет дар. — Хелейна — мечтатель, — сказала Висенья. — У неё есть дар, но он иной. Она видит будущее, но не может его изменить. Она чувствует мёртвых краем сознания, но не может с ними говорить. Её сила — в будущем. Твоя — в прошлом и настоящем. Вы дополняете друг друга. — И что теперь? — спросила Эймма. — А теперь, — Висенья подошла к окну и посмотрела на луну, — теперь ты будешь учиться дальше. Но не только у меня. У Мейгора тоже. — Он будет меня учить? — Эймма не скрывала удивления. — Если захочешь, — ответила Висенья. — Но сначала он проследит за твоей матерью. Окончательно убедится, что она — его кровь. А потом вернётся к тебе. Эймма кивнула. Она чувствовала, как внутри неё растёт что-то новое — не страх, не холод, а спокойная, твёрдая уверенность. — Я не подведу, — сказала она. — Ни тебя. Ни его. Ни маму. Висенья обернулась. В её глазах — холодных, древних — мелькнуло что-то, похожее на тепло. — Я знаю, маленькая кровь, — сказала она. — Поэтому я здесь. Эймма кивнула, хотя знала, что Висенья не видит её жеста. Она вышла в коридор, где уже ждали слуги с факелами. — Принцесса, — сказала одна из них, низко кланяясь. — Королева велела проводить вас в покои. — Идём, — ответила Эймма. Она шла по коридору, чувствуя на себе взгляды — живых и мёртвых. Но теперь к ним добавился ещё один — тяжёлый, древний, принадлежавший тому, кто когда-то был королём и убийцей, мужем и вдовцом, сыном, но никогда отцом. Мейгор Таргариен. Её предок. Её возможный прадед. Её новая тень. Эймма не знала, хорошо это или плохо. Но она знала одно: сегодня ночью она будет спать спокойно. Потому что даже самые страшные люди когда-то становятся призраками. А призраки иногда могут быть полезны.