Огонь и пепел

Эймме было скучно. Старая септа нудным голосом рассказывала ей то, что она уже слышала во всех красках от призраков, бывших свидетелями всей этой истории восхождения её рода на престол Вестероса. Каждое слово септы было прилизано, лишено крови и грязи — как будто Завоевание случилось в хрустальном дворце, где все целовались и кланялись. — …и тогда король Эйгон Завоеватель, да будет благословенна его память, проявил великое милосердие к павшим врагам, даровав им жизнь и возможность служить новому королевству… — Враки, — раздался голос из угла. Грубый, насмешливый, он разорвал монотонную речь септы, словно нож — холстину. — Вырезали всех, кто не сдался. А кто сдался — тех заставили ползать на коленях и целовать сапоги драконьих наездников. Эймма не вздрогнула. Она узнала этот голос. Мейгор. Он сидел на подоконнике, свесив ноги, и ухмылялся. Септа, разумеется, его не видела и продолжала бубнить про добродетели первых Таргариенов. — Скукотища, — протянул Мейгор. — И ты это слушаешь, девочка? Я бы на твоём месте заставил эту старую каргу рассказывать, как её предки торговали собственной честью за гроши. — Она не видит тебя, — тихо сказала Эймма, не поворачивая головы. — И не слышит. — А ты видишь и слышишь. Но всё равно молчишь, как рыба, — он спрыгнул с подоконника и вразвалку подошёл к септе, заглянул ей через плечо в книгу. — Семь Священных Символов… Пф. Знаешь, девочка, твоя мать молится этим богам, и они не помогают ей. А ты? Ты веришь в эту чушь? — Я верю в то, что вижу, — ответила Эймма. — Это единственная разумная вера, — кивнул Мейгор. — А что ты видела? — Тебя, Висенью, мёртвых в коридорах. И маленькую чёрную гусеницу на потолке. Мейгор рассмеялся — гулко, пугающе, но септа даже не подняла головы. — Гусеница, значит, — повторил он. — Это хорошо. Гусеницы превращаются в бабочек. Или в пепел. Он сел на край стола, прямо перед септой, и скрестил руки на груди. — Чему она тебя учит сегодня? — История Завоевания, — вздохнула Эймма. — Как Эйгон, Рейнис и Висенья покорили Вестерос. — И что же она рассказывает про моего отца? Что он был образцом добродетели? Что никогда не поднимал руку на пленников? Что делился последним куском хлеба с голодными? — Она говорит, что он был милосердным, — сказала Эймма. Мейгор скривился. — Милосердным, — повторил он с отвращением. — Эйгон сжёг Харена Чёрного заживо. Вместе с его замком и семьёй. Сплавил тысячи мечей побеждённых рыцарей в трон и стал с него править. Вот и милосердие. Септа в это время рассказывала, как Эйгон короновался в Староместе, и все лорды преклонили колени. — Все, кроме одного, — хмыкнул Мейгор. — Но того быстро убедили драконы. Эймма слушала его в пол-уха, а краем глаза следила за септой. Старуха была в своём репертуаре: гладкие фразы и ни капли правды. Но когда Мейгор замолчал, Эймма спросила: — А что ты думаешь о нынешнем короле? О Визерисе? Мейгор оскалился. В его улыбке было что-то хищное. — Что я думаю? Трус. Слабак. Ему бы пасти овец, а не править драконами. Твой отец, Эймма, — жалкое зрелище. Он позволил своей дочери от первого брака водить себя за нос, позволил сильному трахать её прямо в королевском замке, а сам закрыл глаза и сделал вид, что дети сереброволосые. — У них волосы тёмные, — заметила Эймма. — И это, по-твоему, что-то меняет? — Мейгор покачал головой. — Да весь Вестерос знает. Но молчит, потому что боятся драконов. А драконы — это Рейнира? Рейнира, которая не может отличить морского конька от сильного? Не смеши. Он встал и начал расхаживать по комнате, не обращая внимания на септу, которая как раз перешла к истории правления Эйниса, сына Эйгона. — Эйнис был таким же тюфяком, как твой отец, — бросил Мейгор. — Попытался сделать всех счастливыми и в итоге не сделал счастливым никого. Я пришёл после него. Я навёл порядок. Железом и кровью. Меня называли жестоким. Но никто не смел мне перечить. Никто не плодил бастардов у меня под носом и не смел называть их наследниками. Эймма смотрела на него — его лицо, искажённое яростью и горечью. — А знаешь, что самое смешное? — он остановился напротив неё. — Я был прав. Всё, что я делал, было ради того, чтобы наш род не сгнил изнутри. Но они снова выбрали мягкотелость. И что теперь? Трон шатается, король гниёт заживо, наследница распутничает, а страна стоит на пороге войны. — Ты так уверено это говоришь, — спросила Эймма. — Потому что я вижу, — коротко ответил Мейгор. — Даже мёртвый, я вижу, как живые идут к своей гибели. И ничего не могу сделать, потому что меня не слушают. Мёртвых не слушают. — Я слушаю, — тихо сказала Эймма. Мейгор посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Ты слушаешь, — повторил он. — И, может быть, ты — единственная, кто не повторит их ошибок. Но тебе придётся быть сильной. Сильнее, чем мать. Сильнее, чем Висенья. Сильнее, чем я. Он хотел добавить что-то ещё, но дверь распахнулась. В комнату вбежал слуга — молодой парень, бледный, с выпученными глазами. Септа осеклась. — Ваша светлость, — выдохнул он, обращаясь к Эймме, будто она — самая важная здесь, хотя Эймма была всего лишь ребёнком. — Принцесса Рейнира… начались роды. Неделями раньше срока. Король велел всем молиться. Мейгор замер. Его лицо стало каменным. — Раньше срока, — прошептал он. — Значит, всё-таки она. Септа засуетилась, захлопнула книгу, начала бормотать молитвы. Слуга выбежал. Эймма осталась сидеть за столом, глядя на пустоту. — Ты знал? — спросила она Мейгора. — Чувствовал, — ответил он. — Сегодня утром. Как запах крови. Такое бывает, когда в родах кто-то не должен выжить. — Ты говоришь о Рейнире? — О ребёнке, — поправил Мейгор. — Рейнира выживет. У неё крепкое тело. Дракон. А вот дитя… может, и нет. Или будет слишком слабым. Или слишком странным. Такое уже было в моё время. Эймма встала из-за стола. — Я пойду к матери, — сказала она. — Иди, — кивнул Мейгор. — Твоя мать сейчас будет в ярости и в страхе одновременно. Ведь она знает: если дитя умрёт, король обвинит её в своих кошмарах. Эймма не стала спрашивать, откуда он это знает. Она выбежала из комнаты, оставив Мейгора одного. Он посмотрел ей вслед, покачал головой и прошептал: — Слабые рождают слабых. Но иногда из слабых вырастают те, кто сжигает всё дотла. Он растаял, оставив после себя запах железа и палёного камня. А в замке уже началась суета. Рейнира кричала в своих покоях, король метался у дверей, Алисента молилась в септе, а Эймма шла по коридору, чувствуя, как мёртвые зашевелились — будто чуяли, что скоро кто-то присоединится к ним. Или, наоборот, кто-то их покинет.

***

Эймма нашла мать в малой септе замка. Алисента стояла на коленях перед алтарём Матери, её губы беззвучно шевелились, пальцы перебирали чётки — чёрные, с серебряной звездой. Свечи горели ровно, но их свет казался каким-то больным, жёлто-зелёным, как лихорадка. — Мама, — тихо позвала Эймма, останавливаясь у входа. Алисента не обернулась. Только плечи её напряглись. — Не сейчас, Эймма, — голос матери был глухим, чужим. — Я молюсь. За Рейниру. За дитя. За то, чтобы Семеро проявили милосердие. — Ты не обязана молиться за неё, — сказала Эймма, делая шаг вперёд. — Ты не любишь её. — Любовь здесь ни при чём, — Алисента поцеловала алтарь и медленно поднялась с колен. Колени её дрожали — то ли от долгого стояния, то ли от чего-то другого. — Я королева. Я обязана молиться за всех, кто носит фамилию Таргариен. Даже за тех, кто меня презирает. — Презирает? — Эймма приблизилась. — Или завидует? Алисента наконец повернулась к дочери. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но они не портили его — наоборот, делали старше, мудрее, почти пророческим. В руках она всё ещё сжимала чётки. — Ты слишком внимательна для своих лет, — сказала она. — Это пугает. — В замке не выжить без внимательности, — ответила Эймма. — И без осторожности. Алисента покачала головой и прошла к скамье, села, жестом приглашая Эймму присоединиться. — Рейнира рожает уже несколько часов, — сказала она, глядя на алтарь. — Ребёнок идёт ногами вперёд. Мейстеры говорят, что это может стоить матери жизни. — Но я слышала, что Рейнира выживет, — заметила Эймма, садясь рядом. — Они все говорят это, потому что так нужно, — Алисента усмехнулась горько. — Но я не знаю, выживет ли она. И, если честно, иногда я не знаю, хочу ли я, чтобы она выжила. Эймма положила свою холодную руку на мамину — горячую, сжимающую чётки. — Если она умрёт, король останется один, — тихо сказала она. — И ты станешь его единственной опорой. Или король… — Или он будет винить меня до конца своих дней, — закончила Алисента. — Ты права, Эймма. Как всегда права. Слишком права для ребёнка. — Я не ребёнок, — сказала Эймма. — Я — принцесса дома Таргариенов. И я умею слушать и запоминать. Алисента посмотрела на неё долгим, пронзительным взглядом. — Ты говоришь о чём-то, чего я не знаю? — спросила она осторожно. — Я говорю о том, что ты всегда была рядом, когда я болела, — ответила Эймма, уклоняясь от прямого ответа. — И что я вижу, как тебе тяжело. Я не хочу, чтобы ты сломалась. — Я не сломаюсь, — тихо сказала Алисента. — У меня нет права. — Ты боишься? — спросила Эймма. — За тебя, за Хелейну, за Эйгона, за Дейрона — выдохнула Алисента. — За всех вас. Мир жесток, Эймма. Я хочу, чтобы вы были сильными. Сильнее меня. — Мы будем, — пообещала Эймма. — А ты будь рядом. Просто будь рядом. Алисента обняла её — крепко, почти отчаянно. Сколько они так просидели, Эймма не знает, знает только, что всё закончилось с неслышным криком, что донёсся откуда-то из глубин замка — не Рейниры, а какой-то другой, высокий, детский. Алисента вздрогнула. — Дитя родилось, — сказала Эймма. — Я слышу. Это девочка. Алисента посмотрела на неё с удивлением. — Откуда ты знаешь? — Голос тонкий, — спокойно ответила Эймма. — У мальчиков крики грубее. Я слышала, когда рождался Дейрон. Алисента поцеловала каждый зубец звезды, быстро-быстро. — Семеро, спасите их, — прошептала она. — Семеро помогут тем, кто помогает себе, — сказала Эймма, вставая. — А мы сейчас можем только ждать. Алисента взяла дочь за руку крепко, почти больно. — Не оставляй меня, — попросила она. — Никогда. Даже когда я буду казаться слабой или злой. — Никогда, — пообещала Эймма. — Ты моя мать. А я — твоя дочь. Мы — семья. Даже когда мы спорим, мы — одна семья. В дверях появился слуга — запыхавшийся, бледный. — Ваше величество, — выдохнул он, обращаясь к Алисенте. — Принцесса Рейнира родила девочку. Девочка очень слаба, мейстеры борются за её жизнь. Принцесса Рейнира в сознании, но тоже едва дышит. Король просит всех собраться в покоях кронпринцессы. Алисента выпрямилась, отпустила руку дочери и поправила платье. — Идём, — сказала она. — Пора показать им, что королева не прячется в момент опасности. Эймма пошла следом. На пороге она обернулась на алтарь Матери. Показалось ей, или свечи действительно горели странным зелёным светом? Но она не стала спрашивать об этом вслух. — Мама, — позвала она, когда они вышли в коридор. — Да? — Что бы ни случилось, помни: ты сильнее, чем думаешь. Алисента взглянула на неё с нежностью и тревогой, но ничего не сказала. Только сжала руку дочери крепче и повела её сквозь толпу слуг и стражников, в покои Рейниры, чтобы узнать судьбу новорождённой принцессы. Эймма шла молча, чувствуя, как Мейгор — невидимый, но присутствующий — шагает позади неё, тяжело и неумолимо. — Правильно сделала, что не рассказала, — прошептал он. — Ей не нужна правда. Ей нужна вера в то, что она всё делает правильно. — Я знаю, — мысленно ответила Эймма. — Но когда-нибудь… когда-нибудь она должна будет узнать. — Когда-нибудь — не сегодня, — ответил Мейгор. — А сегодня — будь просто её дочерью. Молчи. Эймма замолчала. И они вошли в покои, где уже горели десятки свечей, а в воздухе пахло страхом и надеждой.

***

Они хоронили её на третий день в Королевской Гавани, на старом пепелище рядом с Драконьей ямой. Небо было серым, низким, будто оплакивало вместе с ними. Ветер нёс пепел и запах моря. Собрались только Таргариены. Король приказал: никаких посторонних. Ни лордов, ни леди, ни слуг, кроме нянек, нёсших Дейрона и Джейса с Люком — только кровь. Рейнира шла сама, но каждый шаг давался ей с трудом. Она опиралась на руку мужа Лейнора, но шла — не в носилках, как просили мейстеры. Её лицо было белым, как мел, глаза ввалились, но она держалась прямо, стиснув зубы. На руках она держала маленький свёрток — свою дочь, которую так и не успели назвать. Визерис опирался на трость и на руку Алисенты. Королева была бледна и молчалива, но держалась с достоинством. Эйгон, Хелейна, Эймма и няньки с другими детьми стояли чуть поодаль, на почтительном расстоянии. Эйгон уже не зевал. Сегодня он вёл себя почти как взрослый — может быть, потому, что он только расстался со своим драконом. Солнечный Огонь, его золотистый дракон, остался в яме, но сам принц ещё хранил запах жара и серы. Он посматривал на сестёр со странным выражением. Он словно боялся, но пытался скрыть это за маской превосходства. Хелейна смотрела в небо, на редкие облака, и что-то шептала. Эймма смотрела на драконов. Сиракс лежала на утёсе, возвышающемся над пепелищем, как живая гора. Золотисто-жёлтая чешуя мерцала даже в пасмурном свете. Кожистые крылья были сложены вдоль тела, но хвост время от времени медленно бил по камню — то ли от нетерпения, то ли от печали. Глаза дракона — огромные, с вертикальными зрачками — следили за маленькой процессией. Иногда она выдыхала тонкую струйку дыма, и воздух вокруг неё дрожал. Рядом с ней, чуть ниже по склону, пристроился Морской Дым. Он был меньше Сиракс и тоньше, с чешуёй цвета серебристо-серого тумана, который стелется над водой на рассвете. Его крылья напоминали лёгкие, почти прозрачные паруса, а глаза смотрели с той спокойной, ленивой отстранённостью, какая бывает у старых моряков. Он не бил хвостом — лишь иногда поворачивал голову к Сиракс, и тогда казалось, что драконы переговариваются без звука. В выдохах Морского Дыма не было дыма — только влажный, солёный пар, как после утренней волны. Он принадлежал Лейнору, мужу Рейниры, и сегодня, как и его наездник, молчал и ждал. Эймма смотрела на них обоих. Живые драконы. Горячие, пахнущие серой и солью. Они были такими разными — как и люди, которым служили. — Красивые, правда? — раздался шёпот Висеньи. Она стояла за левым плечом Эйммы, почти касаясь её плеча своей прозрачной рукой. — Живые. Опасные. Не подходи близко. — Я и не собиралась, — мысленно ответила Эймма. — А ты могла бы, — усмехнулась Висенья. — Драконы чувствуют своих наездников, но чужих могут спалить. Сиракс — верная. Но сегодня она сделает то, что должна. и Морской Дым тоже не станет тебя трогать, — прошептала Висенья. — Он чувствует кровь Лейнора, а Лейнор сегодня не хочет боли. — А когда он хочет? — мысленно спросила Эймма. — Когда придёт время, — усмехнулась Висенья. — Драконы не глупее людей. Они ждут. Эймма перевела взгляд на Лейнора. Он стоял рядом с Рейнирой, поддерживая её за локоть, но его лицо было пустым, как у человека, который давно смирился с тем, чего не изменить. Рейнира вышла вперёд. Остановилась на краю поляны, где камни были выжжены огнём старых погребальных костров. Она подняла голову к дракону. — Сиракс! — крикнула она, и голос её, слабый от болезни, всё же прозвучал. — Дракарис! Сиракс замерла на мгновение, будто спрашивая: уверена ли? Потом раскрыла пасть. Пламя ударило вниз — золотое, жидкое, невыносимо яркое. Рейнира отступила на шаг, опустив тело дочери на камни, и огонь накрыл его. Запахло горелой плотью и сладким дымом. Никто не кричал. Даже маленькие дети молчали. Когда Сиракс закрыла пасть, на камнях остался только пепел. Ровный, серый, как облака над ними. Визерис что-то пробормотал. Алисента отвернулась. Рейнира смотрела на пепел, и слёзы катились по её бледным щекам. — Прощай, — прошептала она. — Прощай, моя девочка. Эйгон вдруг повернулся к сёстрам. В его глазах разные эмоции боролись друг с другом, прячась за столь привычное высокомерие, но и оно было каким-то… мягким. — Ну что, — сказал он, негромко, чтобы не слышали взрослые. — Хоть у вас нет драконов, вы не плачете. Это хорошо. А то я думал, вы распустите нюни. — Мы не плачем, когда надо быть сильными, — ответила Эймма. — Вижу, — кивнул Эйгон. — Солнечный Огонь уже большой. Я на нём летал по Королевской Гавани. А вы? — он посмотрел на Хелейну, на её пустые руки. — Вам бы яйца или взрослых драконов, как всем нормальным Таргариенам. Или вы у нас особенные? — Когда звезда упадёт — сон явится в пламени, — тихо сказала Хелейна. — А ты, Эймма? — спросил Эйгон. — Нет, — ответила та. — У нас будет дракон. Когда-нибудь. — Хорошо, — Эйгон кивнул, и это было почти примирение. — Если что — я защищу. У меня есть дракон. Он отошёл, оставив сестёр стоять рядом. Висенья наблюдала из тени. — Он вырос, — сказала она. — Твой брат. Раньше он смеялся, а теперь увидел смерть. Маленький дракон — он тоже дракон. Он боится за вас. — Я вижу, — ответила Эймма. Из-за скалы выступил Мейгор. Он посмотрел на пепелище, на Рейниру, которая всё ещё стояла на коленях, на Эйгона, который гордо шёл к матери. — Эйгон прав в одном, — сказал он. — У вас нет драконов. Но у вас есть дар. А драконы — это просто звери. Даже живые. Даже могущественные. Дар — это огонь, который не гаснет, который с вами до конца. — А если я захочу дракона? — спросила Эймма. — Тогда ты получишь его, — ответил Мейгор. — Но не сейчас. Сначала ты должна стать сильнее. Сильнее всех. Он растворился, оставив запах железа и пепла. Эймма взяла Хелейну за руку. — Идём, — сказала она. — Здесь больше нечего делать. — Ты чувствуешь это? Горе, что связывает несколько ниточек вместе, чтобы потом грубо покромсать на разные кусочки? — спросила Хелейна. — Нет, — ответила Эймма. — Но я верю, что, каким бы это горе ни было, мы с тобой будем всегда вместе. — Давай ещё постоим, Эймма. Когда мы ещё увидим, как столь рано улетают бабочки в небеса? И они остались стоять, смотря на свою семью, что решила на время забыть о своих разногласиях. Ветер нёс пепел и запах моря.