Огонь и пепел

— …И вот тогда‑то эта пентошийская сука поняла, кто стоял перед ней! Ты бы видела, как она задрожала и упала на колени, умоляя, лишь бы её пустая голова осталась на плечах! А‑ха‑ха‑ха! Громогласный смех Мейгора раздавался на всю богорощу, отражаясь от древних стволов и пугая ворон. Эймма могла только поблагодарить Семерых, что он давно мёртв — иначе его истории слышал бы кто-то ещё, кроме неё. Ветви старого дуба вздрогнули, будто тоже испугались. Солнце пробивалось сквозь листву рваными золотыми лоскутами, падая на траву, где сидела Эймма, прислонившись к стволу. Рядом, на корточках, расположился Мейгор — призрачный, но такой же огромный и грузный, как при жизни. Он размахивал руками, изображая поверженную пентошийку, и его тень не падала на землю. — Однако дерзость погубила её — в ту ночь её нашли с кинжалом Тианны в сердце. Алиса после этого сразу заинтересовалась Тианной, а потом привела в нашу постель. Эймма сорвала травинку и принялась вертеть в пальцах, не поднимая глаз. — То есть, тебя не смутило, что Тианна Пентошийская убила свою сестру, с которой выросла, лишь бы попасть в твою постель? — спросила она спокойно, почти лениво. — Ты не подумал, что женщина, способная на такое ради постели, способна и на большее? Неудивительно, что она посмела убивать твоих детей, жён и всё ещё оставаться рядом с тобой. Мейгор, который сиял от гордости, вдруг сдулся, как рыба, выброшенная на берег. Его лицо, и без того грубое, вытянулось. Он уставился на Эймму с недоверием, будто та сказала, что драконы не умеют летать. — Я был ослеплён желанием владеть магией, — сплюнул он с досадой. — Тианна была колдуньей, её дети должны были привнести в нашу кровь засыпающую магию. Эту искру, что не даётся мужчинам. Я думал, что через неё я наконец получу то, что от рождения принадлежит только бабам. — А она наоборот — вас ослабляла. Вытягивала силы, как пиявка. Эймме стало весело. Следить за раздражённым Мейгором, за тем, как его гигантская призрачная фигура мечется по поляне, сжимая кулаки, доставляло ей особенное удовольствие. Она улыбнулась — не той тонкой, вежливой улыбкой, которую носила при дворе, а открытой, почти злой. — Знаешь, я могла бы ею восхищаться, — сказала она, — если бы она делала это с другим домом. Но всё равно, обводить вокруг пальца целое королевство — достойно уважения. Особенно когда король, что сидит на Железном троне, не замечает, как его водят за нос целых шесть лет. Ты не злился, пока она не покусилась на тебя самого. Так ведь? — Ты забываешься, девчонка, — рыкнул Мейгор, но без прежней силы. — А что такого я сказала? — Эймма приподняла бровь. — Правду. Всего лишь жестокую правду. Твоя ненависть родилась только тогда, когда она попыталась отравить тебя самого. А до того ты даже не пытался найти причину смертей своих детей, скинув всё на Тианну. Потому что надеялся на магию. Выходит, ты не лучше тех глупцов, над которыми смеёшься. Мейгор замер. Его призрачные глаза сузились, и в них полыхнуло что‑то опасное. Но Эймма не отвела взгляда. Она научилась не бояться живых — мёртвых тем более. — Девочка, — прорычал он, шагнув к ней, — ты серьёзно хочешь сказать, что мне было плевать на своих детей только потому, что верил своей жене? Когда я узнал, что эта тварь моих сыновей со света сжила, я забыл, что она пыталась убить меня! И ты говоришь, что я глупец? Ты восхищаешься убийцей наших детей! — Убийцей — нет, — поправила Эймма, чуть откинувшись на ствол, не меняя позы. — А вот как женщиной — да. Она сыграла свою партию почти безупречно. Почти — потому что в конце её ждал ты с кинжалом в сердце. Но до этого она целых шесть лет держала в страхе весь королевский двор, и даже Висенья не смогла понять, в чём дело. Она замолчала, задумчиво покусывая травинку. — Хотя, если бы Висенья прожила ещё несколько лет, то всё бы поняла, я уверена. Но в таком случае Тианна очень везучая, была. Или не везучая — просто умела прятать концы в воду, пока концы сами не поплыли. Мейгор вдруг замер. Потом его лицо исказила гримаса — а потом он расхохотался. Гулко, раскатисто, так, что если бы он был жив, распугал бы всех птиц в округе. Вороны и так уже улетели, но теперь даже кузнечики замолчали. — Ах ты, маленькая ядовитая гадюка! — проревел он сквозь смех. — В кого ты такая уродилась? В Висенью? В мать? Или в самого чёрта? — Во всех понемногу, — спокойно ответила Эймма, выплёвывая травинку. — А теперь расскажи мне лучше про ту пентошийскую магию. Что именно она делала? Как она убивала? Не просто же ядом. Мейгор сел на траву, отряхнув колени — привычка, оставшаяся с жизни, хоть призрачные штаны всё равно не знали грязи. — Змея была. Настоящая. Знала травы, коренья, какие‑то заклинания бормотала по ночам. Я думал, это поможет. А она… — он махнул рукой. — Короче, я мало что знаю про её магию. Мне всегда был важен результат, а уж как она его добилась — плевать было. Своей верой в свою непобедимость, я и проиграл в её игре. Эймма кивнула. Солнце поднялось выше, и золотые лучи легли на её бледное лицо, делая его почти прозрачным. — Ты проиграл, потому что хотел обладать тем, что даётся не через постель, — сказала она тихо. — Дар — это не награда, Мейгор. Ты сам это понял. Просто слишком поздно. Мейгор ничего не ответил. Он смотрел на неё долгим, почти спокойным взглядом — впервые без насмешки. — Ты… Однако его прервал далёкий окрик. — Эймма! Ты здесь?! Эймма вздрогнула и посмотрела в сторону входа в богорощу. Солнечный свет выхватывал из зелени три фигуры: впереди, размахивая руками, бежал Эйгон — его серебряные волосы развевались, а лицо сияло той особенной, озорной радостью, которая всегда предвещала неприятности. За ним, держа за руку маленького, ещё нетвёрдо стоящего на ногах Дейрона, шла Хелейна. Она не бежала — ступала плавно, будто плыла над землёй, и её вышитая котомка покачивалась в такт шагам. — Твой несносный брат опять что-то задумал, — тихо хмыкнул Мейгор и встал, показывая, что их разговор закончен. Призрачная фигура выпрямилась, став ещё выше, и на мгновение заслонила солнце. — Иди к ним, иначе мальчишка потеряет и так маленькое терпение. — Кто бы говорил, — пробормотала Эймма, с опаской подходя к братьям и сестре. Она вышла из тени дубов, щурясь на свету. Солнце, пробивавшееся сквозь листву, рассыпалось по её лицу золотыми монетками. Дейрон, увидев сестру, радостно залепетал, замахал пухлыми ручками, и его глаза засияли, будто он обнаружил самый драгоценный клад. — Ну наконец-то! — Эйгон подскочил первым, едва не наступив на подол её платья. Его серебряные волосы растрепались после бега, лицо раскраснелось, но улыбка была широкая и искренняя. — Мы тебя по всему замку ищем! Мать сказала, что ты ушла гулять, а сама даже не знает куда. — И я гуляла, — ответила Эймма, отряхивая юбку от налипших травинок. — Что случилось? Хелейна подошла ближе, и Дейрон, извертевшись, тут же потянулся к Эймме, узнавая любимую сестру. Хелейна мягко удержала его за плечи — не дала вырваться раньше времени. Эйгон просиял, выпрямился и заговорил быстро, сбивчиво, но с огромным энтузиазмом: — Вчера вечером я случайно услышал разговор хранителей драконов. Оказывается, у Пламенной Мечты вылупился новый дракончик! — Он перевёл дух, будто сам не верил своей удаче. Глаза его горели.— Я подумал: это же отличный повод сводить вас всех в Драконью яму! Вы же там ещё не бывали, а настоящие Таргариены должны знать драконов. И вообще, чем раньше вы начнёте знакомиться с ними, тем скорее обзаведётесь своими. Хелейна рядом только кивнула и мягко добавила: — Дедушка спросил разрешения у отца, и тот согласился. Сказал, что давно хотел отвести нас в яму, да всё времени не было. На это Эймма только горько усмехнулась. Тонко, почти незаметно — уголком губ. Отец наверняка забыл, что у него кроме Рейниры были ещё дети, и ответил так, лишь бы от него отстал Отто Хайтауэр, что своими амбициями на трон надоел даже призракам. Впрочем, она не стала говорить этого вслух. Зачем портить редкий момент, когда старший брат сам предложил что-то хорошее? — Ну, раз нам великодушно разрешили, то почему бы и не пойти. — Эймма пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем на душе. — Хуже всё равно не будет. Дейрон, наконец вырвавшись из рук Хелейны, подбежал к Эймме и обхватил её ноги. Так крепко, будто она могла исчезнуть. Та потрепала его по серебряной макушке, где волосы вились непослушными кудряшками. — Идём, идём, маленький. — Голос её потеплел. — Посмотрим на твоего будущего дракона. Они направились к выходу из богорощи. Солнце припекало, птицы запели громче, словно тоже радовались предстоящему приключению. Эймма взяла Дейрона за руку, Хелейна пристроилась рядом, её тень скользила по траве. А Эйгон, как всегда, вырвался вперёд и что-то кричал кучеру, взметая пыль с дорожек. Карета ждала у ворот — большая, крытая, с мягкими подушками внутри. Её деревянные стенки были украшены резными драконами, герб дома Таргариенов сиял золотом на дверце. Четверо гнедых коней нетерпеливо били копытами, раздувая ноздри. Возчик низко поклонился — его седые усы шевельнулись в уважительной улыбке. — В Драконью яму, — скомандовал Эйгон, вскочив внутрь одним лёгким движением. Все расселись: Эймма с Дейроном на руках, Хелейна напротив — она сразу достала из котомки вышивку и принялась за красную стрекозу с рогами на голове, — а Эйгон прилип к окну, то и дело высовывая голову наружу. Колёса застучали по брусчатке. Карета мягко покачивалась, и этот ритм убаюкивал. За окном потянулся сначала богатый квартал с высокими домами и лавками купцов, где жирные торговцы раскланивались перед королевскими детьми; потом пошли более бедные улочки, а затем и вовсе окраины с их запахами печёного лука и угля. Дейрон, утомлённый утренними играми, быстро задремал на коленях у Эйммы, доверчиво прижавшись щекой к её груди. Тёплый комочек. Хелейна вышивала молча, игла мелькала в её пальцах. На вышивке расцветала красная стрекоза с закрученными рогами — странная, почти нездешняя, но от того ещё более прекрасная. Эйгон, оторвавшись от окна, оглядел сестёр и важно сказал: — Главное — не бегать и не кричать. Хранители говорили, что драконы не любят шума. И ещё — не смотреть им прямо в глаза, если они не привыкли к тебе. И ни в коем случае не делать резких движений. — А ты сам это правило соблюдаешь? — съязвила Эймма, понимая, что брат перечисляет чужие наставления, а не свой опыт. — Я уже наездник, — с достоинством ответил Эйгон, задирая подбородок. — Мне можно. — Тебе можно только воображать себя великим драконьим властелином, пока Солнечный Огонь не скинул тебя в первую же грязь. — Не скинет! — обиженно надулся Эйгон. — Он меня слушается. Хелейна подняла глаза от вышивки. — Он тебя терпит, — сказала она спокойно. — Пока. Драконы выбирают, кто их достоин. Вот и докажи. Эйгон хотел возразить, но карета замедлила ход, и возчик объявил, что они прибыли. Вдали долго маячили серые, обветренные купола Драконьей ямы — массивные, древние, похожие на застывших зверей, что прилегли отдохнуть. Теперь они надвигались, заполняя собой всё небо. Эймма разбудила Дейрона. Тот протёр глаза кулачком, улыбнулся — ещё сонный, но уже любопытный — и снова прижался к сестре в предвкушении. — Выходим, — сказал Эйгон, первым спрыгнув на землю и тут же приняв важный вид. Солнце стояло высоко. Тяжёлые, окованные железом двери ямы уже открывали — створки расходились медленно, с глубоким скрежетом, выпуская наружу жаркий полумрак, пахнущий серой, древней золой и чем-то ещё живым, большим, дышащим. Эймма взяла Хелейну за свободную руку. Дейрон устроился у неё на плече, вцепившись пухлыми пальчиками в ворот платья. Эйгон шагнул первым в темноту, но на полпути замедлился и оглянулся — проверяя, идут ли сёстры. Они шагнули вместе. Первое, что ощутила Эймма, — это зной. Не просто жаркий воздух, а плотное, почти осязаемое тепло, которое обволакивало кожу, проникало под одежду, заставляло щипать глаза. Вторым был звук: низкое, грудное рокотание, похожее на дыхание великана. Оно шло отовсюду — из стен, из пола, из темноты, где затаились тени. Потом она увидела его. Дракона. Огромные глаза, отсвечивающих золотом и янтарём, смотрели на них из глубины. — Хуже ведь не будет, Эйгон, что мы пришли все вместе? — тихо спросила Эймма, сжимая руку Хелейны. — Не волнуйся, — ответил брат, и его голос прозвучал увереннее, чем он, вероятно, себя чувствовал. — Никто не посмеет напасть на нас здесь.

***

Хуже было. Всё начиналось довольно мило и безобидно. Из полумрака выступили двое хранителей — высокие, жилистые мужчины в кожаных плащах, с короткими бородами и глазами, привыкшими к жару и дыму. Они поклонились детям, но без излишнего подобострастия: с тем особым, спокойным достоинством людей, которые день за днём ходят между спящими драконами и считают это обычной работой. — Приветствую вас, принцы и принцессы, — сказал старший, с сединой на висках. — Хранители драконов к вашим услугам. Вы желаете осмотреть яму? — Сначала к Солнечному Огню! — выпалил Эйгон, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. — Мой дракон. Я хочу показать его сёстрам и брату. — Как пожелаете, — кивнул хранитель. Они двинулись вглубь. Длинный коридор с каменными сводами расширялся, и с каждым шагом воздух становился плотнее, тяжелее, пропитанный запахом сухой травы, серы и древней золы. Где-то высоко, под потолком, невидимые глазу, шипели масляные лампы, отбрасывая красноватые блики на неровные стены. — Осторожнее под ногами, — предупредил второй хранитель, указывая на выбоины в полу. — Камни здесь старые, не все ровные. Дейрон, сидя на руках у Эйммы, вертел головой, но молчал — то ли испуганный темнотой, то ли наоборот, очарованный. Хелейна ступала бесшумно, как кошка, и только её вышитая котомка слегка покачивалась. Они вышли в просторный зал, и Эйгон радостно выдохнул: — Вот он! Солнечный Огонь лежал на возвышении у дальней стены — золотисто-жёлтый, с чешуёй, мерцающей даже в тусклом свете. Он был не так велик, как взрослые драконы, и явно ещё не достиг своего полного размера, но в нём уже угадывалась мощь. Крылья, сложенные вдоль тела, поблёскивали, как листья, омытые дождём. Глаза — яркие, янтарные — с ленивым любопытством следили за вошедшими. Эйгон шагнул вперёд, протянув руку. Дракон выдохнул облачко тёплого, влажного воздуха, но не шелохнулся. Мальчик коснулся его морды — кончиками пальцев, почти благоговейно — и обернулся к сёстрам с такой гордостью, будто только что завоевал королевство. — Видите? Он меня слушается. — Он только проснулся, — заметила Хелейна, но без насмешки. — Посмотрим, как ты запоёшь, когда он вырастет, — добавила Эймма, но тоже мягко. Хранитель с сединой кашлянул в кулак. — Если ваши высочества желают, мы можем показать вам остальных драконов. И яйца. У нас недавно вылупился один… особенный. — Ведите, — сказала Эймма, чувствуя, как внутри шевелится любопытство. Они пошли дальше. Миновали несколько залов, где в нишах лежали драконы разных возрастов: бронзовый, зелёный, голубой — одни дремали, другие провожали детей задумчивыми взглядами. Наконец хранители остановились у небольшой, отдельной комнаты, откуда доносилось тонкое, едва слышное попискивание. — Здесь, — сказал хранитель тихо, прикладывая палец к губам. — Он ещё совсем маленький. Не пугайте его. Дверь отворилась. Внутри, на груде тёплого песка, свернувшись калачиком, лежал дракончик. Размером с небольшую собаку, с чешуёй кобальтового оттенка, которая переливалась как чистая медь, когда он двигался. Глаза его ещё не открылись, но он тянул мордочку вверх, словно искал кого-то. — Пламенная Мечта принесла её в последней кладке, — пояснил хранитель. — Необычный окрас. Мы надеемся, что она вырастет в красивого и сильного зверя. Дейрон вдруг ожил, заёрзал на руках у Эйммы и протянул ручонку к дракончику. Тот, будто почувствовав, повернул голову и тонко, требовательно запищал. — Осторожно! — воскликнул хранитель, но Эймма покачала головой. — Пусть. Это его дракон. Я чувствую. Она опустилась на корточки, и Дейрон, выпутавшись из её рук, сел на песок. Дракончик затих, потом медленно, неуверенно, подполз к мальчику и ткнулся носом ему в ладонь. Дейрон издал радостный, звонкий смех. — Ма! — крикнул он, и это прозвучало как приветствие. Эйгон присвистнул. Хелейна прижала руки к груди, и даже её лицо, обычно спокойное, озарилось улыбкой. — Вот это да, — выдохнул Эйгон. — Прямо выбрал его. — Драконы сами выбирают, — тихо сказала Эймма, глядя, как Дейрон гладит чешуйчатую головку. — Не мы их. В тусклом свете ламп, среди запаха серы и древней золы, маленький принц и маленький дракон сидели друг напротив друга, и это выглядело так правильно, будто так было всегда. Хранители переглянулись, но ничего не сказали. А Хелейна достала из котомки новый отрез ткани и, пока дракончик пищал от удовольствия, принялась набрасывать его очертания углём. — Для вышивки, — пояснила она. — На память. — Мы ещё придём, — пообещал Эйгон, и в его голосе впервые не было бравады, только тихая решимость. — Придём, — согласилась Эймма. Однако эта мирная тишина была разрушена одним ехидным смешком, прозвучавшим за их спинами. Он возник будто из самой темноты — низкий, скользкий, как змеиный шелест. Эймма вздрогнула и резко повернулась. Сначала она наткнулась взглядом на ухмылку. Дерзкую, насмешливую, растянувшую тонкие губы в кривой усмешке, которая не предвещала ничего доброго. Потом — на серебряные волосы, собранные в низкий хвост, такие же, как у них, но пахнущие гарью и дорожной пылью. Потом — на фиолетовые глаза, холодные, как зимнее море, в которых плясали отблески масляных ламп. Деймон. Он стоял, прислонившись плечом к каменному выступу, скрестив руки на груди, и смотрел на них с той ленивой, хищной грацией, которая делала его похожим на сытого кота, играющего с мышью. В дорожном плаще, запачканном пеплом, с мечом на поясе — он выглядел так, будто сошёл с поля битвы прямо сюда, в самое сердце драконьего царства. За спиной Эйммы послышался гневливый, тонкий рык. Маленький дракончик, которого Дейрон гладил всего мгновение назад, взъерошил ещё мягкую, неокрепшую чешую и раскрыл пасть, выпустив струйку дыма. Он почуял чужого. Опасного. — Какую милую картину я наблюдаю, — произнёс Деймон. Голос его был низким, с лёгкой хрипотцой, и каждое слово сочилось ядом. — Даже плакать хочется. Он отлепился от стены и сделал шаг вперёд — не спеша, с той ленивой грацией, от которой кровь стынет в жилах. Дракончик зарычал громче, инстинктивно прячась за спину Дейрона. Малыш, ничего не понимая, захлопал глазами и потянул ручку к дяде, но Эймма перехватила её на полпути. — Не ожидал, — продолжил Деймон, обводя их всех насмешливым взглядом, — что мои милые племяннички окажутся в настоящей обители Таргариенов. Думал, вы предпочитаете прятаться под юбками матери и молиться в септах. — А мы думали, вы всё ещё в пути, дядя, — ответила Эймма, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Подальше от семьи. Деймон усмехнулся — холодно, без тени тепла. — Смотрю, вы уже знакомитесь с драконами. И даже мелкий успел обзавестись своим. Он кивнул в сторону дракончика, который теперь отчаянно шипел, не решаясь, однако, напасть. — Неплохо. Для полукровок. Эйгон шагнул вперёд, заслоняя сестёр. — Мы такие же Таргариены, как и вы, дядя. — О, неужели? — Деймон приподнял бровь. — Твоя мать — андалка, твой отец — король, который сам отдал бразды правления крысе. А ты… ты пока даже на драконе не летаешь. Так что не спеши. — В последний раз, когда вы были здесь, дядя, — Эймма видела, как злость на дядю поднимается внутри Эйгона, заливая щёки красным, — мне было только пять лет. Сейчас же мне уже восемь, и я давно летаю на Солнечном Огне. Если бы вы чаще бывали в столице, мне даже не пришлось бы вам этого говорить. Деймон замер. Его лицо, ещё секунду назад насмешливое, вдруг стало непроницаемым, как каменная маска. Потом — медленно, очень медленно — уголки его губ поползли вверх, но это была не улыбка. Оскал. Хищный, холодный, обещающий. — Летаешь, значит, — протянул он, делая шаг к Эйгону. — И как высоко? До облаков? Или до первой грязной лужи? — Достаточно, — ответил Эйгон, но голос его дрогнул, и Эймма почувствовала, как брат напрягся, хотя и не отступил. — Достаточно, — передразнил Деймон. — Слова труса, который не знает, что такое настоящая высота. Ты ещё не дрался на драконе, племянник. Ты не чувствовал, как под тобой бьётся сердце зверя, который может в любой момент сбросить тебя в пропасть. Ты просто катаешься. Как на пони. Эйгон сжал кулаки. Дейрон, не понимая угрозы, захныкал, прижимаясь к Эймме. Хелейна положила руку на плечо брата — легонько, предупреждающе. — Дядя, — сказала Эймма, и её голос прозвучал холоднее, чем она сама ожидала. — Мы пришли сюда не для того, чтобы соревноваться в остроумии. И не для того, чтобы доказывать, кто из нас более достоин. Если вам есть что сказать — говорите. Если нет — мы уйдём. Деймон перевёл взгляд на неё. Долгий, изучающий. В нём не было злобы — только холодное любопытство. — А ты, племянница, не боишься меня? — Я боюсь только того, кто может мне навредить, — ответила Эймма. — Вы пока не можете. Или не хотите. Разница невелика. Деймон усмехнулся — на этот раз почти искренне. — Растёшь, — бросил он. — Ладно, уговорила. Я пришёл не к вам. У меня здесь дела. А вы… — он обвёл их всех ленивым жестом, — не мешайте. Он развернулся и зашагал в темноту, к дальним отсекам ямы, где теперь лежал Караксес. Хранители, до того стоявшие в почтительной неподвижности, выдохнули — тихо, но слышно. Эйгон поёжился, будто с него сняли тяжёлую ношу. — Я его ненавижу, — прошептал он, но уже не так уверенно. — Не надо, — сказала Эймма. — Он этого и добивается. Дейрон, наконец успокоившись, потянулся к своему дракончику, который снова засопел, свернувшись на песке. Хелейна опустилась на корточки, погладила малыша по чешуе. — Пойдёмте отсюда, — предложила она. — Я видела достаточно на сегодня. — Да, — кивнул Эйгон. — Уходим. Они направились к выходу, но Эймма на мгновение задержалась. Обернулась. Деймон уже скрылся в глубине, но его голос, низкий, раскатистый, донёсся оттуда, смешиваясь с довольным рокотом Караксеса. — До встречи, племянники, — прозвучало эхом. Эймма сжала губы и ускорила шаг. Выход был близко, и солнечный свет уже золотил края каменного проёма. Они вышли наружу, и карета ждала их — тёплая, привычная, мирная. — Домой? — спросил кучер. — Домой, — ответила Эймма. И никто не возразил.