Огонь и пепел

Эймма, уже помывшись и переодевшись, забралась под одеяла и меха. Тёплая вода с лавандой смыла с неё запах серы и дыма, но внутри ещё долго клубилось то странное, тревожное ощущение, которое оставила встреча с дядей. Она собиралась уже потушить единственную свечу, когда рядом с ней появилась чем-то раздражённая Висенья. Воздух в комнате стал тяжёлым, как перед грозой. Призрачная королева выступила из темноты не плавно, как обычно, а резко, с рубленым, почти военным шагом. Её серебряная коса хлестнула по плечу, а глаза — холодные, древние — метали молнии. Она одним лишь яростным взглядом прошлась по кровати, и чёрный кот, что уютно устроился под боком Эйммы, издал обиженное «мрр» и исчез, будто его сдуло ветром. — Это просто невообразимо! — змеёй прошипела Висенья, и Эймме даже показалось, что она увидела, как волосы на голове призрака зашевелились сами собой — серебряные пряди закрутились в тугие спирали, словно живые. Эймма приподнялась на локтях, не понимая, что могло вывести из себя ту, кто участвовал в Завоевании и видел смерть драконов и людей. — Твой дядя — настоящий баран, каких поискать, — со смехом пояснил появившийся из противоположного угла Мейгор, потирая руки и явно наслаждаясь настроением матери. — Одно только отличие, что драконом зовётся. А Рейнира — овца, что даёт себя трахать кому ни попадя. И вся эта отара теперь будет пастись у нас под носом. Эймма непонимающе уставилась на призраков. Свеча моргнула, отбрасывая на стены прыгающие тени. — Вы о чём? — спросила она, переводя взгляд с одного на другую. — Мы же знали, что дядя летит. Но не знали зачем. Что случилось такого, пока нас не было? Висенья остановилась посреди комнаты, скрестив руки на груди. Её лицо было бледнее обычного, а губы сжались в тонкую нитку. — Случилось то, маленькая кровь, — сказала она голосом, сочащимся ледяным презрением, — что твой дядя, оказывается, прилетел не с пустыми руками. Его жена, Рея Ройс, умерла. Упала с лошади — или кто-то помог ей упасть. И Деймон явился к твоему отцу просить помощи, чтобы забрать наследство, когда Леди Аррен уже твёрдо высказала своё мнение по этому поводу. — А твой отец, — подхватил Мейгор, ухмыляясь во весь рот, — вместо того чтобы вышвырнуть его вон, сказал: «Я подумаю». Велел Деймону пока отдохнуть. И всё! Ни стражи, ни изгнания, ни даже выговора. «Подумаю» — это всё, на что хватило королевской мудрости. Эймма нахмурилась. Это было похоже на отца — мягкотелого, вечно избегающего острых углов. Но она чувствовала, что Висенья злится не только из-за этого. — И что дальше? — спросила она. — А дальше, — Висенья сделала шаг вперёд, и в её глазах полыхнуло пламя, которого Эймма не видела уже давно, — дальше этот баран, не теряя времени, отправился не в свои покои, а к ней. К Рейнире. Которая всего несколько дней назад сожгла свою мёртвую дочь, которая потеряла ребёнка, которая должна была сидеть одна и оплакивать своё дитя. И что же? Она приняла его. В своих покоях. В своих объятиях. Эймма почувствовала, как внутри всё оборвалось. Она вспомнила тот день — серый пепел, Сиракс, мечущую пламя, и Рейниру, стоящую на коленях. Женщину, которая только что похоронила дочь. И Деймона, который… — Она сошла с ума, — выдохнула Эймма. — Нет, — жёстко сказала Висенья. — Она глупа. Или отчаянна. Или ей просто всё равно. Этот человек не принесёт ей утешения — только хаос и проблемы. А она, как овца, раскрыла ему объятия. Забыла о смерти дочери. Забыла о муже. Забыла о стыде. Мейгор расхохотался — гулко, раскатисто, и его смех отразился от стен, заставив свечу задрожать. — О, это просто великолепно! — прорычал он сквозь смех. — Королевский двор! Драконы! Кровь Старой Валирии! А ведут себя как базарные торговки. Дядя трахает племянницу, пока труп её ребёнка ещё не остыл. А папочка сидит и «думает». Скоро он так задумается, что проснётся без короны. — Прекрати, — оборвала его Висенья, но без прежней злости. Она устало провела рукой по лицу — жест, который Эймма никогда не видела. — Дело не только в разврате. Дело в том, что Рейнира — всё ещё наследница. Её дети — бастарды. И если она открыто ложится в постель к Деймону, значит, она не просто нарушает клятвы — она плюёт на всё, ради чего её отец передал ей трон. Несмотря на всю свою «любовь» к Деймону, Визерис не хочет отдавать трон ему. Эймма молчала. Внутри неё поднималась холодная, тяжёлая волна — не страха, а отвращения. И вместе с ним — странное, почти горькое облегчение. — Рейнира, став королевой, может вознести и Деймона, чего не хочет отец. — Эймма говорила тихо, но каждое слово падало как камень в тёмную воду. — Они уже настолько погрязли в своём разврате, что отец наконец поймёт: Рейнира — не лучший вариант наследника престола. — Ты забыла про одну вещь, — усмехнулся Мейгор. Он сидел на сундуке, закинув ногу на ногу, и поигрывал воображаемым кинжалом. — Визерис скорее отошлёт Деймона подальше, чем решит поменять наследника. А почему? Потому что Визерис скорее вскроет ещё одну женщину, чем признает, что с самого начала поступал глупо. Висенья посмотрела на сына долгим, усталым взглядом, потом перевела глаза на Эймму, что растерянно переводила взгляд с Мейгора на неё, в надежде, что последняя начнёт отрицать. Но Висенья не отрицала. Её губы были сжаты в тонкую линию, а фиолетовые глаза, такие же, как у самой Эйммы, смотрели в будущее, которое уже не обещало ничего хорошего. — Наверняка у тебя сейчас в голове много вопросов, один из которых — чего тебе ждать, — сказала вместо этого Висенья. — Вот ответ: жди войны. Не завтра, не через год, но она придёт. Деймон не успокоится, пока не получит корону — или пока не умрёт. Рейнира не отступится от своих бастардов и одержимости дядей, даже если весь Вестерос восстанет. А твой отец… твой отец будет думать до последнего вздоха, что всё сделал правильно. — И тогда начнутся танцы, — добавил Мейгор, вставая. Призрачный меч на его поясе звякнул, хотя звука быть не могло — Эймме просто почудилось. — С огнём, кровью и драконами. Тебе, девочка, пора готовиться. Эймма сжала край одеяла. Белые пальцы вцепились в мех так сильно, что побелели костяшки. Кот, пригревшийся было снова, инстинктивно прижался к ней, чувствуя её напряжение. — Но без дракона я не справлюсь, — пробормотала Эймма, по привычке поглаживая призрачного кота, который отозвался беззвучным мурлыканьем. — Я не смогу защитить ни себя, ни маму, ни Хелейну, ни братьев. Никого. — Ты ведь сегодня ходила в Драконью яму, да? — Висенья, задумавшись, начала расхаживать по комнате, её лёгкие, почти невесомые шаги не оставляли следов на каменном полу. За ней внимательно следили Мейгор и Эймма. — Ты что-нибудь почувствовала? Эймма прикусила губу, возвращаясь в сегодняшний день. Жар пещеры, тяжёлое дыхание драконов, запах серы и древней золы. Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить, не звал ли её кто-то из темноты. Не тянуло ли её к одному из яиц, мимо которых они проходили? Но в памяти остался только страх — страх перед Деймоном, перед его колючим смехом, перед тем, как он смотрел на них свысока. — Нет, — она покачала головой, и в голосе её прозвучало сожаление. — Из-за дяди нам не удалось как-то погулять по яме. Поэтому, кроме Солнечного Огня и дракончика Дейрона, мы никого не видели. — Ты точно ничего не чувствовала? — Висенья почти выкрикнула это, и в её голосе зазвенело раздражение, от которого воздух в комнате стал холоднее. — Может, тебя тянуло куда-то? Или ты слышала песнь зова? Эймма вздрогнула, но снова отрицательно качнула головой. Она впервые почувствовала себя маленькой и никчёмной — девочкой, у которой нет даже яйца, не то что дракона. Кот лизнул её пальцы шершавым, невидимым языком, и это немного успокоило. Мейгор тихо хмыкнул, появившись позади Эйммы. Его призрачная фигура нависла над ней, но не угрожающе — скорее покровительственно. Он лениво накрутил на палец прядь её серебряных волос, и Эймма почувствовала лёгкий холодок, но не отстранилась. — Не стоит так наседать, карга, — начал он, и в его голосе сквозила та особенная, ленивая насмешка, которую он приберегал для матери. — Может, её дракон ещё летает со своим наездником, или он и вовсе не здесь, а на Драконьем Камне. Девочке только шесть скоро стукнет, а до танца ещё есть пара лет точно. Визерис пока жив, пусть и стремительно пытается сделать обратное. Висенья остановилась, скрестила руки на груди и уставилась на сына. — Ты думаешь, у нас есть пара лет? Ты видел, что творится во дворе? Деймон вьётся вокруг Рейниры, как коршун, а та и не против. Лорды шепчутся. Алисента мечется между молитвой и гневом. Даже стены Красного замка скрипят от напряжения. — И от этого ничего не изменится, если ты запугаешь девочку до полусмерти, — парировал Мейгор, отпуская прядь волос. — Её дракон придёт, когда придёт. Может, он ещё не вылупился. Может, его яйцо всё ещё ждёт в какой-нибудь кладке. А может, он уже вырос и просто не хочет, чтобы его тревожили. Драконы — твари своенравные. Эймма подняла глаза на Висенью. В её взгляде застыл немой вопрос — «а вдруг у меня вообще никогда не будет дракона?». Висенья, заметив это, вздохнула — глубоко, по-человечески, и подошла к кровати. Призрачная ладонь легла на плечо девочки, невесомая, как утренний туман. — Прости меня, маленькая кровь, я не должна была срываться на тебе, ведь ты не виновата, — сказала она, и в её голосе впервые за долгое время не было ни стали, ни холода, а только тихая, почти материнская усталость. — Не терзай себя, маленькая кровь. Драконы приходят к тем, кто готов их принять. Ты пока не готова. Но это не навсегда. — А если я никогда не буду готова? — прошептала Эймма, и её голос дрогнул — первый раз за весь разговор. — Будешь. Если твой дракон действительно ждёт где-то далеко, это хорошо. Но если его нет… — Висенья сделала паузу, и в её глазах, холодных и древних, промелькнуло что-то, похожее на усталую жалость. — Если его нет, маленькая кровь, не отчаивайся. Есть вещи пострашнее, чем драконы. И люди, которые страшнее. Ты уже умеешь их видеть. Ты уже умеешь немного их использовать. Но это лишь малая часть того, что ты сможешь делать. С каждым годом твои навыки будут расти вместе с тобой, и, возможно, ты добьёшься того, что сами драконы будут тебя бояться. А теперь спи, — добавила она, отступая к стене. — Полночь давно прошла. Даже призракам нужен покой. Мейгор уже собрался было растаять, но Эймма вдруг села на кровати, откинув меха. — Не хочу спать, — сказала она, и в голосе её прозвучало не капризное детское упрямство, а что-то другое — тихая, почти взрослая решимость. — Не могу. Внутри всё кипит. Я не усну, даже если вы будете стоять надо мной до рассвета. — И что же ты предлагаешь, девочка? — насторожился Мейгор. — Плясать под луной? Считать ворон? — Прогуляться, — ответила Эймма, уже натягивая тёплый плащ поверх ночной сорочки. — В сад. При луне. Вы со мной? Висенья и Мейгор переглянулись. В их призрачных взглядах мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Ты просишь двух мёртвых королей сопровождать тебя на ночную прогулку? — усмехнулась Висенья. — Я прошу свою семью, — спокойно ответила Эймма, завязывая пояс. — Кровь есть кровь. Даже если она давно остыла. Мейгор фыркнул, но в этом фырканье слышалось не раздражение, а что-то вроде одобрения. — Ладно, мы сами виноваты, что пришли так поздно. Карга, не отставай. Висенья ничего не сказала, но её губы тронула едва заметная, почти тёплая усмешка. Эймма, босиком — туфли она надеть забыла — выскользнула в коридор. Камень был холодным, но она не обращала внимания. Впереди, на полшага, плыли две призрачные фигуры — высокая, строгая Висенья и грузный, тяжёлый Мейгор. Их свет слегка подсвечивал путь, не тревожа живых. Стражники у дверей спали — или их сморила особая, мёртвая дрёма, которую насылают призраки. Эймма прошла мимо, и никто не шелохнулся. Сад встретил их лунным светом и тишиной. Старые дубы роняли листву, и та мягко шуршала под ногами. Где-то в кустах ухал филин. — Красиво, — прошептала Эймма, останавливаясь посреди поляны. — При свете дня всё иначе. Тени прячутся, а ночью они выходят. — Как и мы, — заметил Мейгор, садясь на корточки у ствола. — При жизни я не любил ночь. А теперь привык. Висенья стояла чуть поодаль, глядя на луну. — Я помню этот сад, когда он был посажен, — сказала она тихо. — Другие деревья, другие цветы. Но луна была такая же. Эймма подошла к старой каменной скамье, села, поджав босые ноги под себя. — Расскажите мне что-нибудь, — попросила она. — Я хочу сейчас забыть, что где-то там Рейнира лежит с Деймоном, наплевав на детей и мужа, отец с каждым днём чахнет, оставляя нас разбираться с проблемами, а танец приближается. Я не хочу думать о том, что мне придётся сделать ради жизни своей семьи. Мейгор усмехнулся, но не зло. — Что ты хочешь услышать, маленькая кровь? — спросила Висенья, приближаясь к скамейке. — Какого это — расти, паря высоко над облаками, чувствовать свободу и любовь? — голос Эйммы был тихим, почти робким. Висенья опустилась на траву рядом с Эйммой, её призрачное платье легло на землю, как утренний туман, — не приминая ни одной травинки. Она помолчала, глядя на луну, и в её глазах, всегда таких холодных, вдруг затеплилось что-то тёплое, почти живое. — Какого это — парить высоко над облаками? — переспросила она. — Это как… впервые понять, что ты не просто идёшь по земле, а летишь. Что мир под тобой — игрушечный, а ты — бог. Она провела рукой по волосам, и серебряные пряди на мгновение стали почти плотными. — Мне было семь лет, когда я впервые увидела Вхагар. Она лежала на скале у самого моря, серая, как старая туча, и её дыхание раскачивало кусты. Я подошла к ней одна — без отца, без матери, без драконьих хранителей. Просто пошла. — А она? — спросила Эймма, затаив дыхание. — Она приоткрыла один глаз. Посмотрела на меня. И я вдруг поняла, что она не просто смотрит — она ждала. Ждала, когда я приду. И тогда я протянула руку и коснулась её чешуи. Она была горячей, как уголь из печи, но не обжигала. Я почувствовала, как её кровь бьётся где-то внутри, и моя кровь отозвалась. — Прямо как у Дейрона, — прошептала Эймма. — Да, как у Дейрона, — кивнула Висенья. — Только Вхагар была старше, больше и страшнее. Но я не боялась. Я никогда не боялась драконов. Она замолчала, и Мейгор, сидевший на корточках у дуба, хмыкнул: — А меня, помнится, Вхагар чуть не сожрала, когда я подошёл. Я тогда дрын взял, чтобы отбиться. — Потому что ты подошёл с мечом, а не с сердцем, — парировала Висенья, и в голосе её зазвучала лёгкая, почти ласковая насмешка. — Драконы чувствуют намерение. Ты хотел её покорить. А я просто хотела быть рядом. — Расскажи про полёт, — попросила она. — Самый первый. Когда ты поднялась в воздух. Висенья закрыла глаза, и на её бледном лице проступило выражение блаженства, словно она снова переживала тот момент. — Это было весной. Над Драконьим Камнем стоял туман, и Вхагар сначала не хотела лететь. Я сидела на её спине, вцепившись в чешую, и шептала ей на ухо: «Давай, подруга, покажи мне небо». И она вздохнула — так глубоко, что у меня сердце замерло, — а потом расправила крылья и прыгнула со скалы. — И вы полетели? — Эймма подалась вперёд. — Мы упали. Сначала вниз, в туман. Я закричала, думала, что всё кончено. А потом ветер подхватил Вхагар, и она взмыла вверх, как стрела. Туман разорвался, и я увидела солнце. И небо. И облака внизу, под нами. А ещё — Рейнис на Мераксес и Эйгона на Балерионе. Они летели рядом. — И что они делали? — спросила Эймма. — Смеялись, — голос Висеньи дрогнул, но не от холода, а от давнего, почти забытого счастья. — Эйгон показывал на меня пальцем и кричал: «Смотрите, наша сестрица летит!» А Рейнис махала рукой и кружила вокруг, как ласточка. Мы гонялись друг за другом, ныряли в облака, пугали чаек. Я забыла, что я леди, что отец ждёт отчётов, что мать больна. Я была просто девочкой на драконе. — И что было потом? — Эймма едва дышала. — Потом настала ночь, и мы вернулись в замок. Но я никогда не забуду этот день. Он научил меня главному: свобода — это когда ты не боишься упасть, потому что знаешь, что дракон не даст. — А магия? — и Эймма уставилась на свои немного дрожащие пальцы. — Магия — это свобода или нет? Когда ты вообще впервые почувствовала искру? Висенья открыла глаза, и в них снова зажёгся холодный, древний огонь, но не пугающий — скорее сосредоточенный. — Магия… сложно сказать, чем она является. Для меня она была свободой, но для тебя — может и не быть. Ведь я успела прожить немного, не зная холода могил и любопытных глаз мертвецов. Это произошло, когда я летала уже много лет, и драконья кровь кипела во мне, но дар — настоящий, тот, что позволяет видеть мёртвых и слышать, — проснулся после одного случая. — Какого? — спросила Эймма. — Я упала с лошади. Невысоко, ударилась головой и потеряла сознание на несколько минут. А когда очнулась, то увидела свою бабку. Она умерла за десять лет до этого. Стояла надо мной и смотрела. — Ты испугалась? — спросил Мейгор, и в его голосе впервые не было насмешки. — Нет, — ответила Висенья. — Я обрадовалась. Потому что поняла: смерть — это не конец. Это просто переход. И она научила меня. Той самой магии, которой я теперь учу тебя, маленькая кровь. Как видеть, как слышать, как приказывать. — И как не бояться, — добавила Эймма. — И как не бояться, — согласилась Висенья. Мейгор потянулся, хрустнув призрачными позвонками. — А меня такому не учили, — буркнул он. — Я сам до всего доходил. Кровью и мечом. — И как успехи? — поинтересовалась Висенья. — Как видишь, — усмехнулся Мейгор. — Сижу здесь с вами. Эймма улыбнулась, прижимаясь спиной к тёплому камню скамьи. — Я бы хотела однажды почувствовать то, что ты описала, — сказала она. — Свободу. Полет. Когда рядом те, кто тебя любят, и ничего не страшно. — Ты почувствуешь, — пообещала Висенья. — Может быть, не на драконе. Но ты почувствуешь. И они снова замолчали — три фигуры в лунном саду, две прозрачные, одна почти живая, — и ветер тихо пел им свои древние песни. — Расскажи ещё, — попросила Эймма, когда тишина стала слишком сладкой. — Про что-нибудь весёлое. — Про то, как отец однажды запутался в своём плаще и чуть не упал с Балериона, — предложил Мейгор. — Про то, как ты спалил кухню, напугав бедных кухарок, что даже не знали, что с тобой делать, — парировала Висенья. — Зато ты знала, — обиделся Мейгор. — Я до сих пор помню, как руки дрожали от того, что долго тёр полы и стены, в попытках смыть гарь и пепел. Эймма рассмеялась — в голос, от души, и смех её разлетелся по саду, разбудив спящих в кустах светлячков. Они просидели так до первых петухов. А когда солнце начало выходить из-за горизонта, Висенья встала и протянула призрачную руку: — Идём, маленькая кровь. Утро близко. А ты ещё даже не спала. Этот день будет тяжёлым для тебя. — Но я не жалею, — пробормотала Эймма, вставая и стряхивая с плаща воображаемые травинки. — День был полон на эмоции, а вы мне помогли справиться с ними. Я благодарна вам, что вы остались рядом со мной. — Ты наша, маленькая кровь, это наше желание — заботиться о тебе, — сказала Висенья. — Тебе надо лишь жить, получая удовольствие, а все проблемы оставь на нас, — и Эймма увидела в их глазах нежность и тепло. Они пошли обратно в замок — девочка и два призрака, — оставляя за спиной серебряную тишину и память о том, что даже в самые тёмные времена можно найти немного света.