Per aspera ad astra

Юнги провалился в сон почти сразу, как только Чимин перестал говорить. Глаза закрылись, дыхание стало ровным, глубоким — таким, какое бывает только когда тело берёт своё, когда усталость сильнее любых попыток бодрствовать. Чимин сидел на стуле, придвинутом вплотную к койке, и смотрел на него. В больничной тишине Юнги выглядел иначе. Не директором. Не сильным мужчиной, который держит всё под контролем. Просто человеком — бледным, уставшим, с повязкой на лбу и синяком под глазом. Ресницы отбрасывали тени на щёки, губы были чуть приоткрыты, и в этом было что-то такое детское, беззащитное, что у Чимина сжалось сердце. Он осторожно взял Юнги за руку — ту, без капельницы. Ладонь была тёплой, пальцы расслабленными. Чимин провёл большим пальцем по костяшкам, чувствуя каждую линию. — Ты даже не знаешь, как я испугался, — прошептал он. — Когда мне позвонили. Когда сказали, что ты без сознания. Я бежал сюда и думал только об одном: только не ты. Кто угодно, только не ты. Юнги не ответил. Только писк монитора да тихое дыхание. Чимин поднёс его руку к губам, поцеловал пальцы — один за другим. — Ты дурак, — сказал он шёпотом. — Ты обещал, что не рухнешь. А сам устроил мне такой день. Чуть сердце не остановилось, пока сюда ехал. В горле снова защипало, но Чимин сдержал слёзы. Не хотел плакать сейчас. Хотел быть сильным — хотя бы на эту ночь. — Врач сказал, что всё будет хорошо, — продолжил он, не отпуская руки. — Что тебе просто нужно отдохнуть. Что сотрясение второй степени — это не смертельно. Но я всё равно боюсь, Юнги. Я боюсь, даже когда ты просто не отвечаешь на сообщения. А тут такое... Он замолчал, сжал его ладонь крепче. — Ты не представляешь, что со мной было, когда я вошёл в эту палату и увидел тебя. Белого, неподвижного. Я думал... я думал, что ты... Чимин не договорил. Слова застряли в горле комом. Он посидел ещё немного, потом встал, поправил одеяло — подтянул выше, к плечам. Юнги пошевелился во сне, что-то пробормотал, но не проснулся. Чимин посмотрел на узкую больничную койку. Места было ровно на одного. Но он не мог уйти. Не мог сидеть на стуле, когда Юнги лежал один. Он осторожно приподнял край одеяла, аккуратно, чтобы не задеть капельницу, лёг рядом — на самый край, прижавшись к здоровому боку Юнги. Голову положил ему на плечо, руку — на грудь, чувствуя, как сердце бьётся под ладонью. — Я здесь, — прошептал он. — Я никуда не уйду. Юнги во сне придвинулся ближе — или просто инстинктивно потянулся к теплу. Его рука легла на талию Чимина, пальцы сжали ткань футболки. Чимин замер, чувствуя это прикосновение. Даже во сне — тянулся к нему. Даже без сознания — знал, что он рядом. — Я люблю тебя, — прошептал Чимин в его плечо. — Ты слышишь? Я люблю тебя. Поэтому не смей уходить. Я без тебя не хочу. Юнги не ответил. Но его пальцы на талии Чимина сжались чуть крепче. Чимин закрыл глаза. В палате было тихо — только писк монитора и дыхание Юнги. Пахло лекарствами, хлоркой и почему-то кофе — наверное, принеслось из коридора. Он лежал, слушал сердцебиение под своей ладонью и постепенно успокаивался. Страх никуда не делся — он сидел глубоко внутри, в районе солнечного сплетения, тёплым комком. Но сейчас, рядом с Юнги, чувствуя его тепло, было легче. — Завтра ты проснёшься, — прошептал Чимин уже почти во сне. — И будешь ворчать, что я занял всё место. А я скажу, что места достаточно. И ты не захочешь меня выгонять. Потому что на самом деле тебе нравится, когда я рядом. Он улыбнулся своим мыслям. — Спокойной ночи, Мин Юнги. Спи хорошо. Я посторожу. * * * Через час зашла медсестра — та самая. Увидела их — Чимина, свернувшегося калачиком на краю койки, Юнги, прижимающего его к себе даже во сне. Хотела сделать замечание, но передумала. Только поправила капельницу, проверила показатели и тихо вышла, прикрыв дверь. Чимин спал. Его рука лежала на груди Юнги, пальцы сжимали край больничной рубашки. Лицо было спокойным — впервые за весь день. Юнги тоже спал. И даже во сне его рука гладила Чимина по спине — медленно, автоматически, как привычное движение. Им было тесно на узкой больничной койке. Не хватало места, подушка была чужой, пахло лекарствами, а не домом. Но они были вместе. А это было главное. * * * Утром Чимин проснулся от того, что кто-то гладил его по волосам. Он открыл глаза — и увидел серые глаза напротив. Уставшие, мутные со сна, но тёплые. Живые. — Доброе утро, — прошептал Юнги. Голос был хриплым, слабым, но это был его голос. — Доброе утро, — ответил Чимин, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. — Ты спал на моей койке. — А ты меня выгоняешь? Юнги посмотрел на него долгим взглядом. Потом его рука легла на затылок Чимина, притянула ближе. — Нет, — сказал он тихо. — Не выгоняю. Чимин коротко поцеловал его уголок губ и уткнулся носом в его плечо и выдохнул — долго, шумно, отпуская то, что держал всю ночь. — Ты меня напугал, — сказал он. — Знаю, — ответил Юнги, утыкаясь лицом в его мягкие волосы. — Прости. — Не прощу. Пока не выпишешься. — Договорились. Они лежали так — обнявшись, на узкой больничной койке, под писк монитора и шаги в коридоре. И Чимин чувствовал, как сердце Юнги бьётся под его щекой — ровно, спокойно, живо. Через час пришла медсестра. Увидела их, прижавшихся друг к другу, и улыбнулась краем губ. — Как спалось? — спросила она, проверяя капельницу. — Хорошо, — ответил Чимин, не двигаясь с места. — Я спрашиваю пациента, — мягко заметила медсестра. Юнги открыл глаза, посмотрел на неё мутным взглядом. — Хорошо, — сказал он. — Тепло. Медсестра кивнула, записала что-то в карту и вышла. Чимин приподнялся на локте, заглядывая Юнги в лицо. — Ты сказал «тепло». — Ну и что? — Ты никогда не говоришь такие слова. Особенно чужим людям. — У меня сотрясение, — Юнги прикрыл глаза. — Я могу говорить, что хочу. Чимин усмехнулся, погладил его по щеке — осторожно, чтобы не задеть синяк. — Тогда скажи ещё что-нибудь. — Что? — Что ты меня любишь. Юнги молчал несколько секунд. Потом открыл глаза и посмотрел на Чимина — серьёзно, несмотря на усталость. — Люблю, — сказал он. — Очень сильно. Даже когда ты занимаешь всю кровать. — Я не занимал всю кровать. — Занимал. Ты как кошка — умещаешься на пятачке, но расползаешься на всё пространство. Чимин фыркнул и снова уткнулся в его плечо. — Ты ворчун. — А ты любишь ворчунов. — Люблю, — прошептал Чимин. — Очень сильно. В палату снова зашла медсестра, уже с подносом. Запахло кашей и чаем. — Завтрак, — объявила она, ставя поднос на тумбочку. — Овсянка, чай, бутерброд. Для пациента. Посетитель пусть идёт в столовую. Чимин посмотрел на поднос, потом на Юнги. — Я останусь, — сказал он. — Правилами запрещено, — медсестра покачала головой, но без строгости. — А мы нарушим, — ответил Чимин. Медсестра вздохнула, махнула рукой и вышла. Чимин сел на край койки, взял поднос, поставил на колени. Юнги попытался приподняться, но Чимин мягко надавил ему на плечо. — Лежи, — сказал он. — Я покормлю. — Я не инвалид. — У тебя сотрясение и перевязанная рука. Лежи и не спорь. Юнги хотел возразить, но Чимин уже зачерпнул кашу ложкой и поднёс к его губам. — Открывай рот. — Чимин... — Я сказал — открывай. Юнги посмотрел на него — на упрямо сжатые губы, на решительный взгляд — и сдался. Открыл рот, принял кашу. Прожевал. Проглотил. — Ещё? — спросил Чимин. — Ещё. Он кормил его медленно, осторожно, иногда вытирая салфеткой уголки губ. Юнги смотрел на него и не узнавал — таким серьёзным, таким сосредоточенным Чимин бывал только за учебниками. — Ты похож на сиделку, — сказал Юнги после третьей ложки. — А ты — на капризного пациента, — ответил Чимин. — Ешь давай. — Не хочу больше. — Ещё две ложки. — Хватит, – мягко противился Юнги. — Две ложки, Юнги. Я не отстану. Юнги вздохнул и съел ещё две ложки. Потом выпил чай — Чимин поднёс чашку к его губам, поддерживая за затылок. Юнги пил маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Всё, — сказал он, отворачиваясь. — Больше не могу. Чимин поставил чашку на тумбочку, убрал поднос. Потом взял салфетку и вытер Юнги подбородок — там, где капнул чай. — Молодец, — сказал он, улыбнувшись. — Съел почти всё. — Ты меня заставлял. — Потому что ты не ешь сам. Кто бы говорил. Юнги усмехнулся — слабо, но это была первая усмешка за всё утро. — Ты стал нахальным, Пак Чимин. — Это ты меня таким сделал, — ответил Чимин, убирая поднос на тумбочку. — Привыкай. Он снова лёг рядом, положил голову на плечо Юнги, прижался всем телом. — Ты устал? — спросил он. — Немного. — Тогда спи. Я посторожу. — Ты уже сторожил всю ночь. — Посторожу ещё немного. Юнги закрыл глаза. Его рука сама нашла талию Чимина, легла сверху — привычно, как дома. — Чимин? — Мм? — Спасибо, что остался. — Всегда пожалуйста. — И за завтрак. — И за завтрак. — И за то, что ты есть. Чимин поднял голову, посмотрел на него. Глаза Юнги были закрыты, но на губах застыла лёгкая улыбка. Чимин чмокнул его губы – коротко, но с нежностью. — Я никуда не уйду, — сказал Чимин. — Даже если ты меня прогонишь. — Не прогоню, — прошептал Юнги, уже проваливаясь в сон. — Не смогу. Чимин поцеловал его в щёку — туда, где не было синяка — и закрыл глаза. В палате было тихо. Пахло кашей, чаем и чем-то тёплым, домашним. За окном начинался новый день — первый день, когда они оба были живы и вместе.