Per aspera ad astra

Юнги выписали через три дня. Чимин встречал его у входа в больницу — с рюкзаком, в котором лежали домашние вещи, и с букетом, который купил в киоске у метро. Глупый, дешёвый букет из мелких белых цветов, но Чимин не удержался. Он ждал с самого утра. Не спал почти всю ночь — ворочался на стуле, прислушивался к дыханию Юнги, боялся, что тому снова станет плохо. Врач сказал, что всё нормально, что сотрясение второй степени — это не страшно, что через пару дней он будет как новый. Но Чимин всё равно боялся. Он купил цветы в киоске у метро, когда ехал в больницу. Продавщица спросила: «Для девушки?» Чимин улыбнулся и сказал: «Для любимого человека». Она не поняла, но промолчала. Юнги вышел сам — без капельницы, без перевязи, так как руку уже освободили, но врач велел не нагружать. На голове всё ещё была повязка, под глазом — желтеющий синяк. Он выглядел бледным, осунувшимся, но держался прямо — как всегда. Чимин почувствовал, как сердце забилось быстрее. За три дня он соскучился так, будто не видел Юнги год. Он хотел броситься к нему, обнять, поцеловать, прижаться и не отпускать. Но сдержался — вокруг были люди. — Привет, — сказал он, протягивая букет. — Это тебе. Юнги посмотрел на цветы. На Чимина. На цветы снова. Взгляд был пустым — не тёплым, не уставшим, а просто пустым. Как будто он смотрел сквозь Чимина. — Зачем? — спросил он. Голос был сухим, чужим. Чимин растерялся. — Как — зачем? Тебя выписывают. Это подарок. Юнги взял букет, но даже не улыбнулся. Держал его так, будто это была не цветы, а связка старых газет. Повернулся и пошёл к парковке. Чимин замер на секунду, чувствуя, как внутри что-то кольнуло. «Может, он просто устал, — подумал он. — Дорога, больница, всё это». Он догнал Юнги, пошёл рядом. — Ты как? — спросил он. — Голова не болит? — Нормально. — Врач сказал, ещё неделю нельзя напрягаться. И за руль пока нельзя. — Я помню. Чимин замолчал. Что-то было не так. Юнги не смотрел на него. Не взял за руку. Даже не сказал «спасибо» за цветы. Он шёл впереди, прямой, недоступный — как в школе. Как до того, как они стали вместе. В такси они сидели молча. Чимин смотрел на профиль Юнги — жёсткий, отстранённый. Попытался взять его за руку — тот мягко, но настойчиво убрал пальцы. — Устал, — сказал он, глядя в окно. — Просто устал. Чимин кивнул, хотя внутри всё сжалось. «Он устал, — повторил он себе. — Ему нужно время. Всё наладится». * * * Дома Юнги прошёл сразу в спальню, даже не сняв обуви. Лёг на кровать, отвернулся к стене. Чимин стоял в дверях, сжимая в руках дурацкий букет, который так и не поставил в воду. Он чувствовал себя лишним — в собственной квартире, рядом с любимым человеком. — Ты голоден? — спросил он. — Может, суп разогреть? Я вчера сварил. — Не хочу. — Чай? С мятой, как ты любишь. — Не надо. — Юнги... — Я сказал — не надо. Голос был резким, почти грубым. Чимин вздрогнул, как от пощёчины. Юнги никогда так с ним не говорил. Никогда. Даже в самые трудные дни, даже когда ссорились — никогда. — Хорошо, — тихо сказал Чимин, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я тогда на кухне. Если захочешь есть — позови. Он вышел, закрыл дверь, прислонился к стене спиной и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. В голове стучало: «Что я сделал не так? Почему он так со мной?» Он поставил цветы в вазу — единственную, которая нашлась, старую, бабушкину. Поставил на стол, посмотрел на них. Белые головки смотрели на него безмолвно, и Чимину показалось, что они тоже спрашивают: «Почему?» День тянулся медленно. Чимин сидел на кухне, пил остывший кофе, смотрел в стену. Ждал. Юнги не выходил. Не звал. Даже не писал, хотя они были в одной квартире. Чимин несколько раз подходил к двери спальни, прислушивался. Тишина. Иногда — шаги, шорох одеяла, вздох. Но ни звука, обращённого к нему. К вечеру Чимин не выдержал. Он подошёл к спальне, постучал. — Юнги? Можно войти? Тишина. Долгая, тяжёлая. Чимин уже подумал, что не дождётся ответа. — Входи, — раздалось наконец. Чимин открыл дверь. Юнги сидел на кровати, прислонившись к спинке, и смотрел в окно. Повязку он снял — на лбу красовался синяк и маленький шов под волосами. В комнате было темно, шторы не раздвинуты. — Почему ты снял повязку? — спросил Чимин, подходя ближе. — Не нужно больше. — Врач сказал... — Я знаю, что сказал врач, — перебил Юнги, и в голосе снова проскользнула та резкая, режущая нота. Чимин сел на край кровати, осторожно, как к дикому зверю. Протянул руку, чтобы коснуться его лица — хотя бы щеки, хотя бы волос. Юнги отстранился. Отодвинулся. — Не надо, — сказал он. — Что -– не надо? — Не надо меня трогать. Не надо жалеть. Не надо смотреть на меня так. — Как – так? — голос Чимина дрогнул, но он сдержался. — Как на больного, — Юнги посмотрел на него — и в глазах была такая боль, такая злость, такое отчаяние, что Чимин похолодел. — Как на слабого. Как на того, кто не может сам. — Юнги, ты попал в аварию. Ты был без сознания. У тебя сотрясение. Какое, к чёрту, «сам»? — Я справлюсь, — отрезал Юнги. — Я всегда справлялся. И без тебя справлюсь. Чимин замер. Слова повисли в воздухе — холодные, острые, как осколки стекла. «И без тебя справлюсь». Он смотрел на Юнги и не узнавал его. Это был не тот человек, который обнимал его в душе. Не тот, который шептал «я люблю тебя» в больничной койке. Не тот, который просил не уходить. Перед ним сидел чужой — холодный, закрытый, колючий. — Ты серьёзно? — спросил Чимин тихо. — Ты правда хочешь, чтобы я ушёл? Юнги отвернулся к окну. — Я хочу, чтобы ты перестал себя мучить. Ты слишком много для меня делаешь. У тебя экзамены, учёба, жизнь. А ты сидишь здесь, с каким-то... со мной. — С каким-то? — голос Чимина сорвался. — Ты — не «какой-то». Ты — Юнги. Ты — человек, которого я люблю. — А я не хочу, чтобы ты меня любил, — выдохнул Юнги, и в голосе была такая боль, что Чимин на секунду забыл, как дышать. — Не хочу, чтобы ты видел меня таким. Слабым. Больным. Ничтожным. — Ты не ничтожный. — Ты не знаешь, что у меня в голове, — Юнги наконец посмотрел на него, и в глазах блестели слёзы — те самые, которые он никогда не показывал. — Я лежал там, в больнице, и думал: что, если я не встану? Что, если я останусь овощем? Что, если ты будешь сидеть у моей постели и жалеть меня? — Я бы не жалел. Я бы любил. — Одно и то же, — Юнги отвернулся. — Оставь меня, Чимин. Пожалуйста. Просто оставь на время. Чимин сидел, сжимая край одеяла, чувствуя, как внутри поднимается что-то горькое, тяжёлое, несправедливое. — Ты просишь меня уйти, — сказал он. — Но я не хочу. — А я не хочу, чтобы ты видел меня таким. — А я не могу не видеть. Потому что я рядом. Потому что я люблю тебя. И мне больно смотреть, как ты себя мучаешь. И меня отталкиваешь. И делаешь вид, что я тебе не нужен. Юнги молчал. Долго. Так долго, что Чимин уже не надеялся на ответ. — Просто дай мне время, — наконец сказал Юнги, не глядя на него. — Неделю. Или две. Я сам разберусь. Чимин встал. Ноги не слушались, руки дрожали. — Хорошо, — сказал он. — Дам. Он вышел, закрыл дверь, и в коридоре, прислонившись к стене, дал волю слезам. * * * Следующие два дня были похожи на ад. Юнги почти не выходил из спальни. Он ел, когда Чимин ставил еду на пороге — но не за столом. Иногда до Чимина доносились шаги — Юнги ходил по комнате, туда-сюда, как зверь в клетке. Но он не разговаривал. Не смотрел. Не прикасался. Чимин пытался — несколько раз заходил, садился рядом, начинал говорить о чём-то нейтральном: школа, погода, новости по телевизору. Юнги отвечал односложно, не глядя в глаза. — Сегодня звонил Чонгук, — сказал как-то Чимин. — Спрашивал, когда я вернусь. — Когда вернёшься? — переспросил Юнги равнодушно. — Я не знаю. Когда ты... когда всё наладится. Юнги промолчал. — Ты обиделся на меня? — спросил Чимин, не выдержав. — Нет. — Тогда что? Что происходит? Ты меня отталкиваешь, не разговариваешь, даже не смотришь в мою сторону. Я чувствую себя чужим в собственном доме. — Это не твой дом, — тихо сказал Юнги. — Ты просто... гость. Чимин замер. — Что? — Ты просто гость, — повторил Юнги, не глядя на него. — Который задержался. Чимин смотрел на него — на этот холодный профиль, на сжатые губы — и не верил своим ушам. — Ты это серьёзно? — Я всегда серьёзен. Чимин встал. Внутри поднималась обида — горькая, тяжёлая, несправедливая. Он всё это время был рядом. Сидел в больнице. Кормил с ложки. Спал на стуле. А теперь его называли гостем. — Если я гость, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал, — тогда я пойду. Юнги ничего не ответил. Чимин вышел, закрыл дверь и прислонился к стене. Дыхание перехватывало. В груди было пусто и холодно. Он не спал в ту ночь. Сидел на кухне, смотрел на белую кружку с трещиной — свою — и на чёрную, Юнги. Они стояли рядом, как всегда. Но между ними была пропасть, которая был их, сука ситуацией. * * * На следующий день Чимин проснулся и понял, что больше не может. Он лежал на диване, потому что Юнги выгнал его из спальни под предлогом «мне нужно побыть одному», и смотрел в потолок. В голове была пустота. В груди — тяжесть. Глаза опухли от слёз — он плакал ночью, в подушку, чтобы Юнги не слышал. Он встал, тихо прошёл в спальню. Юнги спал — или делал вид. Лежал на спине, раскинув руки, как тогда, в больнице. Только теперь повязки не было, только синяк под глазом почти прошёл. Чимин постоял в дверях, глядя на его лицо — бледное, осунувшееся, но всё равно родное. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Но мне больно. Очень больно. Юнги не пошевелился. Чимин развернулся и пошёл собирать вещи. Он не уезжал в Пусан. Родителям не хотел говорить — они бы начали волноваться, задавать вопросы, на которые у него не было ответов. Мама спросила бы: «Ты плакал? Что случилось?» — и он бы не выдержал, разрыдался в трубку. Вместо этого он взял ключи от квартиры бабушки — той, что стояла пустая после её смерти, в старом районе, в двадцати минутах отсюда. Мама отдала ему ключи на всякий случай, когда он переезжал в Сеул: «Мало ли, пригодится». Он сложил в рюкзак самое необходимое: сменную одежду, зарядку, учебники. Посмотрел на свою белую кружку с трещиной — и не взял. Слишком больно. На кухонном столе оставил записку. Писал долго — рвал листы, начинал заново. В итоге получилось коротко: «Юнги. Я не могу смотреть, как ты меня отталкиваешь. Я понимаю, что тебе тяжело, но мне тоже больно. Я поживу у бабушки несколько дней. Адрес: улица Цветочная, 14, квартира 7. Приходи, если захочешь меня вернуть. Чимин» Он положил ключи от квартиры Юнги на стол — свои, которые ему дали когда-то, когда они стали жить вместе. Постоял секунду, глядя на них. Потом развернулся и вышел, тихо закрыв дверь. В лифте он заплакал. Выходя из подъезда — вытер слёзы. На улице было серо, холодно, моросил дождь. Чимин поднял воротник куртки и пошёл пешком — не хотелось тратить деньги на такси. Дорога заняла полчаса. Квартира бабушки находилась в старом доме без лифта, на четвёртом этаже. Чимин поднялся по скрипучей лестнице, долго возился с замком — ключ не поворачивался. Внутри пахло пылью, старостью и забытыми вещами. Мебель была накрыта простынями, на окнах — плотные шторы. Чимин включил свет — лампочка мигнула и загорелась тусклым жёлтым светом. Он прошёл в комнату, сел на диван, покрытый простынёй, обхватил колени руками и заплакал. В голос, не сдерживаясь, как не плакал даже после пробного экзамена. — Почему, — шептал он в пустоту. — Почему он меня отталкивает? Что я сделал не так? Тишина не отвечала. Чимин плакал долго, пока не кончились слёзы. Потом встал, прошёл на кухню, нашёл старый чайник, поставил кипятить. Нашёл кружку — бабушкину, с цветами — и пакет с заваркой, который, наверное, лежал тут годами. Чай был горьким и странным на вкус. Чимин пил его маленькими глотками, смотрел в запылённое окно и думал о том, что будет дальше. Он не знал. Знал только, что не может вернуться. Пока не может. Пока Юнги не позовёт. А если не позовёт? Чимин закрыл глаза и прогнал эту мысль. — Он позовёт, — прошептал он себе. — Должен позвать. Он лёг на диван, накрылся курткой и закрыл глаза. Спать не хотелось — слишком много мыслей в голове. Но тело требовало отдыха, и через час Чимин провалился в тяжёлый, тревожный сон.