Per aspera ad astra

После того, как Юнги подарил браслет, наступила тишина. Не та, которая лечит, а та, которая замораживает. Чимин не знал, как это вышло — просто в один момент они перестали говорить. Не ссорились, не молчали в обиде — просто каждый ушёл в свою жизнь. У Чимина были экзамены. Настоящие. Не пробники, не репетиции — те самые, от которых зависело всё. Он готовился с утра до ночи: учебники, конспекты, тесты, бессонные ночи. Он не выходил из комнаты, не отвечал на звонки друзей, не смотрел в телефон. Только учёба. Юнги был на работе. После аварии накопилось столько дел, что он пропадал в школе с утра до вечера. Приходил поздно, уставший, бросал ключи на тумбочку и падал на диван. Иногда они ужинали вместе — молча. Чимин жевал рис, глядя в тарелку. Юнги пил кофе, глядя в стену. — Как твои экзамены? — спрашивал он через день. — Нормально, — отвечал Чимин. И это было все, что они говорили друг другу за день. В выходные перед первой экзаменационной неделей Чимин закрылся в спальне с утра. Юнги ушёл в школу — в выходной, потому что нужно было разобрать отчёты. Они даже не позавтракали вместе. Чимин сидел за столом, обложенный учебниками. На лодыжке по-прежнему был браслет — тонкая цепочка, которую он не снимал даже в душе. «for my home, forever» Но дом молчал. Он перестал есть за неделю до экзаменов. Сначала — потому что было некогда. Потом — потому что кусок не лез в горло. Юнги несколько раз ставил перед ним тарелку, но Чимин отодвигал её, не поднимая головы от конспектов. — Ты должен есть, — сказал Юнги однажды вечером. — Не хочется, — ответил Чимин. Юнги хотел настаивать, но вспомнил их недавнее примирение, браслет, свои обещания не давить. Он промолчал. Чимин перестал спать за три дня до первого экзамена. Ложился в час, в два, в три — и всё равно ворочался, прокручивал в голове формулы, даты, правила. Юнги чувствовал, как он мечется рядом, но не знал, что делать. Слов было мало. В ночь перед первым экзаменом Чимин не сомкнул глаз вообще. Он лежал, смотрел в потолок, слушал, как дышит Юнги, и считал до ста, до тысячи, до миллиона. Бесполезно. Утром Юнги нашёл его на кухне — бледного, с красными глазами, с чашкой остывшего кофе. — Ты спал? — спросил он. — Немного, — соврал Чимин. Юнги посмотрел на него долгим взглядом, но ничего не сказал. Он уже научился молчать. Экзамены начались. Четыре дня — русский, математика, обществознание, история. Чимин писал, почти не видя строчек, — на автомате, на остатках сил. Он выходил из класса, садился на скамейку в коридоре и сжимал голову руками, чтобы она не разлетелась. Юнги в эти дни был занят — проверял работы, подписывал документы, проводил совещания. Они почти не пересекались. Утром Чимин уходил раньше, вечером Юнги возвращался позже. Иногда они обменивались короткими сообщениями: «Всё хорошо», «Не волнуйся». Чимин не волновался. Он вообще ничего не чувствовал, кроме тупой усталости. В среду, после экзамена по обществознанию, Чимин вышел из класса, сделал несколько шагов по коридору — и мир покачнулся. Сначала потемнело в глазах. Потом ноги стали ватными. Он успел подумать: «Только не сейчас» — и очнулся на холодном полу. Над ним склонилась испуганная медсестра. — Пак Чимин? Вы меня слышите? Чимин моргнул, попытался сесть. Голова гудела, в ушах звенело. — Всё нормально, — сказал он. — Не надо никому говорить. Медсестра сомневалась, но Чимин смотрел так умоляюще, что она кивнула. Дала воды, потом отвела в медпункт и заставила выпить сладкий чай. Чимин не сказал Юнги. Он не хотел его волновать. Они и так почти не разговаривали — зачем добавлять ещё один повод для тревоги? Он не знал, что медсестра всё равно доложит директору. Потому что так положено. На следующий день, после последнего экзамена, Чимину пришло сообщение: «Зайди в кабинет». Он шёл по коридору и чувствовал, как холодеют пальцы. Что-то было не так. Юнги никогда не вызывал его просто так. Только когда случалось что-то важное. Чимин вспомнил, как они отдалились. Как не разговаривали. Как каждый жил своей жизнью. Как браслет на лодыжке — стал тяжёлым, почти чужим. «Сейчас всё решится», — подумал он И не ошибся. Он поднялся на третий этаж, постучал. — Войдите. Юнги сидел за столом — не в кресле, а на краю стола, как будто не мог усидеть на месте. Лицо было каменным, глаза холодными. Чимин не видел его таким с тех пор, как они ссорились. — Закрой дверь, — сказал Юнги. Чимин закрыл. Подошёл к столу, не садясь. — Садись, — голос был ровным, но Чимин слышал, как он дрожит. Чимин сел. Юнги смотрел на него несколько секунд — долгих, тяжёлых. Потом спросил: — Ты падал в обморок? Чимин замер. — Кто тебе сказал? — Медсестра. Она доложила директору, что ученик одиннадцатого класса Пак Чимин потерял сознание в коридоре после экзамена. И что он выглядит истощённым и бледным уже несколько дней. — Я в порядке... — Не ври мне, — голос Юнги сорвался на тихий. Он взял Чимина за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Ты не ешь. Ты не спишь. Ты падаешь в обморок. И ты молчишь. — Он отпустил подбородок, откинулся назад. — Я больше не могу. Чимин вздрогнул. — Что значит — не можешь? — Я устал, Чимин, — голос Юнги был тихим, но твёрдым. — Я устал бояться за тебя. Устал каждую ночь слушать, как ты ворочаешься. Устал смотреть, как ты себя убиваешь. Я пытался тебя поддержать, пытался не давить, пытался быть мягче. А ты падаешь в обморок. — Я не специально... — Я знаю, — перебил Юнги. — Ты не специально. Ты просто делаешь то, что считаешь нужным. А я для тебя — не авторитет. Не человек, которого ты слушаешься. Чимин сжал кулаки. — Ты хочешь, чтобы я слушался тебя как директора? — Я хочу, чтобы ты слышал меня как человека, который тебя любит, — Юнги посмотрел ему прямо в глаза. — Но ты не слышишь. Или не хочешь. Он замолчал, провёл рукой по лицу. — Я думал об этом последние дни, — сказал он. — Пока ты сдавал экзамены. Пока я сидел в кабинете и ждал, что в любой момент мне донесут о том, что ты не выглядишь здоровым. — Юнги... — Дай закончить, — Юнги поднял руку. — Я не могу так жить. Постоянный страх. Постоянное чувство, что я тебя теряю. Ты не слушаешься, ты не ешь, ты не спишь, ты падаешь в обморок и молчишь об этом. А я смотрю на это и ничего не могу сделать. — Что ты предлагаешь? — голос Чимина дрогнул. Юнги помолчал. Потом сказал тихо, почти шёпотом: — Может, нам стоит прекратить. Чимин замер. Сердце пропустило удар. — Что — прекратить? — Наши отношения, — Юнги посмотрел на него — безжизненно, устало. — Я не вижу другого выхода. — Ты... ты хочешь расстаться? — голос Чимина сорвался. — Я хочу, чтобы ты был жив, — ответил Юнги. — А рядом со мной ты себя гробишь. Ты не ешь, не спишь, падаешь в обморок. Ты боишься мне сказать, когда тебе плохо. Ты не доверяешь мне. И я не могу тебе помочь. — Но мы можем... — Что? — перебил Юнги. — Попробовать ещё раз? Мы уже пробовали. Ты обещал, что будешь есть. Ты обещал, что будешь спать. Ты обещал, что скажешь, если станет тяжело. И что? — он развёл руками. — Обморок в коридоре. — Я исправлюсь, — прошептал он, чувствуя, как по щекам потекли слёзы. — Я правда исправлюсь. — Ты уже говорил это, — голос Юнги был ровным, почти безжалостным. — Сколько можно, Чимин? Сколько можно врать себе и мне? — Я не вру. — Ты врёшь, когда молчишь. Ты врёшь, когда говоришь «я в порядке». Ты врёшь, когда улыбаешься, а внутри всё разваливается. И я устал это видеть. Чимин убрал руки от лица. Глаза были красными, опухшими. — Ты меня бросаешь? — спросил он. — Прямо сейчас? После всего? Юнги смотрел на него долго, тяжело. — Я не хочу тебя бросать, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты перестал страдать. Даже если для этого меня не будет рядом. — Но без тебя мне будет хуже, — всхлипнул Чимин. — Или лучше, — тихо сказал Юнги. — Мы не знаем. Но то, что мы делаем сейчас — не работает. Ты это видишь. Я это вижу. Он встал, подошёл к окну, повернулся спиной. — Экзамены кончились, — сказал он. — Ты свободен. Можешь уехать к родителям или поступить в университет здесь, начать новую жизнь. Без меня. — А ты? — голос Чимина дрожал. — Ты останешься один? — Я всегда был один, — ответил Юнги, не оборачиваясь. — Привык. Чимин сидел, сжимая край стула. Браслет на лодыжке вдруг показался тяжёлым, почти невыносимым. — Юнги... — прошептал он. — Пожалуйста. Не делай этого. Юнги обернулся. В глазах была боль, но решимость. — Я уже сделал, — сказал он. — Прости. Чимин встал. Ноги были ватными. Он пошёл к двери, не оглядываясь. — Браслет оставь, — услышал он за спиной. — Не надо тебе напоминать. Чимин замер. Потом медленно опустил взгляд на лодыжку — тонкая цепочка чувствовалась под тканью джинсов. — Нет, — сказал он. — Ты подарил. Я не сниму. — Чимин... — Не сниму, — повторил он и вышел. Чимин сделал несколько шагов — и остановился. Ноги не держали. Всё, что он сдерживал внутри, пока сидел напротив Юнги, вдруг разом прорвалось. Не только слёзы — всё. Усталость, голод, недосып, страх, обида, пустота. Он прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза и сполз по ней вниз, прямо на пол. В горле стоял ком, который не давал дышать. Он не плакал — он задыхался. Каждый вдох давался с трудом, будто кто-то сжал грудную клетку. «Он меня бросил». Мысль стучала в висках, не отпуская. «Он сказал, что устал. Что я себя гроблю. Что мы не умеем. Что не видит выхода». Чимин открыл глаза, уставился в потолочную плитку. Коридор был пуст — все разошлись после экзаменов. Тишина давила на уши. Он чувствовал, как браслет на лодыжке давит на кожу — не холодом, а тяжестью. Словно якорь, который тянет на дно. «for my home, forever» А дома больше нет. Юнги сам сказал — «прекратить». Сам выгнал. Сам выбрал. Игрался над чувствами. Любил. Отталкивал. Чимин обхватил колени руками, уткнулся в них лицом и замер. Слёзы текли сами, без звука, без всхлипов. Просто текли и всё. Он не знал, сколько так просидел — минуту, десять, час. Время исчезло. Как и то, что давало ему надежду. В голове крутились обрывки: его голос — «Я устал»; его глаза — холодные, пустые; его руки, которые больше никогда не обнимут; браслет, который он велел оставить на столе. Но Чимин не снимет. Не сможет. Он поднял голову, вытер лицо ладонями. Дышал тяжело, прерывисто. Нужно было встать. Нужно было идти. Куда — неважно. Домой? К бабушке? В никуда? Он заставил себя подняться, опираясь рукой о стену. Ноги тряслись, перед глазами плыло. Но он сделал шаг. Потом второй. Третий. Чимин пошёл по коридору — медленно, словно тащил за собой весь мир. И не обернулся. Потому что если обернётся — не выдержит и вернётся. А возвращаться было некуда. * * * Кабинет. Юнги слышал, как закрылась дверь. Как стихли шаги в коридоре. Тихие всхлипы. Затем тишина. Он стоял у окна, спиной к комнате, и смотрел на пустой школьный двор. Солнце садилось, тени вытягивались, где-то кричали вороны. Он не двигался. Не мог. Рука всё ещё сжимала край подоконника так сильно, что побелели костяшки. «Ты правильно сделал», — сказал он себе. — «Ты не можешь смотреть, как он себя убивает. Ты не можешь быть рядом, когда он не слушает. Ты устал. Вы оба устали. Это лучшее решение». Но внутри всё кричало, что он только что совершил самую большую глупость в жизни. Всё кричало, чтобы он пошел и вернул то, что разрушил собственноручно. Он повернулся. Кабинет был пуст. Стул, на котором сидел Чимин, остался стоять посреди комнаты, чуть сдвинутый в сторону. Юнги подошёл, провёл рукой по спинке — ещё хранила тепло, которое согревало в дождливые вечера. Чимин сидел здесь. Плакал. Смотрел на него с надеждой, которая умерла, когда Юнги сказал «прекратить». — Дурак, — прошептал Юнги в пустоту. — Какой же я дурак. Он сел на тот самый стул, опустил голову, сжал пальцы в замок. Внутри было пусто — как после аварии, когда он очнулся и не понимал, где находится. Только тогда рядом был Чимин. Держал за руку. Шептал: «Я здесь». А теперь Чимина нет. И он сам виноват. Юнги закрыл глаза. Перед ними стояло лицо Чимина — заплаканное, растерянное, с красными глазами. И сорванный голос: «Ты меня бросаешь? После всего?» — Прости, — прошептал в пустоту Юнги. — Я не знаю, как по-другому. Он откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок. В голове вдруг стало пугающе ясно. Он знал. Знал с самого начала. С того самого вечера в кабинете, когда Чимин остался после отработки. С того первого поцелуя, от которого у него потемнело в глазах. С первой ночи, когда он довел его до оргазма и понял, что назад дороги нет. Он знал, что это неправильно. Директор и ученик. Взрослый мужчина и подросток. Это не имело права на существование. Никаких оправданий — ни «мы любим друг друга», ни «он сам захотел». Юнги знал правила. Знал, что будет, если кто-то узнает. Знал, что рано или поздно это придётся прекратить. Но он тянул. Тянул месяцами. Убеждал себя, что всё под контролем. Что Чимин уже взрослый. Что они осторожны. Что никто не узнает. Что любовь всё оправдывает. Враньё. Он просто боялся остаться один. Боялся, что никто больше не посмотрит на него так, как смотрел Чимин. Боялся, что это был его единственный шанс на счастье. Но счастье не строится на лжи. Не строится на том, что ты каждое утро просыпаешься с мыслью: «Если узнают — меня уволят, его исключат, его родители подадут на меня в суд». Не строится на страхе, на постоянном оглядывании, на том, что ты не можешь взять его за руку при людях. Юнги знал, что это должно было прекратиться сразу, как началось. В тот самый вечер, когда Чимин впервые поцеловал его в кабинете, он должен был сказать: «Нет. Так нельзя. Иди домой и забудь». Должен был отвезти его, попрощаться и больше никогда не оставаться с ним наедине. Но он не сказал. Не смог. Слишком хотел. И теперь — расплата. Чимин ушёл с разбитым сердцем, а Юнги сидит в пустом кабинете и понимает, что всё это было ошибкой с первой секунды. Не потому что они не любили друг друга. А потому что любовь не должна начинаться с того, что ты прячешься за закрытыми дверями и боишься, что кто-то войдёт. Знал с самого начала. С того вечера, когда Чимин остался после отработки. Когда он сказал «поможешь разобрать архив», а сам уже придумал, как остаться с ним наедине. Уже тогда знал. Знал, что нельзя. Что это сломает их обоих. Что он старше, что он директор, что у него не должно быть к Чимину ничего, кроме профессионального интереса. Но он смотрел на его улыбку — громкую, наивную, настоящую — и думал: «А что, если?» Потому что Чимин смотрел на него так, будто он — его спасение. А сам Юнги чувствовал себя живым впервые за десять лет. И он подумал: «Может, это исключение? Может, нам можно? Может, мы справимся?» Глупец. Они не справились. Он не справился. Он не умеет быть мягким, когда Чимин себя гробит. Не умеет не давить, когда видит, что тот не ест. Не умеет молчать, когда тот врёт, что всё хорошо. А Чимин не умеет просить о помощи. И они столкнулись лбами, и разбились. Чимин ушёл. И правильно сделал. Может, теперь у него появится шанс на нормальную жизнь. Без тайн, без страха, без взрослого мужчины, который должен был знать лучше. А он будет сидеть в этом кабинете, смотреть на пустой стул и помнить. Всегда помнить. Как Чимин улыбался. Как плакал. Как говорил, что он — его дом. Он знал, что это неправильно. И всё равно сделал. Потому что он слабый. Потому что он эгоист. Потому что он любит его больше, чем свою совесть. И теперь расплачивается.