Per aspera ad astra

1. Сентябрь. Первый курс. Общежитие. Чимин поступил. Поступление было похоже на взрыв. Чимин сидел перед компьютером, смотрел на список зачисленных и не верил своим глазам. Юридический факультет Сеульского университета. Бюджет. Его фамилия — там, среди лучших. Он заплакал. Не от счастья — от облегчения. Всё, что он выгрыз зубами, все бессонные ночи, голодовки, обмороки — не зря. Фамилия «Пак» была в первой десятке. Бюджет. История и обществознание — высокие баллы. Родители плакали по телефону, мама сказала: «Я тобой горжусь», отец долго молчал, а потом выдавил: «Молодец, сын». Чимин положил трубку и уставился в потолок комнаты в общежитии. Три соседа — парни с разных городов, громкие, шумные, чужие. Они уже обсуждали, куда пойти вечером отмечать. Чимин сказал, что устал, лёг на кровать и закрыл глаза. Браслет на лодыжке привычно давил. Он не снял его. Даже после того, как Юнги сказал «не бери». Даже когда понял, что они больше не увидятся. Тонкая цепочка белого золота въелась в кожу, стала частью тела. Он проверял её каждый день — застёжку, звенья, гравировку. Наверное, это было глупо. Наверное, пора было выбросить или спрятать в дальний ящик. Но он не мог. Первый месяц пролетел как один длинный день. Пары, лекции, семинары. Юриспруденция, теория государства, римское право. Чимин вгрызался в учёбу, будто это могло спасти его от мыслей. Он учился отчаянно. Вставал в шесть, ложился после полуночи. Конспекты, семинары, библиотека, подработка в юридической консультации — на бесплатной основе, ради опыта. Преподаватели хвалили, но Чимину было мало. Он должен был доказать себе, что заслуживает этого места. Что всё, что он пережил — не зря. Он почти не общался с однокурсниками. Ходил на пары, сидел на первой парте, отвечал, когда спрашивали, и сразу уходил. Девушки пытались знакомиться — он вежливо отказывался. Парни звали на пиво — он находил причины не идти. Вечерами он сидел в библиотеке, читал, делал выписки. Домой, в общагу, возвращался поздно, когда соседи уже спали или ушли гулять. Иногда они звали его с собой — в кафе, в бар, в кино. Чимин отказывался. Не потому что не хотел, а потому что боялся. Боялся, что выпьет лишнего, сорвётся, позвонит. Или напишет. Или придёт. Один раз всё-таки решился. Напился до беспамятства, разбил стакан, разрыдался в туалете. Никто не знал почему. Он сам не знал. Или знал, но не хотел признаваться. Он удалил номер Юнги из телефона в первый же день. Но память не удалишь. Цифры вклеились в подкорку: 010-... он помнил их до сих пор. И не забывал. Иногда, когда не мог уснуть, он повторял их про себя, как молитву. Вернувшись в общагу после пьянки, долго смотрел на экран телефона, набирал номер и стирал, набирал и стирал. В конце концов он написал сообщение — не Юнги, а себе. В черновики. «Я скучаю. Не надо было уходить». Утром он его удалил. * * * Зима. Сессия. Снег. Первую сессию Чимин сдал на отлично. Четыре экзамена, все на «пять». Он не спал ночами, зубрил, писал шпаргалки, которые не пригодились. Когда закрыл последний зачёт, вышел из университета и вдохнул морозный воздух. Шёл снег. Белые хлопья падали на лицо, таяли на ресницах. Чимин стоял посреди студенческого городка и смотрел на небо. Внутри было пусто — не то чтобы хорошо, не то чтобы плохо. Просто пусто. Он вспомнил прошлую зиму. Юнги, квартиру, тёплый плед. Как они пили кофе по утрам, как Чимин обнимал его со спины, пока тот жарил яичницу. Как пахло корицей и домом. Теперь дома не было. Он пошёл в общежитие, заказал пиццу, съел половину и лёг спать. Проспал четырнадцать часов. Снилось море, почему-то Пусан и мама. Юнги не снился вообще. Чимин проснулся и почувствовал обиду — даже во сне его обходили стороной. * * * К началу второго курса Чимин почти привык. Привык жить один. Привык просыпаться и не ждать сообщения с добрым утром. Привык засыпать в пустой кровати, поджав колени к груди. Привык, что никто не гладит его по спине, когда он не может уснуть. Он больше не плакал по ночам. Не перебирал фотографии: он удалил их все, кроме одной — где Юнги спит на диване, растрёпанный, беззащитный. Не перечитывал старые переписки. Не мечтал о том, что кто-то всё-таки напишет ему вечером и пожелает спокойной ночи. Чимин учился, работал, иногда встречался с друзьями. У него появилась компания — несколько сокурсников, с которыми можно было выпить кофе после пар, обсудить лекции, посмеяться. Он даже сходил на свидание — один раз, в кино. Девушка была милой, умной, красивой. Чимин держал её за руку, смотрел на экран и думал о серых глазах. Они не встретились больше. Чимин сказал, что не готов к отношениям. Она не обиделась, пожала плечами и ушла. А он вернулся домой, долго смотрел на свою белую кружку и не пил кофе. Он перестал вздрагивать при виде серых глаз. Перестал оборачиваться на мужчин в пальто. Перестал ждать сообщения, которые не приходили. Но браслет не снимал. Он стал частью его. Как шрам, который зажил, но никогда не исчезнет. Чимин мылся с ним, спал, сдавал экзамены. Иногда он ловил себя на том, что крутит цепочку пальцами — нервно, рассеянно, не замечая. В конце второго курса он случайно узнал новость. Одногруппник, который жил в том же районе, что и бывшая школа, сказал за обедом: — Слышал, директор Мин уволился. Говорят, ушёл в какой-то бизнес. Или в университет. Не знаю точно. Чимин замер. Ложка с супом зависла в воздухе. Казалось, с каждым упоминанием Юнги он затухает, будто маленький огонёк. — Ты его знал? — спросил одногруппник. — Нет, — ответил Чимин. — Просто... хороший директор был. Он доел суп, убрал тарелку и вышел в коридор. Там прислонился к стене, закрыл глаза и выдохнул. Юнги уволился. Значит, он всё-таки не выдержал. Не смог оставаться в школе, где всё напоминало о них. Чимин не знал, радоваться этому или плакать. Он не сделал ни того, ни другого. Просто пошёл на следующую пару и сел за парту * * * Это случилось в начале третьего курса. Чимин шёл с подработки. Обычный вечер, обычный маршрут: от юридической консультации до метро, мимо кофейни, мимо парка, мимо старого книжного магазина. Он нёс в руке папку с документами, в голове прокручивал статью уголовного кодекса, а на лодыжке привычно оттягивал кожу браслет. Осень уже вступила в свои права. Листья шуршали под ногами, в воздухе пахло дымом и кофе. Фонари только начали зажигаться, размывая сумерки жёлтым светом. Чимин свернул за угол, поднял голову — и остановился. В десяти шагах от него стоял Юнги. Мир замер. Сначала Чимин не поверил глазам. Подумал: показалось. Слишком часто он видел его в толпе — высокого, в пальто, с прямой спиной. Слишком часто оборачивался на случайных прохожих. Слишком часто разочаровывался. Но этот — настоящий. Чимин узнал его походку, поворот головы, то, как он держит планшет под мышкой. Узнал серое пальто — то самое, в котором Юнги встречал его на перроне. Узнал даже то, как ветер шевелит его волосы. Сердце сначала пропустило удар. Потом забилось где-то в горле — часто, больно, оглушительно. В ушах зашумело, перед глазами поплыло. Чимин сжимал папку так сильно, что побелели костяшки. Юнги тоже заметил его. Он замер на месте, и Чимин увидел, как его лицо меняется — от обычного, усталого, до ошеломлённого, почти испуганного. Они смотрели друг на друга. Секунда. Другая. Пятая. Мимо проходили люди — кто-то задел Чимина плечом, кто-то обогнул Юнги. А они стояли, не в силах отвести взгляд. Искра. Она не умерла. Чимин чувствовал её — внутри, в груди, в кончиках пальцев. Она тлела всё это время — под учебниками, под работой, под новыми лицами, под тишиной. А теперь вспыхнула с такой силой, что у Чимина перехватило дыхание. Всё, что он пытался забыть — его голос, его руки, его улыбку — вдруг нахлынуло с новой силой. Чимин вспомнил, как Юнги обнимал его со спины на кухне. Как целовал лодыжку, когда надевал браслет. Как шептал: «Ты — мой дом». Юнги смотрел на него так, будто видел привидение. Или будто сам был привидением. Его глаза — серые, усталые, но живые — пробегали по лицу Чимина, останавливались на губах, на браслете, который нельзя было увидеть под джинсами, но который он знал. Чимин понял, что не может дышать. Воздух стал слишком плотным. Время остановилось. Мир вокруг — прохожие, машины, фонари — превратился в размытое пятно. Остались только он и Юнги. Десять шагов, которые казались пропастью. Он чувствовал, как дрожат колени. Как сердце колотится где-то в горле. Как внутри поднимается что-то огромное, давно забытое — надежда, страх, любовь, отчаяние. Юнги сделал шаг. Один. Чимин почувствовал, как земля уходит из-под ног. Потом ещё один. Они стояли теперь в двух метрах. Чимин видел каждую морщинку вокруг его глаз, каждую редкую седую прядь в волосах. Видел, как дрожат его пальцы, сжимающие планшет. Он хотел что-то сказать. Но слова застряли в горле. Юнги тоже молчал. Он просто смотрел — так, как смотрят на то, что потеряли и не надеялись найти. Искра горела между ними. Чимин чувствовал её кожей. Она была тёплой, живой, почти болезненной. Он понял: это не кончилось. Всё, что было — не умерло. Оно ждало. Два года. Три. Сколько угодно. А теперь они стояли на холодной осенней улице, смотрели друг на друга и не могли отвести взгляд. И мир вокруг исчез. Остались только они. И эта искра.