Per aspera ad astra

Он уволился через месяц после разрыва. Не сразу — пытался работать, водить совещания, проверять отчёты. Сидел в своём кабинете, смотрел на дверь и ждал, что вот-вот она откроется и войдёт Чимин. С заплаканными глазами или с вызовом — неважно. Лишь бы вошёл. Но Чимин не приходил. Каждый раз, проходя мимо его бывшего класса, Юнги замедлял шаг. Каждый раз, глядя на пустующее место в коридоре, чувствовал укол в груди. Учителя что-то говорили, ученики смеялись, а он слышал только тишину. Это было невыносимо. Он написал заявление «по собственному желанию» без объяснения причин. Директорство, которому он отдал три года, больше не приносило ничего, кроме боли. Он собрал вещи из кабинета — бумаги, книги, рамку с дипломом — и ушёл. На прощание посмотрел на дверь, за которой когда-то впервые поцеловал Чимина. «Прости», — мысленно сказал он пустоте. * * * Юнги снял квартиру в другом районе. Подальше от школы, подальше от их мест — парка, кофейни, перекрёстка, где они иногда встречались. Новая квартира была чужой, стерильной, пахла краской и чужим ремонтом. Он избавился от вещей, которые напоминали о прошлом. Заказал новую мебель, новую посуду, новые полотенца. Но белую кружку с трещиной — ту, из которой пил Чимин — не выбросил. Поставил в шкаф на самую дальнюю полку, за коробки и старые бумаги. И не смотрел на неё. Почти. Первое время он не работал. Сидел дома, смотрел в стену, пил кофе. Белая кружка с трещиной — Чимина — стояла на самом видном месте. Юнги не мог заставить себя убрать её. Иногда он брал её в руки, проводил пальцем по трещине и вспоминал. Как Чимин пил кофе по утрам, щурясь от солнца. Как обнимал со спины, когда Юнги готовил завтрак. Как говорил: «Ты — мой дом». А потом ставил кружку обратно и шёл на кухню варить новый кофе. В одиночку. Он почти не выходил из дома. Не отвечал на звонки. Не хотел видеть людей. Внутри была пустота — как после аварии, только тогда рядом был Чимин, а теперь никого. Через два месяца он заставил себя взяться за ум. Разослал резюме, прошёл несколько собеседований. Его взяли в крупную компанию — руководителем отдела по работе с персоналом. Кабинет, документы, подчинённые. Всё чинно, благородно, безопасно. Никаких учеников. Никаких запретных чувств. Никаких напоминаний, хотя те напоминали. Хотелось отпустить ситуацию, но она въелась в грудь когтями, не давая забыть. * * * Работа отвлекала. Юнги погружался в отчёты, проводил совещания, ездил в командировки. Он старался не думать о прошлом. Загружал себя так, чтобы к вечеру не оставалось сил ни на что, кроме сна. Но сон не приходил. Он лежал в темноте, смотрел в потолок и вспоминал. Глаза Чимина, его улыбку, его слёзы. Помнил и браслет на его лодыжке. Он знал, что тот не снимал браслета с того, как Юнги подарил его — слишком вредный. И этого хватило, чтобы улыбнуться, вспомнить, не забыть, как любил. «Прости», — шептал он в пустоту. * * * Прошёл год. Потом второй. Он влился в ритм: приходил к девяти, уходил после семи. Обедал за компьютером, на совещаниях пил кофе из пластиковых стаканчиков, на выходных работал из дома. Коллеги считали его трудоголиком. Начальство ценило. Юнги просто старался не оставаться наедине с собой. Потому что когда он оставался — тишина становилась невыносимой. Она пахла кофе по утрам, шорохом страниц, тихим смехом. Она шептала: «Ты — мой дом». А дома не было. Юнги привык к новой жизни. Работа, дом, одиночество. Он научился не вздрагивать при виде тёмных волос в толпе. Не оборачиваться на звонкий смех. Не ждать сообщений, которые не приходили. Но внутри всё ныло. Он знал, что это неправильно — любить так долго, помнить так отчаянно. Но ничего не мог с собой поделать. Однажды, разбирая старые вещи, он нашёл фотографию. Они не снимались вместе на телефон Юнги — боялись, что кто-то увидит. Но один снимок всё же был — случайный, размытый, сделанный на телефон. Чимин смотрел фильм, положив голову на его плечо. Юнги сидел рядом, смотрел на него. В его руке был собственный телефон, на котором был сделан снимок. На фотографии было видно лица. Юнги смотрел на того с обожанием, пока тот отвлечен, а Чимин – лишь улыбался. Он долго смотрел на снимок, потом убрал его в ящик стола. Не выбросил. Не смог. Все еще помнил. Любил. Скучал, хотя не признавался даже себе. Хотелось бросить все и найти этого человека, который будет просто быть рядом. В конце концов он понял, что не может так больше. Не то чтобы он хотел вернуться — он знал, что это неправильно. Что они оба не умеют быть здоровыми друг для друга. Что их любовь — это боль, страх, постоянное чувство вины. Но он не мог забыть. Он перестал ходить в спортзал. Перестал пить пиво с коллегами. Перестал делать вид, что ему лучше. Однажды вечером он открыл шкаф, достал белую кружку с трещиной, поставил на стол. Долго смотрел на неё. Потом набрал в чайник воды, заварил кофе — тот самый, который любил Чимин. Пил и чувствовал, как внутри оттаивает что-то, что он морозил два года. — Я не могу без тебя, — сказал он кружке. — Но я не имею права просить тебя вернуться. Никто не отвечал, хотя Юнги желал, чтобы кто-то вышел из спальни и ответил. * * * Та встреча случилась в начале третьего года. Юнги шёл с работы. Обычный вечер, обычный маршрут: от офиса до метро, мимо книжного магазина, мимо кофейни. Он нёс планшет под мышкой, в голове прокручивал завтрашние задачи, а в груди привычно ныла пустота. Листья шуршали под ногами, в воздухе пахло дымом и кофе. Фонари только начали зажигаться, размывая сумерки жёлтым светом. Он свернул за угол, поднял голову — и остановился. В десяти шагах стоял Чимин. Юнги узнал его не сразу. Сначала просто отметил: знакомый силуэт. Потом — знакомый поворот головы. А потом Чимин повернулся, и Юнги увидел его лицо. Время замедлилось. Юнги почувствовал, как холодеют пальцы, сжимающие планшет. Как пересыхает во рту. Как где-то глубоко в груди что-то сжимается — не больно, но ощутимо. Чимин изменился. Возмужал, плечи стали шире, в глазах появилась спокойная уверенность, которой раньше не было. Но Юнги узнал бы его из тысячи. Из миллиона. Они смотрели друг на друга. Мимо шли люди, кто-то задел Юнги плечом, кто-то обогнул Чимина. А они стояли, не в силах отвести взгляд. Юнги заметил, как Чимин сжал папку с документами — побелели костяшки. Как дёрнулся кадык, когда он сглотнул. Как едва заметно дрогнули его пальцы. Он не знал, что сказать. Не знал, нужно ли что-то говорить. Чимин тоже молчал. Они стояли на осенней улице, в двух шагах друг от друга. Но казалось, что между ними было не два шага, а два года. Два года тишины. Два года попыток забыть. Два года жизни, которая шла без него. Юнги смотрел на него — и не мог насмотреться. Он всё ещё любил. Любил так, что сердце разрывалось. Любил так, что хотелось упасть на колени. Любил так, что все доводы разума — «это неправильно», «ты старше», «у вас разное прошлое» — рассыпались в прах. Внутри что-то ёкнуло. Не искра, не вспышка. Тихое, глухое осознание: «Он здесь. Настоящий. Не в памяти, не во сне». Юнги сделал шаг. Потом ещё один. Чимин не отступил. Они стояли теперь так близко, что можно было протянуть руку и коснуться. Юнги не протянул. Боялся, что рука дрогнет. Юнги видел каждую веснушку на его лице, каждую ресницу, каждую родинку. Они молчали. Ветер шуршал листьями. Где-то сигналила машина. Кто-то смеялся за спиной. А они стояли и смотрели друг на друга. И этого было достаточно.