«Моногатари о трёх хвостах, золотой короне и чае, который остыл от поцелуя»

Сестра Нила прибыла во дворец на закате. Её звали Мисаки. Она была старше на три года, выше на полголовы и хитрее — во много раз. У неё тоже были рыжие волосы и голубые глаза, но хвостов было два, а не три. И она никогда не скрывала, кто она. Пока паланкин нёс её через ворота, придворные шарахались в стороны. Мисаки улыбалась им волчьей улыбкой и поправляла свои уши, которые торчали из-под шляпы. — Бедный император, — сказала она громко, чтобы все слышали. — Сначала мой брат, теперь я. Дворец превращается в лисью нору. Нил встретил её во внутреннем саду, у пруда с карпами. Он не бежал — кицуне не бегают навстречу даже самым родным, потому что это признак слабости. Но его хвосты выдали его. Все три распушились и задрожали, как осиновые листья. — Младший, — сказала Мисаки, останавливаясь в трёх шагах. — Ты жив. Это уже чудо. — Ты тоже, — ответил Нил. — Я думал, тебя казнили. — Казнили? — Мисаки рассмеялась. — Этого засушенного воробья? Он посадил меня в храм с библиотекой и велел переводить древние свитки. Сказал: «Если переведёшь всё — отпущу». Я перевела за месяц. Он не ожидал. — Он вообще не ожидает того, что делают кицуне, — тихо сказал Нил. Мисаки сделала шаг вперёд, сократила расстояние и крепко обняла брата. Её хвосты обвились вокруг его хвостов, и на мгновение они стали похожи на одно существо — рыжее, пушистое, древнее. — От тебя пахнет им, — прошептала она ему в ухо. — Не магией. Не проклятием. А просто... им. Ты спишь с императором? — Мисаки! — Я серьёзно. Твоя маскировка всегда была никудышной. Ты влюбился, да? Нил отстранился. Его щёки пылали алым — то, что никогда не случалось с лисой, умеющей врать лучше всех на свете. — Я не знаю, — сказал он. — Может быть. — Глупый, — Мисаки потрепала его по уху. — Кицуне всегда знают. Если ты не знаешь — значит, боишься признаться. Даже себе. Она посмотрела на западное крыло дворца, где в этот момент зажглись огни. — Он идёт, — сказала она. — Я чувствую его за сотню шагов. Идёт тяжёлый. Как танк. — Как кто? — Как каменная глыба, — поправилась Мисаки. — Ох, прости. Я наговорилась с монахами. Они странно выражаются. Из-за угла сада действительно вышел Эндрю. Без свиты, без меча — в простом тёмном кимоно, с вышивкой лисы. Он выглядел почти человеческим. Почти. Мисаки посмотрела на него, и её голубые глаза расширились. — О, — сказала она. — О-о-о. — Что? — спросил Нил. — Ничего, — она перевела взгляд на брата. — Просто теперь я понимаю. — Что ты понимаешь? — Почему ты не сбежал, — она улыбнулась, но в улыбке была грусть. — У него аура человека, который потерял всё ещё до того, как научился говорить. И он тянется к тебе, как слепой к свету. Он даже не знает, что делает. Просто тянется. Эндрю подошёл и остановился в шаге от них. Он посмотрел на Мисаки, потом на Нила, потом снова на Мисаки. — Ты похожа на него, — сказал он. — Только злее. — Я старшая сестра, — ответила Мисаки. — Злость — это моя работа. — Твоя работа теперь — быть гостьей императорского дворца, — поправил Эндрю. — Ты будешь жить в восточном флигеле. Твои апартаменты готовы. Стража получила приказ не трогать тебя. Если кто-то посмеет — ты имеешь право защищаться любым способом. — Даже если я превращу его в лягушку? — Даже если ты превратишь его в чайную чашку, — равнодушно сказал Эндрю. — Мне всё равно. Мисаки рассмеялась — громко, по-лисьи, запрокинув голову. — Младший, — сказала она Нилу, — он мне нравится. Не убивай его слишком быстро. — Я не собираюсь его убивать, — сказал Нил. — Вот это и страшно, — ответила Мисаки и, помахав хвостом на прощание, уплыла в сторону восточного флигеля в сопровождении слуг. Они остались вдвоём в саду. Луна уже поднялась, отражаясь в чёрной воде пруда. Где-то ухал филин. — Она умная, — сказал Эндрю. — Твоя сестра. — Слишком умная, — вздохнул Нил. — Она видит то, что другие не видят. — Что она увидела во мне? Нил помолчал. Ветер шевелил его хвосты, и они касались руки Эндрю — случайно или нет, непонятно. —Она увидела, что ты потерял всё ещё до того, как научился говорить, — процитировал Нил. — И что ты тянешься ко мне, как слепой к свету. Эндрю не ответил. Его лицо осталось неподвижным, но пальцы сжались в кулаки под рукавами кимоно. — Я не слепой, — сказал он наконец. — Я просто никогда не видел ничего, на что стоило бы смотреть. — А теперь? Эндрю повернулся к нему. Луна осветила его лицо — бледное, резкое, с тенями под глазами, как у человека, который не спал много лет. — А теперь я боюсь закрыть глаза, — сказал он. — Потому что боюсь, что когда открою — тебя не будет. Нил почувствовал, как что-то сжалось в его груди. Что-то тёплое и болезненное, как старая рана перед дождём. — Я здесь, — сказал он. — Я не уйду. — Ты говорил это раньше, — напомнил Эндрю. — Но ты лиса. Ты врёшь. — Не сейчас. — Я знаю, — император наконец разжал кулаки. — Это самое странное. Я знаю, что ты не врёшь. Но я не понимаю почему. Нил шагнул к нему. Всего один шаг, но он изменил всё. Теперь они стояли так близко, что Нил чувствовал запах императора — сигареты (откуда во дворце сигареты? но это было неважно), мята, кожа и ещё что-то горькое, как полынь. — Потому что я тоже боюсь, — прошептал Нил. — Я боялся всю жизнь. Боялся, что меня поймают. Боялся, что меня убьют. Боялся, что я умру один, в горах, и никто даже не вспомнит моё имя. — Я запомнил твоё имя, — сказал Эндрю. — В первый же день. «Накамура» — ты сказал. Я сразу понял, что это ложь. Но я всё равно запомнил. — Моё настоящее имя — Нил. — Нил, — повторил Эндрю, пробуя на вкус. — Странное имя для кицуне. — Я родился далеко отсюда. За морем. — Это не важно. Ты здесь. Он поднял руку и коснулся щеки Нила — кончиками пальцев, как будто боялся обжечься. Нил прикрыл глаза. — Иди за мной, — сказал император. — Куда? — В мою опочивальню. Туда, куда не входит никто. Даже слуги. --- Опочивальня императора оказалась не похожей на остальной дворец. Здесь не было золота, не было парчи, не было бесчисленных подушек и ширм с драконами. Была только низкая кровать — футон на деревянном помосте, застеленный тёмным шёлком. Было окно, выходящее на сад с бамбуком и сакурай . Была одна свеча в медном подсвечнике — и та почти догорела. И был запах. Тот самый, которым пахло от Эндрю: дым, мята, полынь. И ещё — сандал, тяжёлый и сладкий, как ладан в храме. — Здесь тихо, — сказал Нил, оглядываясь. — Почему нет стражи? — Я приказал им уйти, — Эндрю закрыл за собой дверь. Задвинул деревянный засов. — Сегодня никто не будет нас охранять. Никто не будет подслушивать. Никто не будет смотреть. — Ты доверяешь мне? — спросил Нил. — Настолько, чтобы остаться без защиты? — Я не остаюсь без защиты, — Эндрю снял с пояса короткий меч и положил его на татами рядом с дверью. — Моя защита — это я сам. И ты. Он подошёл ближе. Свеча дрогнула от сквозняка, и тени заметались по стенам. — Я никогда не делал этого, — сказал Эндрю. Голос его звучал ровно, но Нил чувствовал под этой ровностью дрожь — как под тонким льдом бурную реку. — Я никого не пускал сюда. Ни женщин, которых подсылал совет. Ни мужчин, которых подсылали враги. Никого. — Почему? — Потому что все они хотели что-то получить. Власть. Деньги. Защиту. Ребёнка с моей кровью. Ты — единственный, кто ничего не просил. — Я просил, — возразил Нил. — Я просил отпустить сестру. — Это не считается, — Эндрю качнул головой. — Ты просил не для себя. Он протянул руку и коснулся пояса Нила — того самого, что держал кимоно. Не развязывал. Просто положил пальцы на узел и замер. — Если ты хочешь уйти, — сказал он, — уходи сейчас. Пока я ещё могу тебя отпустить. — А если я не уйду? — Тогда я не смогу тебя отпустить уже никогда. Нил посмотрел на него. В полумраке опочивальни Эндрю был не императором — не тем чудовищем, о котором слагали легенды. Он был просто человеком. Молодым, уставшим, до смерти напуганным тем, что его могут отвергнуть. «Как же ты похож на меня», — подумал Нил. Он поднял свои руки и положил их на плечи Эндрю — сначала робко, потом увереннее. — Я не уйду, — сказал он. И поцеловал его. Это был не тот поцелуй, который показывают в театре — целомудренный и картинный. Это был поцелуй двух существ, которые слишком долго были одни. Жадный, неуклюжий, почти болезненный. Нил вцепился в воротник кимоно Эндрю, а Эндрю прижал его к себе так, что у Нила перехватило дыхание. — Ты пахнешь лесом, — прошептал император ему в губы. — Я ненавижу лес. Но твой запах... я хочу пить его, как сакэ. — Пей, — ответил Нил, расстёгивая его пояс. — Я не укушу. — Врёшь. — Немного. Кимоно упало на татами с тихим шорохом шёлка. Сначала одно. Потом второе. Нил не помнил, как они оказались на футоне — просто в какой-то момент его хвосты распушились подушкой под ними, а спина коснулась прохладного шёлка. Эндрю навис над ним — бледный в свете догорающей свечи. Его грудь пересекали шрамы. Нил провёл по ним пальцами — от плеча до живота, медленно, как по священной карте. — Кто тебя так, — спросил он. — Жизнь, — коротко ответил Эндрю. — А тебя? — Тоже жизнь. Они замолчали. Свеча догорела, и комната погрузилась в темноту — только лунный свет пробивался сквозь щели в ставнях, рисуя на телах серебряные полосы. В темноте легче было не врать. — Я боюсь, — признался Эндрю. Его голос был глухим, почти беззвучным. — Я боюсь, что причиню тебе боль. — Ты уже причинил, — ответил Нил. — Когда объявил охоту на кицуне. Ты убивал моих родных. — Я знаю, — пальцы Эндрю сжались на плече Нила. — Я знаю. И я не могу это исправить. Я могу только... — Что? — Не убивать больше. Никогда. Ни одной лисы. — Этого достаточно, — Нил коснулся его лица в темноте — нашёл губы, скулы, закрытые веки. — На сегодня достаточно. Их тела встретились в темноте — не как враги, не как император и кицуне, не как охотник и добыча. А как две половины одного целого, которые слишком долго искали друг друга. Нил почувствовал, как хвосты Эндрю — нет, у Эндрю не было хвостов, это его собственные хвосты обвились вокруг ног императора, как живые, как будто они тоже хотели быть ближе. Эндрю зарычал — тихо, гортанно, как зверь, который наконец нашёл своё логово. Их движения были сначала неуверенными — ни один из них не знал, что делает. Но тело помнит то, что забыла душа. С каждым вздохом, с каждым прикосновением они учились заново: как давать, как брать, как не бояться быть уязвимым. Нил впился ногтями в спину Эндрю, когда волна накрыла его с головой. Он не знал, что это — магия, древнее проклятие или просто любовь. Может быть, всё вместе. — Эндрю, — прошептал он, и его голос сорвался. — Эндрю... — Я здесь, — ответил император, прижимая его к себе так, будто хотел спрятать внутри своей грудной клетки. — Я здесь. Я никуда не уйду. Они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота, сбившегося дыхания и невыплаканных слёз (Нила — потому что он плакал впервые за сотню лет, Эндрю — потому что он не умел плакать, но его тело дрожало так, будто плакала каждая клетка). — Я люблю тебя, — сказал Нил. — Я не должен был этого говорить. Кицуне не говорят таких слов. Это делает нас уязвимыми. — Я тоже, — ответил Эндрю после долгой паузы. — Не знаю, как это называется. Но я тоже. Он не сказал «я люблю тебя». Может быть, не умел. Может быть, не верил в такие слова. Но Нил понял. Потому что когда Эндрю обнимал его — крепко, до хруста в костях, — это было громче любых слов. --- Утро пришло с запахом жасмина. Солнце пробилось сквозь ставни. Нил лежал на груди Эндрю, укрытый тремя своими хвостами и одним краем одеяла. Император не спал — смотрел в потолок неподвижным взглядом. — Ты не спишь? — спросил Нил хрипло. — Я никогда не сплю, — ответил Эндрю. — Но сегодня... сегодня мне почти захотелось. — Почему? — Потому что во сне можно было бы увидеть тебя. А наяву ты всё равно рядом. Нил улыбнулся и поцеловал его в плечо — легко, как бабочка садится на цветок. — Придворные будут в шоке, — сказал он. — Когда увидят, что я выхожу из твоей опочивальни. — Пусть шокируются, — Эндрю наконец повернул голову и посмотрел на него. В его темных глазах не было обычного льда. Там было что-то тёплое. Живое. — Если кто-то скажет хоть слово — я отрежу ему язык. — Ты не можешь отрезать язык всем придворным. — Могу. И отрежу. Нил рассмеялся. Его хвосты зашевелились от удовольствия, обвивая Эндрю как одеяло. — Ты ужасный император, — сказал он. — Я знаю, — ответил Эндрю. — Но теперь я твой ужасный император. Они лежали так ещё долго — пока солнце не поднялось высоко и за дверью не раздался робкий голос слуги, сообщающий, что утренняя аудиенция отменяется «по болезни его величества». Никто не поверил в болезнь. Но никто не посмел спросить правду. Правда была слишком прекрасной, чтобы в неё верили придворные.