«Моногатари о трёх хвостах, золотой короне и чае, который остыл от поцелуя»

Семь дней пролетели как один миг — в приготовлениях, в шёпоте заговорщиков (чьи головы один за другим падали на плаху), в тихих ночах, когда они с Эндрю лежали в темноте и не говорили ни слова. Потому что все слова были сказаны. Осталась только правда. А правда — самая страшная магия. В ночь ритуала Мисаки пришла к ним сама. Она была одета в белое — цвет смерти и возрождения, — и её два хвоста были распущены и украшены серебряными колокольчиками. Каждый шаг отдавался тихим звоном. — Идём, — сказала она. — Место готово. — Где? — спросил Эндрю. — В храме на восточном холме. Там, где ты держал меня взаперти. Это место пропитано магией. Оно подходит. Эндрю кивнул. Он был одет в чёрное — без единого украшения, без меча, без браслетов. Сегодня он пришёл не как император. Как человек. Нил взял его за руку. Пальцы Эндрю были холодными — холоднее обычного. — Ты боишься? — спросил Нил. — Нет, — ответил император. — Я никогда не боялся. — Врёшь. — Не сейчас. Мисаки повела их через ночной дворец, через пустые коридоры, через сад, где бамбук шелестел под ветром. Луны не было — только звёзды, рассыпанные по небу, как брызги серебра. Храм на восточном холме оказался маленьким и старым. Деревянные стены почернели от времени, крыша поросла мхом, а внутри пахло ладаном и пылью веков. В центре храма была начертана мандала — круг, разделённый на две половины. Красную и чёрную. — Красное — для человека, — сказала Мисаки. — Чёрное — для кицуне. Вы встанете каждый в свой круг. И будете говорить правду. — Какую правду? — спросил Эндрю. — Всю, — ответила Мисаки. — Ритуал не примет полуправды. Вы должны рассказать друг другу всё. Каждое преступление. Каждый страх. Каждую ложь, которую вы когда-либо сказали. Если хотя бы одно слово будет неправдой — магия убьёт вас обоих. — Весело, — сказал Эндрю. — Я не шучу, — голос Мисаки был твёрже камня. — Вы готовы? Нил посмотрел на Эндрю. Эндрю посмотрел на Нила. — Да, — сказали они одновременно. --- Они встали в круги — красный и чёрный. Между ними было расстояние в три шага. Мисаки зажгла свечи по краям мандалы — семь штук, по числу дней, которые они ждали. — Начни ты, — сказала Мисаки Нилу. — Кицуне начинает ритуал правды. Нил глубоко вдохнул. Его хвосты дрожали, уши прижались к голове. Он чувствовал магию — она поднималась из земли, тяжёлая, древняя, как сам мир. — Моё настоящее имя, — начал он, — не Нил. И не Накамура. Моё имя... я не помню его. Потому что я сменил его слишком много раз. Я бежал всю жизнь. От охотников. От людей. От других кицуне, которые хотели мою силу. Я убил троих, когда мне было десять лет. Они пришли за моими хвостами. Я зарыл их в лесу и никому не сказал. Эндрю молчал. Его лицо было неподвижным, но глаза — глаза горели. — Я боюсь темноты, — продолжил Нил. — Не той темноты, которая снаружи. А той, которая внутри. Я боюсь, что однажды проснусь и пойму, что стал таким же монстром, как те, от кого бежал. Я боюсь, что ты увидишь меня настоящего — и отвернёшься. — Продолжай, — тихо сказал Эндрю. — Я люблю тебя, — Нил почти выкрикнул это. — Я люблю тебя с того самого момента, как увидел на веранде. Я пришёл убить тебя, а вместо этого... вместо этого я готов умереть за тебя. Это моя правда. Вся. Мандала вспыхнула — чёрная половина засияла серебряным светом. Ритуал принял правду кицуне. — Теперь ты, — сказала Мисаки Эндрю. Император стоял неподвижно, как статуя. Его руки висели вдоль тела, пальцы были сжаты в кулаки. — Я убил своего отца, — сказал он. Тишина стала плотной, как вода. — Мне было двенадцать, — продолжил Эндрю. — Он был императором. Он был чудовищем. Он пытал мою мать на моих глазах, потому что она родила двойняшек — меня и моего брата. Он сказал, что близнецы — это проклятие. Он убил её. А потом я убил его. Ночью. Подложил змею в постель. Смотрел, как он задыхается, и улыбался. — Эндрю... — прошептал Нил. — Я не жалею, — голос императора стал твёрже. — Я никогда не жалел. Я ношу браслеты, потому что не могу смотреть на свои руки — они помнят каждую казнь, которую я приказал. А я приказал сотни. Тысячи. Я убивал женщин. Детей. Стариков. Потому что они вставали на моём пути. Потому что я боялся, что если не убью их — они убьют меня. Он замолчал. В храме было слышно, как потрескивают свечи. — Я боюсь не темноты, — сказал Эндрю. — Я боюсь света. Потому что в свете видно, кто я на самом деле. Чудовище в короне. Ты — единственный, кто посмотрел на меня и не отшатнулся. Ты — единственный, ради кого я готов стать человеком. Если ты уйдёшь... я не знаю, кем я стану. Красная половина мандалы вспыхнула золотым светом. — Правда принята, — сказала Мисаки. Её голос дрожал — впервые за всё время. — Теперь последнее. Кровь. Она протянула им ритуальный нож — старый, с рукоятью из оленьего рога. — Порежьте ладони. Смешайте кровь. И поцелуйтесь — прямо над центром мандалы. Эндрю взял нож первым. Не колеблясь, полоснул по своей ладони — глубоко, так, что кровь потекла ручьём. Нил сделал то же самое. Его рука дрожала — не от боли, от волнения. Они шагнули навстречу друг другу — из своих кругов, в центр мандалы, туда, где встречались красное и чёрное. Кровь капала на древние доски, и там, где падали капли, вспыхивали серебряные искры. — Соедините руки, — велела Мисаки. Они соединили. Кровь смешалась — тёмная, почти чёрная у Эндрю, ярко-алая у Нила. И в тот момент, когда их ладони соприкоснулись, Нил почувствовал это. Не магию. Не проклятие. Не древнюю силу. Он почувствовал Эндрю. Всю его боль. Всю его ярость. Всю его любовь, которую он прятал за льдом и сталью. Это было как удар молнии — ослепительно, больно, невыносимо. — Поцелуйтесь, — прошептала Мисаки. — Сейчас. Быстро. Нил бросился вперёд. Эндрю поймал его — одной рукой, второй, сжимая окровавленную ладонь. Их губы встретились. И мир взорвался. Свечи погасли. Пол под ногами задрожал. Стены храма засветились изнутри — сотнями крошечных огней, похожих на светлячков. Магия поднялась из земли, прошла сквозь их тела, сплела их души в один узел — тугой, неразрывный. Нил почувствовал, как что-то изменилось внутри него. Как будто в его груди теперь билось два сердца. Одно — его собственное, быстрое и горячее. Второе — Эндрю, медленное и глубокое. — Это... — прошептал он, отрываясь от губ императора. — Это навсегда, — закончил за него Эндрю. Они стояли в центре разрушенной мандалы — светящейся, дымящейся, живой. Кровь на их ладонях перестала течь — раны затянулись, оставив тонкие серебряные шрамы. — Поздравляю, — сказала Мисаки. Её голос был хриплым. — Вы связаны. Пока смерть не разлучит вас. — А после? — спросил Нил. — А после, — Мисаки улыбнулась — впервые по-настоящему тепло, — после смерть тоже не разлучит. Вы будете искать друг друга в каждой следующей жизни. И находить. Всегда. Эндрю посмотрел на Нила. В его глазах не было льда. Там был огонь — тихий, тёплый, домашний. — Я говорил тебе, — сказал он. — Я не умею просить. Но я просил. И ты сделал. — Я сделал не потому, что ты просил, — ответил Нил. — А потому, что я сам хотел. Они поцеловались снова — неспешно, глубоко, не обращая внимания на Мисаки, на разрушенный храм, на мир за его стенами. В этот момент существовали только они. --- Они вернулись во дворец под утро. Мисаки осталась в храме — сказала, что хочет побыть одна, привести магию в порядок. Но перед уходом она обняла брата и прошептала: — Ты выбрал правильно. Он не идеален. Но он твой. — Я знаю, — ответил Нил. — И ещё, — она отстранилась и посмотрела ему в глаза. — Береги его. Он сломан глубже, чем ты думаешь. — Я буду. В опочивальне императора их ждала тишина и холодная постель. Эндрю молча развязал пояс Нила, стянул с него кимоно — осторожно, как будто тот был сделан из стекла. — Я хочу посмотреть на тебя, — сказал он. — Теперь, когда ты связан со мной. — Я не изменился, — ответил Нил. — Изменился, — Эндрю провёл пальцами по его груди, туда, где билось теперь два сердца. — Теперь ты мой. — А ты мой, — сказал Нил и поцеловал его в плечо — туда, где под кожей пульсировала жилка. Они легли на футон, и на этот раз не было спешки. Эндрю двигался медленно, почти благоговейно, изучая тело Нила так, будто видел его впервые. Его губы касались каждого шрама — на боках, на спине, на внутренней стороне бёдер. — Я запомню каждую метку, — сказал он. — Каждую. — Зачем? — Чтобы в следующей жизни узнать тебя. Даже если ты будешь в другом теле. Нил заплакал — тихо, беззвучно. И Эндрю слизывал его слёзы с щёк, один за другим, и это было интимнее всего, что они делали до этого. Они занимались любовью долго — до тех пор, пока за окном не начал заниматься рассвет. И когда Нил наконец кончил, выгнувшись в руках императора, он почувствовал, как Эндрю прошептал в его волосы: — Спасибо. — За что? — За то, что остался. Нил не ответил. Он только прижался крепче и закрыл глаза. --- Утром во дворце узнали новость. Не о ритуале — об этом никто не должен был знать. А о том, что император Эндрю Миньярд официально объявил своего советника Нила своим супругом. — Это неслыханно! — кричали старейшины. — Император не может жениться на мужчине! Тем более на оборотне! — Может, — ответил Эндрю на заседании совета. — Я император. Я могу всё. — Но традиции... — Традиции, — перебил Эндрю, — это то, что я решаю. Отныне будет новая традиция: император женится на том, на ком хочет. А если кому-то не нравится — вон из дворца. Никто не ушёл. Все боялись. А Нил сидел рядом с троном — на подушке, расшитой золотыми лисами, — и улыбался. Его хвосты были распущены — впервые при всех. И никто не посмел сказать ни слова. Потому что каждый помнил, что случилось с лордом Мори. --- Вечером они сидели на веранде — той самой, где всё началось. Эндрю курил свои странные сигареты, а Нил пил чай из старой чашки. — Знаешь, — сказал Нил, — я думал, что быть императорской женой — это скучно. Оказывается, весело. — Ты не жена, — поправил Эндрю. — Ты мой супруг. Это разные вещи. — Какая разница? — Жену можно заменить. Супруга — нет. Нил поставил чашку и посмотрел на императора. В свете заходящего солнца Эндрю выглядел почти уязвимым — без короны, без меча, с сигаретой в дрожащих пальцах. — Ты боишься, что я уйду? — спросил Нил. — Нет, — ответил Эндрю. — Теперь нет. — Почему? — Потому что магия связала нас. Если ты уйдёшь — умру я. А ты не захочешь моей смерти. — Откуда ты знаешь? Эндрю повернулся к нему. В его глазах была та самая улыбка — не кривая, не страшная, а настоящая. — Потому что ты лиса, — сказал он. — А лисы не убивают тех, кого любят. Нил рассмеялся и бросил в него подушку. Эндрю поймал подушку одной рукой, а второй притянул Нила к себе. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответил Нил. — Я не умею говорить это часто. — Я знаю. — Но я буду учиться. Нил поцеловал его в уголок губ. — Учись, — сказал он. — У нас теперь вся жизнь впереди. И это была чистая правда.