Твой дом там, где о тебе думают

— Я ненавижу твою семью. Гарри даже не поднял головы. Он сидел на корточках перед мангалом, вылавливая щипцами особо наглую сосиску, которая норовила уползти в угли. Дым щипал глаза, в воздухе пахло дымком, чабрецом и той особенной сладостью, которая бывает только у садовой клубники, если сорвать её с грядки пять минут назад. — Шестой раз за сегодня, — ровно сказал Гарри. — Ты портишь статистику. — Потому что они всё здесь! Я уже говорил, что это место просто плодит их. Покажи мне это место... а нет! Стоп! Молчи! Гарри наконец поднял взгляд. Драко стоял под старой яблоней — той самой, в которую в детстве врезался Фред на метле. Блондин был облеплен пухом от одуванчиков с головы до пят, на левом рукаве его идеальной льняной рубашки, Гарри не удержался и купил её на прошлое Рождество, красовалось что-то липкое и оранжевое, а волосы торчали в стороны так, будто он только что пережил ураган. Выражение лица у Драко было такое, словно его пытали Круциатусом. Медленно. С особой жестокостью. — Джордж только что запустил в меня фейерверком, — продолжил Драко ледяным тоном, который совершенно не вязался с одуванчиковым пухом на ресницах. — Бракованным фейерверком, Поттер! Он взорвался не в ту сторону, попал мне в рубашку, а сам Джордж стоит у крыльца и ржёт как конь. Я думаю, у него припадок. Гарри подавил смешок. Плохо подавил. Очень плохо, потому что лицо Малфоя тут же изменилось и Поттер понял, что ещё чуть-чуть и главным виновником всех бед станет именно он. — Ты смеёшься? — Малфой сделал шаг вперёд, и солнечные зайчики заплясали на его лице. — Ты. Смеёшься. Надо мной. — Ни в коем случае. — Гарри прижал ладонь ко рту, но глаза выдавали его с головой. — Это был комплимент. Джордж так выражает любовь. — Тогда пусть любит кого-нибудь другого. Скажем, того осла, который живёт у них в сарае. Они друг друга стоят. — Это пони. Пони Гермионы. Его зовут Патронус, и он очень обидчивый, так что не надо. Драко открыл рот, чтобы выдать что-нибудь ядовитое про маглорождённых, которые называют пони в честь заклинаний, но в этот момент с крыльца раздался голос Молли Уизли: — Мальчики, не ссорьтесь! Драко, дорогой, иди сюда, я положу тебе добавки! — Я не хочу добавок, — прошипел Драко, но так тихо, чтобы не услышала Молли. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое. — Она положит тебе пирог с ревенем, — сказал Гарри. — Ты любишь пирог с ревенем. — Я люблю пирог с ревенем, который готовишь ты. У нас в квартире. На кухне. Голышом. А не тот, в котором, я уверен, есть кусочки того самого фейерверка. Гарри вздохнул, выпрямился и поманил Драко пальцем. Блондин приблизился, медленно, с достоинством оскорблённой королевской особы, которая временно сослана в деревню. — Ты выглядишь как злой ангел, — уточнил Гарри, стряхивая пух с его плеча. — Весь в белом, недовольный, с этими… — он кивнул на голову Драко, — …нимбами из одуванчиков. — А ты выглядишь как мужик, который сейчас получит ножницами для стрижки кустов. — У нас нет ножниц. — Я их найду. Гарри смотрел на него и чувствовал, как что-то тёплое и липкое, похожее на июльское варенье, разливается в груди. Драко ворчал, Драко сверкал глазами, Драко был невыносим, и Гарри не мог налюбоваться. — Держи, — сказал он, протягивая миску с клубникой. Крупной, алой, с зелёными хвостиками, пахнущей солнцем и землёй. — Помирись с жизнью. Будь чуть более счастливее и менее ворчливее. — Я не буду есть клубнику, которую вырастили Уизли. — Драко посмотрел на ягоды. Потом на Гарри. Потом снова на ягоды с таким подозрением, будто это был замаскированный боггарт. — Её вырастила Гермиона. Повисла пауза. Где-то за забором жужжала пчела. Джордж на крыльце наконец перестал смеяться и теперь показывал Джинни что-то в телескопе. — …дай сюда, — сказал Драко. Он съел три штуки за минуту. Быстро, почти хищно, перепачкав пальцы и подбородок. Гарри смотрел на него и не мог сдержать улыбки. Драко Малфой, бывший Пожиратель Смерти, слизеринец до мозга костей, сейчас сидел на садовом стуле Уизли, чавкал клубникой и выглядел почти счастливым. — Ты весь перепачкался, — заметил Гарри, присаживаясь рядом. — И кто в этом виноват? — Драко лизнул палец. — Ты и твоя любовь к магловским ягодам. — Волшебные ягоды, — поправил Гарри. — Гермиона их зачаровала, чтобы они были крупнее. И не ты ли сходишь с ума от лимонного тарта в маггловской пекарне? — Это объясняет, почему у них такой наглый вкус. А про мою любимую даже не заикайся. Гарри наклонился ближе. Драко пах дымом, солнцем и немного клубникой. А ещё тем особенным, своим запахом, который Гарри уже выучил наизусть за последние два года. Он слизнул каплю клубничного сока с уголка губ Драко. Драко замер. Ресницы дрогнули. — Поттер, — очень тихо сказал он. — Мы на участке Уизли. Здесь полно твоих родственников. Молли Уизли сейчас выйдет с пирогом, Джордж смотрит в нашу сторону, и даже этот чёртов пони уставился на нас. — И что? — Гарри не отодвинулся. Что хуже, для Драко, он собирался поцеловать его. — …ничего. — Драко вздохнул, и его плечи чуть опустились. Под столом, там, где никто не видел, его пальцы нашли пальцы Гарри и сжали их. Крепко. — Просто предупреждаю: если эта женщина опять спросит, когда мы поженимся, я трансгрессирую домой и не вернусь. — У нее есть имя, которое ты прекрасно знаешь и повторяешь без конца. — Та женщина, которая вяжет свитер. Она смотрит на меня как на внука или сына. Это пугает. — Во-первых, Молли вяжет свитера всем. Во-вторых, действительно считает тебя своим сыном. В-третьих, я поговорю с ней потом. — Она спросила меня, когда мы планируем детей, Поттер! — голос Драко дрогнул от аристократического ужаса. — Я не готов к этому разговору. Гарри засмеялся, громко, свободно, запрокинув голову. Солнце светило в лицо, где-то на мангале догорали сосиски, а Драко всё сжимал его пальцы и смотрел с таким выражением, будто хотел убить и поцеловать одновременно. — Постараюсь, чтоб больше не спрашивала, — сказал Гарри, отсмеявшись. — Но ты же знаешь, что она всегда вернётся к этому разговору. — Тогда прощай. — Но он не ушёл. Через час, когда Гарри подавал десерт, клубничный тарт с мятой, по рецепту Гермионы, пальчики оближешь, Драко уже играл в крокет с Джинни. Они спорили о правилах. Драко утверждал, что в благородном крокете нельзя бить молотком по яблоку. Джинни утверждала, что правила на её участке устанавливает она. — На спор? — крикнула Джинни. — На что угодно, — ответил Драко, и Гарри узнал этот опасный блеск в его глазах. Драко размахнулся. Ударил. Яблоко с дерева упало точно в ведро с водой, расплескавши воду на получастка. Джордж зааплодировал. Молли Уизли вышла на крыльцо с полотенцем и покачала головой, но беззлобно. Гарри смотрел на Драко: на его улыбку, настоящую, не колкую, не ядовитую, на то, как он поправляет рукав, уже безнадёжно испорченный, как смеётся чему-то, что сказала Джинни, как ворчит, но остаётся. Остаётся и живёт на полную. И Гарри думал: это и есть счастье. Когда твоя семья — шумная, странная, неидеальная — принимает того, кого ты привёл за руку. Когда клубника пахнет июлем. Когда Драко Малфой, весь в одуванчиках и фейерверочной саже, стоит посреди сада Уизли и впервые за долгое время улыбается так, будто забыл, что когда-то умел только ненавидеть. Семья Уизли, уже его семья, в очередной раз показала ему, что твой дом там, где о тебе думают. Гарри подошёл и молча сунул ему в руку ещё одну клубнику. Драко взял. Не глядя. И тихо сказал: — Я всё ещё ненавижу твою семью. — Я знаю. — Но, — Драко сделал паузу, посмотрел на ягоду, потом на Гарри. — Клубника у вас и правда хорошая. И это было лучше, чем «я тебя люблю», которое Гарри слышал за всё лето. Он тоже любил Драко, любил свою семью и любил жизнь. Наконец-то.