За бортом!

      Его зовут Эрни Маккоу. Ему двадцать лет. Он — нищий из самой жопы мира, которому из перспектив развития в будущем светит только наркотическая зависимость и смерть от цирроза печени.       Эрни Маккоу. Двадцать. Жопа мира.       Ему интересно, сколько в мире есть людей, которым необходимо напоминать себе это ежедневно.       Когда он очнулся в больнице, то почему-то подумал, что богат. Он был в хорошей рубашке (если бы не пятна крови), в добротных плавках и с каким-то навязчивым чувством собственного превосходства.       Руки у него тоже были такие… Небедные. Не «мягкие и нежные, никогда не знавшие грубой работы», как писали в любовных романах (он знаком с содержанием любовных романов?..), а просто нормальные. Красивые. Аккуратные ногти, подрезанная кутикула. Странно.       Глядя на свои шмотки, руки и невнятный намек на кубики пресса, он как-то завысил ожидания от остальных частей несчастного тела. Но взгляд в зеркало спустил с небес на землю. Кривая отекшая морда с синяком на половину челюсти. Причем кривой она была, судя по всему, от природы. Он попробовал улыбнуться. Улыбка тоже была кособокой и стремной. И зубы — мечта ортодонта. Жесть.       Еще одним заблуждением был собственный возраст. Ему показалось, что ему лет шестнадцать. Он не чувствовал себя взрослым. Но, как выяснилось, он мало того, что был взрослым, так еще и успел влезть во все самые отвратительные стороны взрослой жизни — он умудрился выйти замуж и стать сраной домохозяйкой.       И это была половина беды.       Каждое следующее открытие, которое он делал в этой новой-старой жизни, все глубже погружало его в бездну отчаяния и уверенности в том, что его падение было всего лишь неудачной попыткой суицида.       Наверное, изначально эта халупа, которую они по каким-то причинам называли «домом», была будкой для собак. Он пытался как-то утешить себя и отыскать в этой дерьмодырке хотя бы подобие плюсов. Не получилось. Дом был, блин, ужасным. Просто кошмарным. Эрни бродил по нему и не мог найти ни единого угла, который вызвал бы у него какие-нибудь теплые чувства. Его даже мышечная память подводила — когда он хотел спуститься со второго этажа, его постоянно тянуло вправо, хотя лестница была слева. Он утыкался в тупик, психовал и разворачивался. Выключатели его рука тоже искала в других местах. И стол как будто был выше.       Надежда оставалась только на то, что они все-таки доведут ремонт до логического завершения и эта херота переродится во что-то, хотя бы отдаленно напоминающее людское жилище, а не крысиную нору. Внутренним убранством Эрни займется самостоятельно — он, похоже, единственный в этой семье, кому знакомо слово «вкус».       Другой бедой было все то, что ему в этом доме нужно было делать. Золушка, только без бала и феи-крестной. Хотя, может, его фея-крестная — Дейв. Это еще печальнее. Эрни подозревает, что эти сволочи просто воспользовались его амнезией и свалили на него все свои обязанности. Не мог он столько готовить и убираться! Ни один человек не может заниматься этим весь день и не слечь в психушку! Рабыня Изаура, блин. Наверное. Он вроде как не смотрел.       Доктор сказал, что память вернется быстрее, если заниматься привычными делами. С тем объемом «привычных дел», который он выполнял, он уже должен был вспомнить всю свою жизнь с момента зачатия. Но нет. Пустота и тишина. Это немного пугало. Не столько пустота, сколько мысли о том, что память может вообще не вернуться.       В-третьих.       Дункан.       Сраный Дункан Пеннитри.       Чтоб он сдох. Хотя нет, не надо. Только не вперед Эрни. Стоп. Эрни умрет, а этот останется здесь, без надзора, среди всех этих шл… Кхм, ладно, одиноких дам? Хрен там.       Эрни не сразу понял, что конкретно к этому рыжему бигфуту чувствовать. Точнее, мозги его не понимали, а все остальное понимало очень хорошо — со всеми жар-холод, слабостью в коленках и этой хренью… Типа бабочек в животе или подобных тварей. Они вскакивали с мест и начинали мерзко топтаться своими лапками по кишкам, стоило только Дункану как-то по-особенному посмотреть или, еще хуже, потрогать его своими ручищами. Вот этими вот. Огромными. Бицепс — как бедро Эрни. Геркулес, сука…       Это было так странно. Он понимал, что это — не новое чувство. Оно родилось не здесь и сейчас, когда Эрни впервые — условно впервые, — увидел Дункана. Это было что-то, существовавшее до этого, что-то достаточно устоявшееся, чтобы пережить пару ступеней об затылок.       Несовпадение низменных ощущений и рационального понимания вызывало жуткий диссонанс. И это не его, Эрни, вина. Потому что Дункан вел себя очень странно. Он, видимо, пытался что-то из себя строить, но строителем был неважным. Он вел себя как мужлан, грубый такой, бухающий и гниющий на диване — и при этом старался лишний раз не дышать рядом. Само собой, Эрни пришел к тем выводам, к которым пришел: что Дункан — нехороший человек, который где-то вне дома имеет сношения с другими нехорошими людьми и заслуживает того, чтобы у него отсох хуй к чертям собачьим.       Спокойствия не добавляло то, что Эрни был… Ну… Эрни. Явно не герой влажных снов. Сейчас еще похож на человека, а на старые фотографии лучше не смотреть. Эталонная серая мышь из ромкомов нулевых. Он не уверен, что выдержит конкуренцию. Точнее, он уверен, что не выдержит вообще никакой конкуренции. Противный, нищий и стремный. Видимо, до больницы он просто невероятно мыл полы. Других достоинств он в себе не находил.       Но нет. Дункан был достаточно туп, чтобы не пользоваться возможностями. Или даже не замечать их.       Он был блаженным, как потом понял Эрни.       Он выносил пауков из дома на улицу на ладошке. Он вслух отвечал на вопросы из телевикторин. Он жрал из одной тарелки с собаками. Он не бил в ответ. Он искренне думал, что люди вокруг ведут себя вежливо и приветливо из-за того, что они, сука, вежливые и приветливые, а не из-за того, что хотят его трахнуть. Он и Эрни-то не трахал из каких-то джентльменских соображений.       Идиот конченный.       Это отвратительно. Эрни не понимал, что с ним происходит. Он хотел убить Дункана. Сожрать его. Вдавить куда-нибудь себе между ребер, чтобы они слились в единый организм и не могли функционировать друг без друга. Он хотел посадить его на цепь, сломать ноги и выколоть глаза, чтобы он не сумел никуда уйти, чтобы он никого не видел и другие никогда не видели его.       Эрни хотел, чтобы Дункан был неотделим от него, и одновременно — чтобы свалил как можно дальше и вообще больше не показывался в пределах досягаемости, потому что, во-первых, жутко бесил, а во-вторых — Эрни физически ощущал, как рядом с этим увальнем, этим идиотом, этим недалеким остолопом, у него в мозге останавливаются какие-то важные процессы. Однажды остановились достаточно сильно, чтобы на пальце оказалось кольцо.       Нет, ладно, в самом браке нет ничего плохого. Эрни к данной концепции не чувствовал ни отвращения, ни повышенного интереса — короче, ему было ровно. Но ведь и замуж выходить надо уметь. С милым рай и в шалаше только в том случае, когда этот шалаш стоит на берегу твоего личного острова.       Любви с первого взгляда не существует. Но вот похоть — да, еще как. Очевидно, что здесь имела место именно она. Но ведь второй взгляд у них тоже был, нет? Он что-то не успел рассмотреть? Или ему член через задницу достал до мозга и повредил какой-то отдел, отвечающий за рациональное мышление, восстановившийся только после падения? Что его так вштырило вообще, что до сих пор не отпускает?       Единственным спасением здравомыслия Эрни в его же собственных глазах были спортивные перспективы, которые Дункан, вероятно, имел на момент их знакомства. Иначе бы они не сошлись. Он уверен. На холодную голову он проанализировал всю эту историю с крутым регбистом, трахающим своего наивного фаната в машине, и пришел к выводу, что ситуация так выглядела только для Дункана. Эрни наверняка все подстроил. Разыграл спектакль, завлек и добился цели — то есть, поступил как уважающий себя материалист-прагматик. Просчитался, да, со всеми бывает. Способным на чистую и возвышенную любовь, заставляющую вприпрыжку бежать за любимым в глубочайший мрак, он себя не считал.       Честно-честно.       Эрни понимал, что к этому амбассадору «Заботливых мишек» его тянуло так же, как пятно грязи к белым джинсам — то есть, из чистой природной потребности испортить кому-то жизнь. Публично он этого, конечно же, не признает, но Эрни подозревал, что он та еще мразь. Дункан необходим ему для компенсации и восстановления вселенского равновесия. Зачем он необходим Дункану — другой вопрос.       Это вызывало в нем ужасное желание выслужиться. До этого еще было терпимо, а после всех этих целовашек-обнимашек прямо накрыло. Его от каждого сопливого взаимодействия как током прошибало. Хотелось завернуться в букву джи, лечь рядышком, мять сиськи и мурлыкать. И ноги развести. Ужасно било по гордости, между прочим.       Ему было так плохо. Его разрывало. Он как будто оказался в самом разгаре пубертата — все мысли сводились к сексу, любви, любовному сексу, сексуальной любви… Хотелось психовать, плакать, кусаться и чтобы его гладили по голове и говорили, какой он классный. И при этом он ничего не помнил. Он чувствовал себя каким-то инопланетянином. Он не понимал, что он и кто он, кто эти люди вокруг, что ему делать и как вообще жить.       И этот урод, пользуясь всей тонкостью и нежностью натуры Эрни, брал его на слабо. Как будто эти чертовы дети…       Ах, да. Чертовы дети. Это квинтэссенция пиздеца. В больнице Эрни имел наивность подумать, что они милые. Маленькие такие, без мамы, обнять и плакать. Ага, блин. Плакать точно пришлось.       Из всех сиблингов ему нравился только Дейв. Он был абсолютно бесполезным, ленивым и безруким, но в общем и целом — нормальный парень. С ним можно было поговорить. Он почти не отвечал, только молчал и кивал. Он вообще в основном молчал. И спал. И все у него было через жопу, потому что бодрствовал он молча, а во сне ему рот не заткнешь. Эрни иногда было стремно спускаться по ночам в туалет, когда Дейв бормотал себе под нос какую-то невнятную хрень и метался. Жутко смотрелось.       Дейв сказал, что он пишет песни. Что он, вроде как, музыкант, человек творческий, все дела. Короче — он был безработным пинателем воздуха. Иногда он целыми днями лежал на диване, отвернувшись к спинке, и не реагировал ни на что.       Еще он становился невыносимым, когда пил. Он превращался в растекающуюся лужу слюней. Эрни пытался как-то препятствовать его возлияниям, но если в чем-то Дейв и был целеустремленным, так это в собственном прогрессирующем алкоголизме. Эрни зря наехал на Дункана в тот раз, когда они оба пришли пьяные — Дейв мог достать алкоголь и в полном одиночестве. У него была нычка где-то в доме, но у Эрни не получалось ее отыскать.       Несмотря на все это, Дэйв ощущался как старший брат. Он не внушал уважения или что-то в таком духе, просто рядом с ним было комфортно и спокойно. Эрни чувствовал себя комфортно и спокойно где-то по три минуты за сутки, так что такие моменты очень ценились.       А причиной примерно восьмидесяти пяти процентов его стресса была троица оставшихся уродов. Это были исчадия Ада. Зло в чистом виде. Они посланы на Землю только для того, чтобы покарать Эрни за грехи прошлых жизней.       Самой нормальной была мелкая, Рут, но на нее оказывалось губительное влияние двух старших маньяков-садистов. Дэйл была чуть поумнее, Эд — потупее, но оба злые, как черти. Эрни начинал опасаться всяких бытовых действий, о которых люди обычно не задумываются, типа поднятия крышки унитаза или включения крана, потому что даже самые безопасные на вид вещи могли выстрелить, расплавиться или взорваться. Причем все описанные ситуации носили отнюдь не теоретический характер. Кто из мелких гаденышей так хорошо шарит за химию он не знал, но обязательно выяснит.       Идейным вдохновителем явно был Эд. Эрни пришел к такому выводу из-за того, что девчонок водили на балет три дня в неделю, а у этой крысы тренировки были ежедневно, и в те дни, когда Дэйл и Рут оставались без него, они ограничивались словесными нападками.       Если в первые дни они еще пытались скрываться и маскировать свои пакости под случайное стечение обстоятельств, то сейчас уже обнаглели вконец и потеряли всякий страх. Дункан сказал, что они мстят. Эрни не представлял, что он мог сделать трем малолеткам, чтобы заслужить такую ненависть. Что он, в конце концов, котят при них топил? Ноги игрушкам отрывал?       И самое главное — это отношение распространялось только на него. Дункан был для них светом в окошке. Дейв вроде тоже. Но если Дункан в целом светил в каждое попавшееся окошко и, что немаловажно, приносил в дом деньги, то Дейв-то чем лучше Эрни?       Примерно это он и спросил.       — Э, — ответил Дункан.       С этого «э» начиналась любая дунковская мысль, так что Эрни не прерывал.       После завтрака он мыл посуду, а Дункан, который сегодня мог уехать немного позже, вытирал и раскладывал все по местам. Дейв сидел на кухонной столешнице, ел джем из банки и не мешал. Удивительно, но в таком виде мытье посуды даже не казалось особенно противным.       — У вас с самого начала не задалось, — наконец-то родил Дункан.       — Ты это уже говорил, — Эрни закатил глаза и посмотрел на Дейва, — А у тебя прямо задалось?       Дейв пожал плечами.       — Тебя они любят, — Эрни не глядя кинул тарелку Дункану в руки, — что ты делал?       — Вопрос скорее в том, чего я не делал, — ответил Дейв, — Не вел себя как дерьмо.       — Я не думаю, что у меня была цель вести себя как дерьмо.       — Я очень на это надеюсь.       Эрни раздраженно шлепнул губкой по раковине и повернулся к Дункану.       — А у тебя как это получается?       — Не знаю, — этот увалень вертел кухонное полотенце, которое в его руках казалось носовым платком, — Я просто… Общаюсь с ними на равных, наверное.       — О, да, — Эрни кивнул, — это ты верно подметил.       Он достал со дна раковины последнюю тарелку и вгляделся в размазанные остатки соуса на ней. Есть же гадание на кофейной гуще, почему на соусе нельзя? Но все, что он видел — это либо толстый дракон, либо кривой член. Чтоб их…       — А теперь мне как быть, по-вашему?       Ему не нравится спрашивать у других совета. Это проявление слабости и зависимости. К тому же, он достаточно умен, чтобы решать свои проблемы самостоятельно. Ему так кажется, во всяком случае. Но сейчас он вынужден признать, что некоторая помощь все-таки понадобится. Он… Не обладает необходимыми знаниями о ситуации. Как-то так.       Дункан попытался заглянуть ему в лицо.       — Тимбил…       — Дункан, заткнись.       Дункан заткнулся.       Эрни выключил воду и, отвернувшись от раковины, уперся в нее поясницей. Из окна было видно, как трио головорезов носилось по двору с собаками. Тоже те еще твари, но хотя бы безмозглые и доброжелательные.       Зачесался нос.       Нет, на самом деле… Что-то в этом было. В тимбилдинге, не в носу.       — Нет, подожди, — Эрни повернулся к Дункану, — говори.       — О чем?       Эрни тяжело вздохнул. Все те глубокие и противоречивые чувства, которые он испытывал к Дункану, никак не решали проблему его тугоумности.       — А, понял, — Дункан отложил полотенце и задумчиво почесал затылок, — Ну… Начни всерьез вникать в их увлечения, например. Проси о помощи.       Он замолчал. Эрни смотрел на него. Он — на Эрни.       — И? Дальше?       — Дальше я не читал, — смутился Дункан.       Господи. Все-таки мужчины гораздо привлекательнее, когда молчат.       Как бы там ни было, это дало некоторую пищу для размышлений на день. Если смотреть правде в глаза, о мелких гадах он знал только то, что они мелкие и они гады. И почему-то кажется, что до амнезии он знал о них примерно столько же.       Эд любил регби, причем очень идейно, судя по тому, как выносил мозг любому, кто готов был его выслушать. Эрни тоже любил регби (или притворялся, он пока не выяснил), но, видимо, никакой близости общность интересов им не принесла. Девчонки ходили на балет. Нравилось им или нет — непонятно. Эрни из балета знал только…       Погодите.       В голове что-то промелькнуло. Причем что-то весьма конкретное. Тяжелый драпированный занавес. Ярусы, сияющие от такого количества огней, что слепит глаза. Толпа внизу. Высокий бортик, обитый бархатом, из-за которого ничего не видно, если откинуться на спинку кресла.       Он недовольно пинает бортик ногой, а потом встает и пытается перевеситься, чтобы посмотреть вниз. Чьи-то руки, грубые и широкие, хватают его за ребра. Он не пытается им сопротивляться. Его сажают на колени, и теперь ему достаточно высоко, чтобы видеть сцену, вот только в нос бьет запахом горького одеколона, который ему не нравится. Он начинает ерзать и вытягивает ноги, пытаясь дотянуться до пола, но те же руки гладят его по спине и уверенно держат под бедрами.       Другая рука, меньше и гораздо мягче, пахнущая чем-то очень знакомым и приятным, что-то делает с его волосами, и это заставляет его фыркнуть и завертеть головой.       — И сколько эта херня будет длиться? — спрашивает голос сверху, и он знает, что это обладатель крепких рук, но никак не может разглядеть лица.       — Три часа, — отвечает кто-то третий, такой же знакомый, тихий и насмешливый.       Голос над головой произносит слово, которое не стоило бы говорить при детях, и кто-то — тот, кто поправлял ему волосы, — приглушенно смеется.       Эрни тупо пялится в стену перед собой.       Это была вспышка, занявшая в реальности едва ли больше доли секунды, но ему показалось, что он куда-то отлетел минут на пять. Его разум гнался следом, пытаясь зацепиться, увидеть еще что-то, хотя бы краем глаза, хотя бы обрывок, но воспоминание уже исчезло, потонув среди остальной тьмы его головы.       Вообще-то, он ссал. В прямом смысле. Он так и замер с членом в руке. Осознав это, он быстро доделал дела, подтянул штаны и вымыл руки. Из зеркала над раковиной на него смотрел знакомый незнакомец. Так странно. Он знал это лицо вдоль и поперек.       Его вдруг разом накрыла такая тяжелая, непреодолимая тоска, что Эрни рухнул на закрытую крышку унитаза и схватился за голову. Тоска не по памяти, а по тем людям из воспоминания. По запаху одеколона. По ощущению крепких рук на спине. Ему нравилось, когда его трогал Дункан, но то касание было совсем другим. Кто эти люди? Где они сейчас? Могут ли они снова его обнять — так же, как тогда? Он откуда-то знал, что нет. Он чувствует, что это тепло стало ему недоступно задолго до сегодняшнего дня.       Дверь открылась. Эрни поднял голову и встретился глазами с Рут. Она замерла у двери, зажав подмышкой плюшевого дракона.       — Тебя стучаться не учили? — неожиданно севшим голосом поинтересовался он.       — Я думала, тут пусто, — ответила Рут, — Ты плачешь, что ли?       Он осознал, что глаза у него влажные. Странно. Он даже не заметил. Рут склонила голову к плечу.       — Опять?       — Что — опять?       — Опять плачешь?       Эрни со злостью размазал слезы по щекам и встал. Он зачем-то еще раз дернул слив и навис над Рут.       — Не говори так, словно я делаю это часто.       — Очень часто, — Рут отступила на шаг, не отцепляясь от ручки двери.       В эту секунду Эрни осознал, что она его опасается. Когда мелочь сбивается в стаю, то становится очень смелой. Но поодиночке? Если Эд и Дэйл были уже относительно сформированными — и порядком испорченными, — личностями, способными противостоять влиянию извне, то Рут терялась. Это нужно как-то использовать.       Разделяй и властвуй, так ведь?       Эрни надул губы, задумавшись. Рут смотрела на него широченными глазами и не моргала. В голову как назло ничего не приходило. Ладно, он придумает что-то позже.       Эрни перевел взгляд на дракона.       — Ты и в туалет его таскаешь? — спросил он, — Бедный мистер Огонек.       — Это миссис Огонек.       — Мистер.       — Миссис.       — Это мальчик.       — Нет, это девочка.       — С чего ты взяла?       — А ты с чего взял?       — Я знаю, что это мальчик.       — Ты неправильно знаешь.       — Да как я могу…       Рут вжала голову в плечи и, быстро обогнув его ноги, заскочила в ванную и захлопнула за собой дверь. Он хлопнул по ней ладонью.       — Эй!       — Я уже писаю! — громко заявила Рут, обозначая необратимый конец разговора. Засранка.       С ней он разберется потом. Пока хотелось только грустно смотреть из окна на дорогу, утирая слезы. Или грохнуть кого-нибудь. Сложная эмоция.       Он пошел мыть плиту.       У Дейва сегодня был один из удачных дней. Эрни для себя обозначает удачными те дни, когда Дейв не пьет, не пребывает в анабиозном состоянии и не доставляет лишних проблем. Он бессмысленно перебирал струны гитары, сидя на диване.       — У тебя не возникает непреодолимого желания помочь? — поинтересовался Эрни, высовывая голову из духовки. Дейв усмехнулся.       — Веришь? Нет.       Эрни утер пот со лба и обернулся. Он уже надышался гелем, которым отчищал жир, и мир немного плыл перед глазами.       — Ты ничего не делаешь, — сказал он с недовольством, — Ты же можешь делать хоть что-то?       Дейв прикрыл глаза. Он всегда так жмурился, как будто собирался заснуть вот прямо здесь и прямо в эту секунду, но останавливал себя в последний момент. Эрни разглядывал то, как дрожат его ресницы.       — Могу, — наконец-то ответил Дейв, — но это плохо кончится. Мне нельзя доверять… Что бы то ни было. Если, конечно, хочешь получить какой-то положительный результат.       Эрни нахмурился и уселся на задницу, отложив тряпку.       — Удобно устроился, — сказал он, — Как ты можешь знать, что не получится, если даже не брался?       — Я брался достаточное количество раз, чтобы выявить закономерность.       — Или ты специально? — Эрни уперся подбородком в колено, — Сделать не стараясь, так плохо, чтобы больше не просили, да?       Дейв вдруг поджал губы и дернул за струну. Она издала такой противный и пронзительный звук, что Эрни вздрогнул.       — Нет, — коротко ответил Дейв, — я старался.       Эрни только фыркнул и снова повернулся к плите. Разговор застопорился. Он понимал, что чрезмерно давит, но обычно только после того, как дело уже было сделано. Он, кажется, не умел видеть границы. Или не умел думать перед тем, как что-то сказать. Или люди были слишком восприимчивыми. Он же не говорил ничего такого.       Он снова отложил тряпку и развернулся.       — А когда меня усыновили? Я имею в виду, сколько мне было?       Дейв на секунду завис.       — Маленьким, — сказал он, — ты был очень маленьким, еще грудным.       — Да?       — Да, — Дейв поднял какой-то чрезмерно значительный взгляд, — тебя подбросили нам на порог. Бездомные. Мама была слишком доброй, чтобы оставить тебя там.       Эрни моргнул. Звучало весьма знакомо.       — Ладно, — сказал он, — А я был близок с отц… Ну, отчимом?       — Не сказал бы, — Дейв покачал головой.       — А с кем-то еще? С кем угодно?       Дейв вздохнул.       — Не сказал бы, — повторил он.       Эрни задумался. Те руки, из воспоминания, точно были мужскими. И голос — тоже мужским. Вот второй человек — с мягкими руками и вкусным запахом, — точно был женщиной.       — А мы ходили в театр?       — В какой театр? — нахмурился Дейв.       — В Ковент-Гарден, — сказал Эрни, потому что он уверен, что это был Ковент-Гарден. Дейв нахмурился еще сильнее.       — Не знаю, — ответил он резче, чем Эрни ожидал, — Может, ходили. Не помню.              Эрни очень не понравился такой тон и он в третий раз взялся за тряпку. Больше они не говорили. Минут через десять Дейв, наконец-то перестав мучить гитару, ушел на улицу.       Это так странно. Какого черта? Он ничего не знает, но ему кажется, что окружающие его люди тоже ничего не знают. Только у него есть оправдание. А у них?       Когда приехал Дункан, Эрни стал хвостом ходить за ним. Ему было невыносимо тоскливо и непонятно, а Дункан имел законную обязанность его терпеть. Они же мужья. Они должны проводить вместе время. Желательно — все время. Абсолютно все. Эрни бы это устроило.       — Честное слово, — жаловался он, закинув ноги на спинку дивана, пока Дункан засунул разгоряченную голову прямо под кухонный кран, — это дом, полный бездельников. Зачем мы их кормим? Они бесполезные.       — А кормить нужно только полезных людей? — поинтересовался Дункан.       — Было бы замечательно.       Дункан отряхнулся, как собака, и капли с волос полетели во все стороны. Эрни собирался возмутиться, но этот обалдуй стянул промокшую от пота футболку через голову и прощеголял обнаженным торсом мимо дивана. Эрни забыл, что он хотел.       Дункан пошел в ванную. Эрни пошел вслед за ним и уселся на крышку унитаза.       Дункан странно на него посмотрел.       — Я хотел принять душ, — сказал он.       — Ладно.       Дункан остался стоять на месте.       — Ты собираешься… Э… Сидеть здесь? — неуверенно спросил он.       — Не волнуйся, ты мне не мешаешь.       Он очарователен. Особенно когда так краснеет. Хотя, нет, он что-то слишком сильно краснеет. Дело может закончиться гипертоническим кризом.       Пока Дункан мылся, Эрни успел пожаловаться на детей, на собак, на Дейва, на гитару Дэйва, на средство от жира, на дурацкую тряпку, на боль в костяшках (оставшуюся после того, как он ударил Дункана, что, следовательно, было виной Дункана) и еще на парочку вещей, пришедших ему в голову. Ему очень понравилось. Ну, жаловаться. Дункан был замечательным слушателем.       — А еще я что-то вспомнил, — сказал Эрни.       Дункан высунул голову из-за шторки.       — Что вспомнил? — спросил он встревоженным тоном.       Он так за него волнуется. Очаровашка. Эрни едва не прослезился.       — Что-то из детства, видимо, — он подтянул колени к груди и вздохнул, — Но я не знаю, что это. Дейв ничего толком не ответил. Я вспомнил, как мы ходили в Ковент-Гарден с… Кем-то.       Ему хотелось начать накручивать прядь волос на палец. Прядей у него не было, так что он дернул себя за волос на ноге.       — Я был маленьким, а все вокруг — таким огромным. И там были люди, и они… — Эрни посмотрел на Дункана, — Не трать воду.       Дункан послушно вывернул кран.       — Ты скучаешь? — спросил он. Эрни пожал плечами.       — Как можно скучать по тому, кого не помнишь?       — А почему нельзя?       Как у него все просто.       За обеденным столом было даже тише, чем обычно. Рут стреляла в него глазами, придерживая мистера Огонька рукой. Эд и Дэйл не смотрели друг на друга. Дейв возил ложкой по тарелке, подперев голову рукой.       Дункан кашлянул. Эрни поднял на него взгляд. Дункан очень выразительно выпучил глаза и указал ими на детей. Эрни отрицательно покачал головой. Дункан пожал плечами. Наверное, именно то, что он не стал настаивать, побудило Эрни к действию.       Он глубоко вдохнул и посмотрел на Дэйл.       — Как дела в школе? — спросил он.       Пять пар глаз оторвались от тарелок и уставились на него. Они даже моргнули синхронно.       Дэйл растерянно посмотрела по сторонам.       — Чего?       — Я спросил, как дела в школе.       Она переглянулась с Эдом. Тот тоже выглядел сбитым с толку.       — Сейчас лето, — сказала Дэйл, — мы не ходим в школу.       Господи, блять, все, он больше никогда и ничего не будет спрашивать, да и разговаривать он тоже больше ни с кем не будет. Все бесят. Какой стыд.       — Я не спросил, как дела в школе сейчас, — раздраженно сказал Эрни, — я спросил, как дела в школе вообще. Вы же когда-то в нее ходили, нет?       Растерянный взгляд Дэйл стал беспокойным. Она смотрела так, словно у Эрни пошла кровь из глаз или что-то в этом роде.       — Нормально, — очень тихо ответила она и повернулась к Эду. Тот неуверенно кивнул:       — Нормально.       — И у меня нормально, — пискнула Рут.       Эрни кивнул. Дейв изогнул бровь в немом вопросе. Дункан незаметно показал ему большой палец. Эрни — уже куда заметнее, — показал ему средний и уткнулся взглядом в свою тарелку. Отвратительно. Коммуникация с другими людьми переоценена. Семейные связи устарели как концепция. Детей нужно выпускать во взрослую жизнь с появлением первых зубов. Они уже способны прокормить себя.       — Ты молодец, — сказал ему Дункан, складывая грязные тарелки в раковину, — первый шаг сделан.       — И последний, — пообещал Эрни.       Во всяком случае, на ближайшее время. Ему нужно накопить ману для следующего удара.       Он хотел сказать что-то еще, но ему в голову пришла замечательная идея.       — Я молодец, да? — спросил он у Дункана. Дункан, вопреки устоявшемуся мнению о своей недалекости, сразу уловил подвох.       — Да, — ответил он.       — Я заслужил награду? — Эрни отложил мыльную губку и, сложив руки за спиной, с самым невинным видом двинулся на Дункана. Дункан попятился от него.       — Что ты хочешь?       Эрни растянул губы в хищной улыбке.       — Телефон.       

***

      Господи, как же это приятно — деградировать.       У Дункана на телефоне не оказалось абсолютно ничего полезного, так что Эрни пришлось тратить драгоценное экранное время на то, чтобы установить TikTok и создать там новый аккаунт.       До первого видео Эрни не осознавал масштаб потребности своего мозга в быстром дофамине. Он мотал ногами в воздухе, лежа поперек дивана вниз головой, и наслаждался жизнью так, как ни в один день после своего пробуждения. Приятнее было разве что целоваться. Хотя… Нет, примерно равно. Если бы можно было целоваться и листать ролики одновременно…       — Мы почти готовы, — крикнул Дункан со второго этажа. Он отдал телефон на то время, пока дети собирали свои пожитки и готовились освободить этот дом от скверны своего существования. Эрни уже чувствовал желание не отдавать его Дункану обратно. Вообще. Никогда.       В строке уведомлений высветилось сообщение.       [3:12 PM] Lyonel: это ж Хамфри Хардинг       Эрни перевернулся и сел ровно.       Он оглянулся и прислушался. Дункан еще был наверху. Он о чем-то спорил с Эдом, судя по характерному мерзкому пищанию.       Эрни открыл мессенджер.       [3:12 PM] Lyonel: это ж Хамфри Хардинг       [3:12 PM] Lyonel: он полгода на костылях скакал       [3:12 PM] Lyonel: я тебе даже рассказывал, кажется       [3:13 PM] Lyonel: или не тебе       Утром Дункан прислал ему какую-то ссылку. Эрни перешел по ней и уставился на фотографию смятого в гармошку бампера.       Его передернуло.       Он вдруг как наяву представил, каково это. Скорость, дальний свет фар, бьющий по глазам, визг тормозов, оглушительный грохот и толчок, который со всей силы кидает тебя лицом в руль.       Аж голова заболела.       А что Дункану за интерес до какой-то аварии?       Эрни пролистал статью, но не нашел там ничего примечательного. Он свернул браузер и зашел обратно в переписку.       [3:13 PM] Lyonel: а что вдруг       [3:13 PM] Lyonel: думаешь, это наш красавчик?       [3:14 PM] Lyonel: могу уточнить, если что       [3:14 PM] Lyonel: [фото]       [3:14 PM] Lyonel: дружище, могу долго отвечать, связь не очень       [3:14 PM] Lyonel: я в Сардинии       Эрни с открытым ртом смотрел на это. Он не знал, что его возмущало больше — крупный план обнаженной волосатой груди или то, что она была отправлена Дункану.       И морда у обладателя груди была странно знакомой.       Эрни начал листать их переписку. Он не знал, что ищет — дикпик? Приглашение на свидание? Сообщение в духе «мой стремный надоедливый муж отправился в больницу с сотрясением мозга, дом свободен, приезжай»?       Большая часть сообщений была абсолютно бессмысленной. И абсолютно мужской. Что, в принципе, является синонимом к «бессмысленный».       Лионель спрашивал, как дела. Дункан отвечал что-то типа «тренируюсь» или «у тебя есть безвоздушный краскопульт?». Потом Дункан спрашивал, как дела. Лионель отвечал чем-то вроде «не мог ответить, ел суши с голой женщины в бангкокском баре».       Но с позапрошлой недели сообщения приобрели более странный характер.       Дункан спросил, как дела, а Лионель ответил коротким «все готово». Дункан ответил смайликом с поднятым вверх большим пальцем.       Это было за день до выписки Эрни.       Что у них, блять, было готово к выписке Эрни?       Он начал листать дальше. Я нашел людей, писал Лионель. С документами все в порядке, писал Лионель. Я связался со всеми, писал Лионель.       На лестнице раздались шаги.       Блин, блин, блин! Надо было посмотреть все переписки. Он слишком долго сидел в одной. Сука.       Он начал быстро жать на кнопку «назад», но телефон, и без того горячий, завис на одной открытой вкладке. Блин. Блин!       Его распирало от возмущения и непонимания. Когда он возмущен и не понимает — он злится. Очень злится. И Дункану сейчас придется либо успокоить его злость, либо подставить голову, которую он сможет откусить.       — Так, детка, давай, — Дункан перегнулся через спинку дивана и протянул руку, — Мне пора.       Эрни не сдвинулся с места. Он запрокинул голову, чтобы посмотреть Дункану в глаза, и заблокировал телефон.       — Кто, блять, такой Лионель, — очень спокойно спросил он, — и какого хера вы с ним делали?       Ему очень понравилось, как Дункан побледнел.