Глупая.

Тренировочная площадка пропахла пылью и моим собственным потом. Я до боли сжимал пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы. «Снова мимо. Снова недостаточно быстро. Снова не так, как Итачи». Голос отца, сухой и бесстрастный, больше не вызывал во мне привычного желания немедленно исправиться. Раньше я бы расшибся в лепешку, лишь бы увидеть в его глазах хоть тень одобрения. Но теперь… Мне стало плевать. Его слова пролетали мимо, как осенние листья. Я смотрел на мишени, а видел — её. Я тренировался до потемнения в глазах, до тошноты. Но не ради клана. Не ради того, чтобы стать сильнее брата. Я выбивал из себя эту странную слабость, этот навязчивый образ, который засел в мозгу, как заноза. Но чем сильнее я бил по манекену, тем ярче всплывал перед глазами розовый цвет. Итачи… Мой "гениальный" брат. Я чувствовал его присутствие за спиной, его немую поддержку, его попытки сблизиться. Но его совершенство теперь меня не трогало. Он был частью того старого мира, где главной целью было стать тенью своего брата. Теперь этот мир казался мне пресным и бесцветным. Мать… Её беспокойство душило меня. Я кожей чувствовал её взгляд, когда сидел за ужином, не притрагиваясь к еде. Она видела, что я изменился. Что я больше не тот маленький Саске, который бегал за братом с просьбой потренироваться. Я видел, как она хочет подойти, обнять, спросить, что со мной происходит. Но я закрывался. Я возводил вокруг себя стену из молчания. Мне не нужно было её сочувствие. Мне нужно было одиночество, чтобы снова и снова прокручивать в голове те несколько минут на поляне. Я думал о ней постоянно. Это превратилось в манию. Я никогда не любил сахарную вату. Терпеть не мог это липкое, бессмысленное лакомство, которое так обожали другие дети на фестивалях. От одного запаха этой приторной сладости меня всегда воротило. Но её волосы… они были точь-в-точь как эта вата. Такие же невероятно пушистые, мягкие на вид, воздушно-розовые. Я ненавидел саму идею того, что меня — Учиху — может так сильно тянуть к чему-то настолько «сладкому» и несерьезному. Я не любил её, нет. Любовь — это удел слабых. Но её волосы… этот невозможный цвет стал моим проклятием. Он был единственным, что имело смысл. Я назвал её Сакурой. Это имя жгло мне язык, оно казалось единственно верным. Я не знал её настоящего имени. Не знал, кто её родители, где она живет, смеется она или плачет. Она была для меня загадкой, призраком, возникшим из лесной тишины. Мне было плевать на её происхождение. Для меня она была просто Сакурой. Символом чего-то, что не подчинялось законам моего клана, что не требовало от меня силы или жертв. Она просто была. И этого было достаточно, чтобы я окончательно перестал быть прежним...