Сломанные крылья

Комната оказалась маленькой, с низким потолком и единственным окном, выходящим на пустырь. Двуспальная кровать занимала почти всё пространство. У стены стоял покосившийся шкаф и табурет с кувшином воды. Мадара вальяжно сел на кровать, закинул ногу на ногу. Гунбай прислонил к изголовью, сумку с оружием бросил на пол. Достал из кармана маленький футляр — подавители. И замер. Футляр был пуст. — Твою мать, — прошептал он, перетряхивая сумку. Ничего. Он забыл их дома. Или потерял по дороге. Или… Он почувствовал, как низ живота скрутило знакомой тянущей болью. Течка приближалась. Она была не вовремя — как всегда, как назло, как издеваясь над ним. Тобирама, стоявший у двери, вдруг резко втянул носом воздух. Его глаза расширились, ноздри раздулись. — Что ты ищешь? — спросил он, и голос его сел. — Подавители? Он сделал шаг в комнату, закрывая дверь. Не приближался — остановился у стены, скрестив руки на груди, но всё его тело было напряжено, как струна. — Течка приближается, Учиха? Прямо перед миссией? Мадара сжал зубы, чувствуя, как жар разливается по телу. — Не твоё дело, Сенджу. — Моё, — Тобирама усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Потому что мне придётся это нюхать. Спать в одной комнате. Терпеть, как ты стонешь во сне. — Я не стону, — огрызнулся Мадара, но голос предательски дрогнул. Тобирама отвернулся к окну, вцепившись в подоконник. — Спи на кровати. Я на полу. И постарайся не дышать в мою сторону. Он стянул бронированный жилет, бросил в угол. Остался в тёмной водолазке, обтягивающей широкие плечи. Лёг на пол, спиной к Мадаре. Мадара сидел на кровати, сжимая край одеяла. Тело горело. Запах — его собственный — ударил в нос, сладкий, приторный, тошнотворный. «Подавители, — лихорадочно думал он. — Нужно что-то сделать. Спросить у хозяина? Нет. Тогда все узнают. Изуна? Но он далеко. Хаширама? Слишком стыдно». Он встал, прошёл в душ — маленькую, тесную кабинку в конце коридора. Встал под холодную воду, пытаясь сбить жар. Но вода не помогала. Она только усиливала запах, разгоняла кровь, заставляла тело требовать Альфу. Мадара вернулся в комнату, насухо вытерся, натянул штаны и чистую рубашку — его собственную, синюю, с гербом Учиха. Лёг на живот, уткнувшись лицом в подушку. Запах заполнил всю комнату. Сладкий, тягучий, невыносимый. Тобирама не спал. Он лежал на полу, вцепившись пальцами в доски, и слушал, как Мадара возится в душе. Звук воды, запах мыла и этот сладкий аромат, который становился только сильнее. Когда Мадара вышел, Тобирама зажмурился, чувствуя, как каждая клетка тела кричит: повернись, посмотри, возьми. Он не повернулся. Даже когда скрипнула кровать, даже когда запах стал почти невыносимым. — Ты издеваешься, — прошептал он в темноту. Голос сорвался, стал хриплым, чужим. — Ты делаешь это нарочно, Учиха? Мадара не ответил. Только сжал подушку в руках, чувствуя, как тело предаёт его с каждым вздохом. Тобирама медленно сел, поворачивая голову. Лунный свет падал на кровать, вырисовывая силуэт Мадары — на животе, лицом в подушку, в одних штанах. Тобирама видел, как влажно стало на простынях, и внутри что-то оборвалось. — Ты забыл подавители, — сказал он, вставая. Голос звучал ровно, но ноги дрожали. — Ты моешься, хотя знаешь, что это усиливает запах. Ты ложишься на кровать, хотя я предложил тебе пол. И ты говоришь, что это не провокация? Он подошёл к кровати и навис сверху, уперев руки по бокам от головы Мадары. Его дыхание обжигало чужую шею. — Смотри на меня, — приказал Тобирама. — Скажи, что ты не хочешь этого. Скажи, и я уйду. Мадара поднял голову. В его глазах плескались страх, злость и что-то ещё — то, что он отказывался признавать. — А ты хотел, чтобы я был грязным? — прошептал он. — Я бы мог так запачкать кровать. А на пол ты лёг сам. Я тебя не заставлял. — Я не трону тебя, — сказал Тобирама, хотя в голосе не было уверенности. — Но я останусь. Буду сидеть у окна. Дышать через раз. Думать о чём угодно, только не о том, как ты пахнешь. Он сполз по стене на пол, обхватив колени руками, и уткнулся в них лицом. — Расскажи что-нибудь, — попросил он глухо. — О чём угодно. О погоде. О миссии. О том, как ты ненавидишь меня. Просто говори. Чтобы я слышал твой голос, а не… не это. Мадара усмехнулся — горько, зло. — Нет, Сенджу. Я не буду ничего говорить. Мне очень интересно посмотреть, как ты будешь пытаться сдерживаться и чуть ли не лазить по стенам от желания. Он уткнулся лицом в подушку, глухо промычав. Тобирама сжал кулаки. Внутри что-то щёлкнуло. Оборвалось. — Ты получаешь удовольствие от этого? — спросил он, и голос его стал низким, почти звериным. — От того, что я мучаюсь? Он поднялся на ноги, медленно, чувствуя, как дрожат колени, и подошёл к кровати. Сел на край, спиной к Мадаре, сжав край матраса так, что побелели костяшки. — Ты хотел посмотреть, как я теряю контроль? — спросил Тобирама, и в его голосе не было злости. Только боль. — Хочешь увидеть, как Альфа превращается в животное, которое думает только о том, чтобы взять, подчинить, заклеймить? Он повернул голову, глядя на Мадару через плечо. В красных глазах плескалось отчаяние.— Я не буду лазить по стенам, Учиха. Я буду сидеть здесь, на краю твоей кровати, и смотреть в стену. И если ты хотя бы раз коснёшься меня… — Тобирама замолчал, сглатывая. — …я не ручаюсь за себя. Мадара смотрел на его спину — широкую, напряжённую, одинокую. — Я убью тебя быстрее, чем ты сделаешь мне что-то, — сказал он, но голос дрожал. — Так что мне плевать, что ты там запоминаешь. Делай что хочешь. Но я тебе никогда не дам. Он замер, чувствуя, как запах усиливается с каждым словом. Как тело предаёт его, требуя Альфы. Как низ живота скручивает от желания. Тобирама медленно повернулся. Посмотрел на Мадару — на его лицо, раскрасневшееся, на глаза, блестящие от слёз, на губы, которые он закусил до крови. — Ты врёшь, — сказал он тихо. — Твоё тело не врёт. Он резко навис сверху, вцепившись в запястья Мадары, прижимая их к подушке по бокам от головы. Красные глаза полыхали безумием. — Ты хотел посмотреть, как я теряю контроль? — прорычал он. — Смотри. Смотри, что ты сделал. Он рванул штаны Мадары вниз, оголяя влажную, блестящую плоть. Пальцы скользнули по смазке, и Тобирама замер на секунду, поражённый тем, как тело Омеги готово к принятию. — Не дашь? — переспросил он, и в его голосе смешались ярость и желание. — Ты уже дал. Своим запахом. Своими стонами. Своим телом, которое течёт для меня. Он расстегнул свои штаны одной рукой, не выпуская запястий Мадары. Член выскочил наружу — твёрдый, пульсирующий, готовый. — Смотри на меня, — приказал Тобирама, нависая сверху. — Смотри, как я вхожу в тебя. Он вошёл резко, одним толчком, до конца. Смазки было так много, что член скользнул без сопротивления, утопая в горячей, сжимающейся плоти. Мадара вскрикнул — глухо, сдавленно, зажимая рот рукой. — Терпи, — прорычал Тобирама. — Сам виноват. Он замер на секунду, чувствуя, как внутренние мышцы сжимаются вокруг него. Потом начал двигаться — жестко, глубоко, с какой-то отчаянной, первобытной силой. Мадара выгибался под ним, царапал простыни, кусал губы. Слёзы текли по щекам — от боли, от унижения, от невыносимого удовольствия. — Ты хотел этого, — прошептал Тобирама в его макушку. — Твоё тело хотело. Теперь получай. Он ускорился, вбиваясь в него снова и снова, чувствуя, как сжимаются мышцы, как смазка течёт по бёдрам, как Мадара выгибается и стонет. — Я не остановлюсь, — сказал Тобирама, и в голосе его не было ни капли сомнения. — Пока течка не кончится. Ты понял? Ты мой. Он кончил с глухим рыком, изливаясь глубоко внутрь. Замер на секунду, тяжело дыша, потом медленно вышел. Мадара лежал неподвижно, глядя в стену. Из него вытекало семя, смешиваясь со смазкой. Тобирама отошёл к окну, застегнул штаны, достал сигарету. — Приведи себя в порядок, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра миссия. Он закурил, глядя в ночь. Словно ничего не произошло. Мадара закрыл глаза. Слёзы текли по щекам — тихо, беззвучно. Он ненавидел Тобираму. Ненавидел себя. Ненавидел своё тело, которое предало его в самый ответственный момент. Но хуже всего было другое: где-то глубоко, под слоями боли и унижения, он знал, что это ещё не конец. Что Альфа вернётся. Что его тело будет ждать. И это было страшнее всего.