Сломанные крылья

Он узнал через месяц. Мадара сидел на крыльце своего нового дома — покосившегося, холодного, стоявшего на окраине деревни. В руках он держал маленький комочек, завёрнутый в белую ткань. Ребёнок. Его сын. Хаятэ. Свирепый ветер. Мадара смотрел на мальчика и не мог поверить, что этот маленький, тёплый, пахнущий молоком комочек — его. Что он носил его под сердцем девять месяцев. Что он родил его в муках, один, в этом проклятом доме, без врача, без помощи. И что ребёнок был точной копией Тобирамы Сенджу. Те же белые волосы, тот же разрез глаз, тот же упрямый подбородок. Только глаза были чёрными — как у Мадары. «Ты не виноват, — шептал Мадара, глядя на сына. — Ты не виноват, что твой отец — чудовище». Он не спал ночами. Кормил, укачивал, менял пелёнки. Ел раз в день — если хватало денег. Денег не хватало никогда. Он таял на глазах — худел, бледнел, под глазами залегли синие тени. Но он не просил помощи. Не пошёл к Изуне — боялся, что брат начнёт задавать вопросы. Не пошёл к Хашираме — боялся, что тот расскажет Тобираме. Не пошёл к Тобираме — боялся, что тот отнимет сына. «Ты справишься, — говорил он себе, глядя в потолок, пока Хаятэ спал на его груди. — Ты сильный. Ты всё выдержишь». Но силы кончались. К концу второго года Мадара уже не мог вставать с постели без головокружения. Он не помнил, когда в последний раз нормально ел. Не помнил, когда нормально спал. Он существовал — ради Хаятэ, который уже ходил, говорил первые слова, называл его «мамой». Мадара улыбался сквозь боль и думал: «Ещё немного. Ещё немного, и я умру. А он останется один». И в тот момент, когда он почти смирился, в дверь постучали.