Угодить.

Элиан спустился в гостиную ровно через семь минут. Он сидел в кресле с прямой спинкой, как и было велено, сложив руки на коленях и стараясь дышать ровно. Живот, стиснутый тугим поясом халата, казался ему сейчас чудовищно огромным, непомерным, выставляющим напоказ всю его слабость и неуклюжесть. Он ждал. Прошло пятнадцать минут. Двадцать. Из кабинета доносился ровный шорох перелистываемых страниц — Лизавета Андреевна изучала документы, не торопясь спускаться. Она давала ему время. Время на то, чтобы прочувствовать свое положение, чтобы осознать, как недостойно он себя вел. Элиан смотрел на огонь в камине, и внутри у него разрасталась странная, липкая пустота. Обычно он умел справляться. Он научился за десять лет. Ее холодность, ее щипки, ее уничижительные взгляды — все это стало привычным, почти ритмом их жизни. Он знал, что если перетерпеть, если сдержаться, то позже, возможно, наступит короткий миг покоя, когда она, удовлетворенная его покорностью, позволит ему просто быть рядом. Но сегодня что-то было не так. Сегодня он чувствовал себя не просто наказанным. Он чувствовал себя ничтожным. Его пальцы, лежащие на коленях, начали подрагивать. Он сжал их в кулаки, пытаясь унять дрожь. Не помогало. В груди рос тугой, горячий ком, который он пытался проглотить, но тот лишь разрастался, поднимался к горлу, сжимал дыхание. Не сейчас, приказал он себе. Только не сейчас. Она спустится и увидит. Она будет разочарована. Он зажмурился и сделал глубокий вдох. Выдох. Вдох. Но воздух словно натыкался на стену, не проникая в легкие. Грудь ходила ходуном, а пульс бешено стучал в висках, заглушая треск поленьев. Воспоминания нахлынули внезапно. Ее пальцы, впивающиеся в его мягкие бока. Ее ледяной голос, называющий его боровом и тюленем. Ее взгляд, полный презрения, когда она смотрела на его разведенные ноги и выпирающий живот. Вы ели за двоих. Вы совсем меня не слушаете. Кто глава в этом доме, Элиан? — Я, — прошептал он одними губами. — Она. Всегда она. А что он? Где он сам? Где тот Элиан, который десять лет назад, еще до их брака, умел смеяться громко и свободно, мог спорить, мог возражать, мог сказать нет? Где он? Он умер. Или его не было никогда. Может быть, она вытравила его в первые же месяцы, когда смотрела на него с тем же холодным презрением, но тогда он еще смел возмущаться. А потом перестал. Потому что проще было подчиниться. Потому что любить её было легче, чем бороться. Тихий всхлип вырвался из его груди раньше, чем он успел его остановить. Элиан замер, испуганно оглядываясь на дверь кабинета. Там все еще шуршали бумаги. Она не слышала. Он вытер глаза тыльной стороной ладони, но слезы уже текли сами, горячие и предательские. Он не плакал. Он не плакал уже много лет. Элиан Андреевич, муж Елизаветы Андреевны, не позволял себе такой слабости. Но сейчас его тело словно жило отдельно от воли — плечи затряслись, грудь сдавило, и он издал еще один звук, похожий на скулеж раненого зверя. — Нет, — прохрипел он, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. — Нет, нет, нет... Он попытался встать, чтобы уйти, спрятаться, но ноги не слушались. Вместо этого он сполз с кресла на колени перед камином, тяжело рухнув на ковер. Живот, освобожденный от стесняющего положения, вывалился вперед, давя на колени, но Элиан уже не замечал этого. Слезы хлынули потоком. Он плакал навзрыд, не сдерживаясь больше, не пытаясь казаться сильным или покорным. Он плакал от унижения, от бессилия, от десяти лет жизни, в которой он был всего лишь тенью своей жены. Он плакал от того, что даже сейчас, в этом отчаянии, он боялся, что она услышит, и одновременно желал, чтобы она пришла. Чтобы увидела. Чтобы, наконец, поняла. — Почему... — выдохнул он, задыхаясь. — Почему я... почему вы... Слова путались, мысли рассыпались. Где-то на границе сознания мелькнула злая, отчаянная мысль, что это она виновата. Она, с ее холодными глазами и щипками, с ее властью, которую она вбирала в себя, как губка, оставляя его пустым и никчемным. — Ненавижу, — прошептал он вдруг, и сам испугался этого слова. — Ненавижу... себя. Себя ненавижу. Руки его задрожали сильнее, и он начал царапать себя. Сначала просто вцепился ногтями в предплечья, оставляя красные полосы на бледной коже. Боль была отрезвляющей, острой, реальной. Она перебивала ту, другую, что разрывала грудь изнутри. — Слабый... жирный... никчемный... — бормотал он, не контролируя себя. Царапины становились глубже. По белой коже побежали тонкие ниточки крови. Он почти не чувствовал их — в ушах шумело, перед глазами плыл огонь камина, расплываясь в кровавое пятно. Ногти впивались снова и снова, оставляя за собой рваные следы. Он царапал живот, грудь, руки — везде, куда доставал, в бессознательной, животной попытке выцарапать из себя эту боль, это унижение, эту пустоту. Он уже не слышал, как в кабинете затих шелест бумаг. — Элиан? Голос был далеким, словно с другого конца тоннеля. — Элиан, что вы делаете? В этом голосе не было привычного холода. Было что-то новое, чему Элиан не мог подобрать названия в своем помутненном сознании. Он поднял лицо, залитое слезами, с красными глазами и дрожащими губами. Его пальцы, испачканные кровью, замерли на животе. Перед ним стояла Елизавета Андреевна. Впервые за десять лет он смотрел на нее не как подчиненный, не как провинившийся мальчик, а как человек, которого сломали до основания. — Вы... — прошептал он, и голос его был чужим, хриплым, полным такого отчаяния, что у нее, кажется, перехватило дыхание. — Вы довольны? На ее безупречном лице, на этих правильных, аристократических чертах, не было ни гнева, ни презрения. Было что-то, что Елизавета Андреевна, великая генеральская дочь, державшая в узде и прислугу, и светских сплетниц, и собственного мужа, не испытывала очень давно. Растерянность. Она смотрела на кровавые полосы на его руках, на его распахнутый халат, на огромный, мягкий живот, который она так любила щипать в наказание, и видела, как по нему тоже текут тонкие струйки крови. — Элиан, — повторила она, и в ее голосе впервые зазвенела тонкая, почти неслышная нота паники. — Что вы... зачем вы... Она сделала шаг вперед, сама не понимая, что делает. Она всегда знала, как поступить. Всегда. Но сейчас ее идеально выстроенный мир, в котором она была генералом, а он — покорным солдатом, дал трещину. Элиан посмотрел на свои окровавленные пальцы, словно видел их впервые. А потом поднял на нее взгляд — огромные, влажные, полные боли глаза, в которых не было привычного страха. Было что-то страшнее. Пустота. — Я больше не могу, — сказал он просто. — Лиза. Я больше не могу. Она опустилась перед ним на колени, испачкав дорогое платье, и это было настолько непохоже на нее, что Элиан всхлипнул снова. Ее руки — те самые, что минуту назад он представлял орудием пытки — неуверенно, почти робко коснулись его лица. — Не трогайте, — прошептал он, но не отстранился. — Я должна... — Она смотрела на кровь на его коже, и ее губы дрожали. Ее, чьи губы никогда не дрожали. — Надо позвать доктора. Надо... — Не надо, — перебил он, и в его голосе вдруг прорезалось что-то похожее на смех, горький и страшный. — Что скажет доктор? Что муж Елизаветы Андреевны поцарапал себя, потому что не выдержал? Потому что десять лет... десять лет я был... Он не договорил. Лиза смотрела на него, и ее идеально прямая спина вдруг согнулась. Она слышала его слова, видела его руки, его живот, его лицо, и что-то в ней необратимо ломалось. Та жестокая игра, в которую она играла так долго, где он был послушной игрушкой, а она — строгой хозяйкой, вдруг предстала перед ней в истинном свете. Она делала ему больно. Не только щипками. Все эти годы. Каждый день. Каждым взглядом, каждым словом. — Элиан, — прошептала она, и голос ее сел. — Я... я не знала. Он посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то живое — удивление. Неужели она правда не знала? Неужели она думала, что он просто... терпит? Что это нормально? — Не знали? — переспросил он тихо, и кровь с его пальцев капала на светлый ковер, оставляя алые пятна. — Вы не знали, что мне больно, когда вы называете меня боровам? Когда вы щипаете меня за живот, как... как тряпку? Когда вы говорите при гостях, что я «немного распустился», и все смеются, а я... Он замолчал, потому что слезы снова хлынули, и он не мог больше говорить. Елизавета Андреевна смотрела на него, и впервые за десять лет она не знала, что сказать. Не знала, что делать. Ее власть, ее холодная уверенность — все это рассыпалось в прах перед этим человеком, который сидел перед ней на коленях, истекая кровью и слезами, и говорил ей правду. — Я думала... — начала она и запнулась. — Я думала, вы знаете, что это... что я... Она не могла закончить. Потому что если бы закончила, пришлось бы признать, что она думала, будто его любовь — это индульгенция на все. Что раз он не уходит, не бунтует, не кричит, значит — приемлет. Значит — ему даже нравится. Она ошиблась. — Простите, — вдруг вырвалось у нее. Тихо, неуверенно, словно она пробовала это слово на вкус впервые. — Элиан, простите меня. Он посмотрел на нее. Ее глаза, всегда такие холодные и ясные, сейчас были полны слез, которые она, казалось, сдерживала из последних сил. Ее идеальная прическа растрепалась, когда она опустилась на колени. На ее платье расползалось кровавое пятно от его пальцев. Она была прекрасна. И она просила у него прощения. Элиан снова всхлипнул, но это был уже не тот безнадежный, животный плач. Он протянул руку — окровавленную, дрожащую — и коснулся ее щеки. — Я люблю вас, — сказал он хрипло. — Дурак. Я вас так люблю, что готов был терпеть все. Даже это. Она накрыла его руку своей, не обращая внимания на кровь, и прижалась щекой к его ладони. — Я не знала, что любовь может быть такой, — прошептала она. — Я думала... мой отец всегда говорил, что слабых надо подчинять. Что любовь — это слабость. Я думала, если я буду сильной, если я буду держать вас в узде... — Вы держали, — сказал он горько. — Слишком крепко. Они сидели на ковре перед камином, оба на коленях, оба в крови и слезах, и между ними, впервые за десять лет, не было стены из власти и подчинения. Были только они двое. — Позвольте мне, — сказала Лиза, переходя на «ты» впервые за много лет, и это «ты» прозвучало так естественно, словно они снова были молодыми супругами, только начинающими свой путь. — Позволь мне помочь. Пожалуйста. Элиан посмотрел на нее, все еще вздрагивая от остаточных спазмов рыданий, и кивнул. Она поднялась первой, протянула ему руку. И он — большой, неуклюжий, полный мужчина с мягким животом и окровавленными руками — позволил этой хрупкой, стройной женщине помочь ему встать. Она отвела его в спальню, усадила на кровать — ту самую, с которой все началось — и дрожащими руками принялась промывать его раны теплой водой. Элиан молчал, только иногда вздрагивал, когда вода попадала на глубокие царапины. — Больно? — тихо спросила она. — Терпимо, — ответил он. Она замерла, услышав это слово. Потом медленно выдохнула и продолжила. — Я... постараюсь, — сказала она, не глядя на него, сосредоточенно обрабатывая рану на его животе. — Постараться быть другой. Я не умею... я не знаю, как быть мягкой. Меня не учили этому. — А я не умею быть жестким, — ответил он так же тихо. — Меня этому тоже не учили. Она подняла на него глаза. В них больше не было льда. Была боль, и стыд, и что-то очень хрупкое, что только начинало прорастать в ее душе. — Может быть, — сказала она медленно, — нам стоит учиться вместе? Элиан смотрел на нее — на эту женщину, которая десять лет была для него и богиней, и мучительницей, и смыслом жизни. На ее испорченное платье, растрепанные волосы, покрасневшие глаза. Такую он видел ее впервые. — Вместе, — повторил он, и впервые за этот вечер улыбнулся. Слабо, неуверенно, но все же улыбнулся. Она наклонилась и осторожно, словно боясь сделать больно, поцеловала его в лоб. — Прости меня, Элиан, — прошептала она. И он поверил ей.