Угодить.

Прошел ровно год с того вечера, когда в их доме рухнули старые стены и на их месте начали возводить новые. Год, в течение которого Елизавета Андреевна училась быть мягкой, а Элиан — быть самим собой. Получалось у обоих не всегда гладко, были срывы и непонимание, но главное — они больше не врали друг другу. И не врали себе. В спальне горел лишь камин, отбрасывая на стены пляшущие оранжевые тени. На улице выла февральская метель, но здесь, под толстым одеялом из верблюжьей шерсти, было тепло и уютно. Элиан лежал на спине, совершенно обнаженный, и впервые за долгое время не испытывал от этого ни малейшей неловкости. Одеяло сползло ему на бедра, оставляя открытой всю верхнюю половину тела. Его живот — огромный, мягкий, тяжелый — возвышался над телом, как холм, покрытый светлой порослью волос. За последний год он стал еще больше. Элиан перестал себя ограничивать в еде, перестал стыдиться своего аппетита, и его тело отозвалось на эту свободу с благодарной щедростью. Живот округлился еще сильнее, бока обвисли мягкими складками, грудь налилась, сделав его фигуру по-настоящему массивной, рыхлой, но какой-то уютно-домашней. Он положил обе ладони на свой живот и медленно, с наслаждением, повел ими сверху вниз. Кожа была теплой, гладкой, чувствительной к каждому прикосновению. Живот под его руками тихо заурчал — переваривал ужин, щедрый и сытный, которым Элиан насладился сегодня без тени былого стыда. — Мрр... — промычал он довольно, чувствуя, как урчание переходит в легкую вибрацию, отзывающуюся где-то глубоко внутри. — Тихо ты, — прошептал он своему животу с улыбкой. — Разбудишь Лизу. Он бросил взгляд на жену. Елизавета Андреевна сидела в кресле у камина, спиной к нему, и что-то писала в своем блокноте — вела домашние счета, должно быть. На ней был легкий пеньюар, светлые волосы распущены по плечам, и в этом домашнем, непарадном виде она казалась моложе и мягче. Но Элиан знал, что она его слышит. Она всегда слышала урчание его живота, даже когда делала вид, что сосредоточена на другом. Он продолжил ласкать свой живот, массируя его круговыми движениями. Пальцы утопали в мягкой плоти, встречая легкое сопротивление, но Элиан не давил сильно — ему нравилось просто чувствовать под ладонями эту теплую, живую тяжесть. Свою тяжесть. Часть себя, которую он наконец-то принял и даже полюбил. Живот снова заурчал, громче, настойчивее. — Ну что ж ты, — проворчал Элиан уже вслух, похлопывая себя по боку ладонью. Живот колыхнулся мягкой волной, издав серию коротких, удовлетворенных звуков, словно огромный сытый кот. — У вас там разговор? — раздался спокойный голос Лизы. Элиан вздрогнул и густо покраснел, хотя, казалось бы, чему после года таких отношений удивляться. Но привычка смущаться перед женой осталась, только теперь это было не унизительное смущение нашкодившего мальчика, а что-то совсем иное — трогательное, почти нежное. — А... вы слышали? — спросил он, зная ответ. Елизавета Андреевна отложила блокнот, поднялась и медленно подошла к кровати. Она смотрела на мужа — на его огромное, расслабленное тело, на руки, лежащие на животе, на его смущенное лицо — и в уголках ее губ появилась та самая легкая улыбка, которую Элиан теперь умел читать безошибочно. Не насмешка. Не презрение. Теплота. — Слышала, — подтвердила она, садясь на край кровати. — Он у вас сегодня особенно разговорчивый. — Это все ужин, — виновато сказал Элиан, но вины в его голосе не было. — Горничная приготовила того гуся с яблоками, и я... я не удержался. — Я видела, — сухо заметила Лиза, но в ее глазах плясали огоньки. — Третью порцию вы уплетали с таким аппетитом, что я залюбовалась. Элиан зарделся еще сильнее. Он помнил тот вечер, помнил, как жена смотрела на него из-за стола, пока он, наконец разрешивший себе есть столько, сколько хочется, наслаждался каждым куском. Ее взгляд тогда был странным — пристальным, изучающим, но без привычного холода. — Вы не сердитесь? — тихо спросил он, хотя уже знал ответ. Лиза медленно провела рукой по его животу, и Элиан выдохнул от этого прикосновения. Ее пальцы — тонкие, изящные, прохладные — так отличались от его теплых, пухлых ладоней. Она водила по его коже медленно, изучающе, словно художник, изучающий форму скульптуры. — Нет, — сказала она наконец. — Не сержусь. Она слегка надавила на его живот, погружая пальцы в мягкую плоть, и Элиан шумно выдохнул. Это было похоже на то, что она делала раньше, но теперь в этом не было унижения. Теперь это было... интимным. Их игрой, в которой оба знали границы. — Он у вас вырос, — заметила Лиза как бы между прочим, но в голосе ее слышалось удовлетворение. — Заметно вырос. — Я заметил, — признался Элиан, накрывая ее руку своей. — Вы... вы не против? — Против? — Она подняла на него глаза, и в них не было ни капли насмешки. — Элиан, если бы я была против, вы бы не ели этого гуся. Я уже говорила вам: я хочу, чтобы вы были счастливы. Если вам нравится быть... таким... Она сделала паузу, и Элиан понял, что она подбирает слово. Раньше она сказала бы «таким жирным боровам». Теперь же она сказала: — ...таким упитанным и довольным, то я не вижу в этом ничего дурного. У Элиана защипало в глазах от неожиданной нежности. Он притянул ее руку к губам и поцеловал кончики пальцев. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — удивилась она. — За то, что позволяете мне быть собой. За то, что не стыдите. За то, что... Он не договорил, потому что живот снова издал протяжное, требовательное урчание, на этот раз такое громкое, что в тишине спальни оно прозвучало как выстрел. Элиан замер, чувствуя, как краска заливает не только лицо, но и шею, и грудь. Как бы он ни принял свое тело, урчание живота в романтический момент все еще казалось ему верхом неловкости. — Ох, — выдохнул он, закрывая лицо рукой. — Простите, ради бога, я... Лиза не засмеялась. Она аккуратно отвела его руку от лица и посмотрела ему прямо в глаза. — Элиан, — сказала она спокойно. — Это всего лишь ваш живот. Он переваривает ужин. Это нормально. — Но так громко... в такой момент... — В такой момент, — повторила она, и в ее голосе появилась та самая командная нотка, от которой у Элиана всегда сладко замирало сердце. — Вы что, думаете, я не знаю, что мой муж — большой, сытый и довольный мужчина с огромным животом, который имеет наглость урчать, когда я пытаюсь сказать ему что-то важное? Элиан прикусил губу, стараясь не улыбнуться слишком глупо. — Я знаю, — продолжала она, и теперь в ее голосе отчетливо слышалась ласковая насмешка, та самая, после которой Элиан чувствовал себя не униженным, а любимым. — Я знаю, что вы обжора, Элиан Андреевич. Я знаю, что вы любите поесть, и я знаю, что ваш живот от этого становится только больше. И знаете что? Она наклонилась к нему, и ее распущенные волосы упали на его грудь, щекоча кожу. — Мне это нравится, — прошептала она. — Мне нравится, какой вы большой. Мне нравится, как вы лежите голый и гладите себя, думая, что я не вижу. Мне нравится, что вы больше не стыдитесь. Она похлопала его по животу — не больно, а мягко, почти ласково, несколько раз. Живот колыхнулся под ее ладонью, и Элиан выгнулся навстречу этому прикосновению, как кот, подставляющий бока под руку хозяина. — И даже когда он урчит, — добавила она, — это напоминает мне, что вы живой. Что вы здесь. Что вы мой. — Ваш, — выдохнул Элиан, чувствуя, как все его тело расслабляется от этих слов. — Всегда ваш. Она похлопала его по животу еще раз, потом легонько постучала по нему пальцами, словно барабаня какой-то ритм. — Ну что, — спросила она с легкой усмешкой. — Успокоился ваш... собеседник? Элиан прислушался к своим ощущениям. Живот под ее рукой затих, только где-то глубоко внутри чувствовалось теплое, ленивое движение, словно он, получив свою порцию внимания, довольно замурлыкал. — Кажется, да, — ответил он. — Отлично. — Она убрала руку, и Элиан чуть не застонал от потери этого прикосновения. — Тогда продолжим наш разговор. Вы говорили, что благодарны мне за то, что я позволяю вам быть собой. — Да. — А вы знаете, — сказала она, глядя на него сверху вниз с тем самым выражением, от которого его сердце билось быстрее, — что я тоже благодарна вам? Элиан удивленно моргнул. — Мне? За что? Она помолчала, собираясь с мыслями. Этому она тоже училась — говорить о чувствах, не прячась за холодностью и приказами. — За то, что вы не ушли, — сказала она наконец. — За то, что выдержали меня. За то, что дали мне шанс измениться. Если бы вы сломались окончательно в тот вечер... я бы не знала, как жить дальше. Потому что без вас... я не умею. Элиан потянулся к ней, обхватил руками ее тонкую талию и притянул к себе. Она не сопротивлялась, позволила уложить себя рядом, положить голову ему на плечо. Его большой живот оказался между ними, но Лиза просто положила на него ладонь, принимая эту часть его тела как должное. — Я никуда не уйду, — сказал он в ее волосы. — Никогда. — Знаю, — тихо ответила она. Они лежали молча, слушая, как за окном стихает метель. Рука Лизы лежала на животе Элиана, и когда тот снова издал тихое, сонное урчание, она не засмеялась и не сделала замечания. Она просто провела пальцами по мягкой коже, круговым движением, словно успокаивая его. — Завтра, — сказала она вдруг, — велю горничной купить еще гуся. Вы его так любите. Элиан улыбнулся в темноте, чувствуя себя совершенно счастливым. — С яблоками? — уточнил он. — С яблоками, — подтвердила она. — И с картофелем. И с подливой. И чтобы вы наелись так, чтобы ваш живот... — она чуть сжала пальцы на его мягком боку, — ...был доволен. — Он всегда доволен, когда вы рядом, — сказал Элиан, и это было чистой правдой. Лиза тихо хмыкнула, но возражать не стала. Вместо этого она устроилась поудобнее, положив голову ему на грудь, и закрыла глаза. — Спите, Элиан, — сказала она, и в ее голосе не было приказа. Была просьба. — Завтра длинный день. Он послушно закрыл глаза, чувствуя тепло ее тела, тяжесть своей руки на ее спине и мягкий, живой груз своего живота, который лежал между ними, больше не причиняя боли. Принимаемый. Любимый. Живот снова уркнул, но уже совсем тихо, сонно. — И вам спокойной ночи, — прошептал Элиан своему телу, чувствуя, как засыпает. Лиза, уже почти уснувшая, дернула уголком губ. Ее рука, все еще лежащая на его животе, чуть заметно погладила его — и замерла. Так они и уснули — большая, мягкая гора мужского тела и хрупкая женщина, прильнувшая к нему, как к единственному в мире источнику тепла. Впервые за одиннадцать лет их брака это был сон без страхов, без унижений, без холодных стен. Только они. Только любовь. И большой, сытый, довольный живот, который больше не был полем битвы, а стал символом их странного, трудного, но такого настоящего счастья.