Угодить.

Визит генерала Андрея Петровича всегда был событием, которое Элиан ожидал с тяжелым, сосущим чувством под ложечкой. В былые годы это чувство граничило с паническим ужасом — десять лет подряд тесть смотрел на него так, словно видел перед собой не зятя, а досадную помеху, приблудившуюся к его дочери. За последний год многое изменилось в отношениях с Лизой, но генерал оставался генералом. И его отношение к Элиану не изменилось ни на йоту. В тот субботний день Элиан услышал громовой голос тестя еще из кабинета, куда Лиза ушла разбирать почту. Генерал Андрей Петрович вошел в дом, не дожидаясь, пока его встретят, сбросил шинель на руки опешившему лакею и прошел прямо в гостиную, по пути оглашая коридоры зычным: — Дочь! Где ты? А этот... где? «Этот» — так генерал называл Элиана все одиннадцать лет. Элиан стоял у серванта, собирая закуски на стол, и услышав знакомый голос, вздрогнул так сильно, что едва не выронил тарелку с соленьями. Он глубоко вздохнул, одернул жилет, который в последнее время стал заметно тесен, и пошел встречать тестя. — Андрей Петрович, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Какая радость... — Радость, радость, — генерал окинул его быстрым, цепким взглядом, который мгновенно прошелся по фигуре зятя сверху вниз. — А ты, я смотрю, еще больше распустился. И вширь, и вглубь. Он ткнул пальцем в сторону выпирающего живота Элиана, который даже под свободным сюртуком был заметен невооруженным глазом. — Батя, — раздался из дверей спокойный голос Лизы. — Оставь. Генерал повернулся к дочери, и его лицо мгновенно преобразилось — суровые складки разгладились, глаза потеплели. — Лизавета, солнышко мое! — Он шагнул к дочери, обнял ее, поцеловал в щеку. — Хороша, как всегда. А командовать уже отца учишь? — Учу, — сказала Лиза, и в ее голосе звучала сталь, которую она унаследовала именно от этого человека. — За стол, батя. Элиан, помоги. Элиан поспешил к серванту, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Генерал сел во главе стола, отодвинув кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. Андрей Петрович был фигурой массивной — широкоплечий, с мощной грудью и внушительным, туго набитым брюхом, обтянутым мундиром. Живот генерала был не меньше Элианова, а может, и больше, но на нем, на боевом офицере, он смотрелся солидно, внушительно, почти величественно. В отличие от Элиана. — Ну, давай, зятек, — генерал хлопнул ладонью по столу. — Не стой столбом. Наливай. Элиан взял графин с водкой — хрустальный, тяжелый, подаренный когда-то тестем на годовщину свадьбы, ирония судьбы, которой Элиан до сих пор не понимал. Руки его дрожали. Он ненавидел этот страх, который просыпался в нем при каждом визите генерала, этот детский, животный ужас перед громким голосом и тяжелым взглядом. Он подошел к столу, наклонился, чтобы наполнить рюмку тестя. — Ровнее держись, — рявкнул генерал, наблюдая за его дрожащей рукой. — Разливать не умеешь, бабам на кухне место, а не... Слова генерала оборвал звон. Рука Элиана дрогнула сильнее обычного, графин качнулся, водка плеснула через край, залив рукав генеральского мундира. Элиан дернулся, пытаясь исправить положение, и в этом движении его пухлые пальцы соскользнули с мокрого хрусталя. Графин упал. Хрустальный звон разнесся по гостиной, осколки разлетелись по скатерти, по полу, водка растеклась лужицей, в которой засверкали осколки. Элиан замер, глядя на то, что натворил. В ушах зашумело. — Ты... — голос генерала налился такой яростью, что даже Лиза, стоявшая у дверей, сделала шаг вперед. — Ты, жирный увалень! Ты что наделал?! — Андрей Петрович, я... я сейчас, я сейчас уберу, — залепетал Элиан, наклоняясь с салфеткой, но его большой живот уперся в край стола, мешая движению, и он застыл в нелепой полусогнутой позе. — Ты! — Генерал встал, отодвинув кресло так, что оно с грохотом ударилось о стену. Его лицо побагровело, глаза налились кровью. — Смотреть на тебя тошно! Жирный боров, только и умеешь, что жрать да дочке моей жизнь портить! Мундир испортил! Подарок! — Батя, прекрати! — Лиза шагнула к отцу, но генерал не слышал. Он шагнул к Элиану, нависая над ним своей массивной фигурой, и Элиан вжал голову в плечи, чувствуя себя маленьким, ничтожным, беспомощным. Точно так же, как в первые годы брака. Точно так же, как тогда, до того страшного вечера, когда он разрыдался у камина. — Смотреть на тебя, — прорычал генерал, занося руку. — Ну что, зятек, ответишь за добро? Пощечина хлестнула по щеке, как удар кнута. Элиан пошатнулся, из глаз посыпались искры. Голова дернулась в сторону, и он не удержал равновесия, навалившись на стол. Генерал не успокоился — он схватил Элиана за грудки, рванул на себя, а потом оттолкнул с такой силой, что Элиан отлетел к стене. — Андрей Петрович! — крикнула Лиза, но было поздно. В тишине раздался протяжный треск ткани. Сюртук Элиана, и без того натянутый на его грузной фигуре, не выдержал резкого движения. Ткань разошлась по шву от ворота до самого низа живота, с треском распахиваясь, обнажая сначала жилет, а потом, когда генерал, разжав пальцы, отступил, и рубаху. Рубаха, тонкая и белая, тоже не выдержала. Она лопнула ровно посередине, и огромный, мягкий, дрожащий живот Элиана вывалился наружу — белый, гладкий, с глубоким замочной скважиной пупком и светлой порослью волос, идущей от груди вниз. Но дело было не только в порванной одежде. Элиан, оглушенный ударом, ослепленный страхом, инстинктивно втянул бы свой живот, спрятал, сжался, если бы мог. Но он не мог. Потому что страх сделал с ним нечто противоположное — он выпятил его огромный, мягкий живот вперед, словно пытаясь защитить им остальное тело. Живот выпирал теперь неприлично, вызывающе, огромным пузом, которое было выставлено напоказ, как насмешка. Генерал уставился на это зрелище. В его глазах мелькнуло что-то — удовлетворение, презрение, брезгливость. — Гляди-ка, — произнес он с гадкой усмешкой. — Выставил пузо, как баба на базаре. И это мужик? Это моей дочери муж? Смотреть противно, тьфу! Он сплюнул на паркет. Элиан стоял, прижавшись спиной к стене, с распахнутой одеждой, с выставленным вперед дрожащим животом, по щеке текла кровь из разбитой губы, а по другой щеке — слезы. Он не мог говорить. Не мог двигаться. Он чувствовал себя голым, уничтоженным, раздавленным, как в тот вечер у камина. Но сейчас рядом не было Лизы. Она была в двух шагах, но он не смел поднять на нее взгляд. — Посмотри на него, Лизавета, — генерал обернулся к дочери, все еще усмехаясь. — Посмотри, кого ты себе в мужья взяла. Распустил пузо, руки из задницы растут, графин разбил, мундир мне испортил. Тьфу! Тряпка, а не мужик. — Батя, — голос Лизы был тихим. Слишком тихим. Элиан, зажмурившийся от стыда, вдруг услышал в этом голосе нечто, заставившее его открыть глаза. Это был не тот спокойный, властный голос, которым она говорила с ним. Это был голос, который он слышал раз в жизни — в тот вечер, когда его мир рухнул и собрался заново. В нем звенел лед. — Батя, — повторила Лиза, делая шаг к отцу. — Вы закончили? Генерал повернулся к дочери, и его усмешка начала сползать с лица. Лиза стояла перед ним — прямая, строгая, с побелевшими скулами. Ее глаза, всегда такие спокойные, горели таким холодным огнем, что даже старый вояка, прошедший не одну кампанию, почувствовал неладное. — Что значит закончил? — буркнул он. — Я ему морду набить имею полное право, он мундир испортил! Графин разбил! Подарок! А ты, вместо того чтобы... — Вон, — сказала Лиза. Одно слово. Тихое, спокойное, без единой эмоции. Но в нем было столько силы, что генерал поперхнулся. — Что? — переспросил он, не веря своим ушам. — Я сказала — вон, — повторила Лиза, и теперь ее голос набирал силу. — Из моего дома. Сию секунду. Чтобы духу вашего здесь не было. — Лизавета! — взревел генерал. — Ты с кем разговариваешь?! Я тебя... — Вы меня — никто, — отрезала она, и в этот момент Элиан увидел в ней ту самую женщину, которая десять лет держала его в ежовых рукавицах. Но теперь эта сила была направлена не на него. Она была на его защите. — Вы — мой отец. Но вы — в моем доме. И вы посмели поднять руку на моего мужа. — Да он же... — Мой муж, — повторила Лиза, чеканя каждое слово. — Тот, кого я выбрала. Тот, кого я люблю. И я не позволю вам, даже вам, батя, унижать его в моем доме. Генерал побагровел еще сильнее. Его огромный живот ходил ходуном от дыхания, кулаки сжимались и разжимались. — Ты... ты променяла отца на этого... этого... — Не смейте, — голос Лизы стал совсем тихим, почти шепотом, но от этого шепота у генерала побежали мурашки по спине. — Не смейте о нем так. Вы сейчас же уйдете, или я велю выставить вас за дверь. — Меня? Выставить?! — заорал генерал. — Да, — спокойно сказала Лиза. — У меня есть лакеи. И я не постесняюсь их позвать. Выбирайте, батя: уйти самим или чтобы вас вывели, как пьяного солдата из кабака. Они смотрели друг на друга — отец и дочь, два упрямых, жестких человека. Генерал тяжело дышал, его лицо шло пятнами, рука, которой он только что ударил Элиана, дрожала. — Ты пожалеешь, — прохрипел он наконец. — Это вы пожалеете, если не уйдете сейчас, — ответила Лиза, не дрогнув. Генерал рванул с места, схватил со стола свою фуражку, нахлобучил ее на голову и, не взглянув больше ни на дочь, ни на зятя, тяжелой, громкой походкой вышел из гостиной. Хлопнула входная дверь. Зазвенели стекла в люстре. Наступила тишина. Лиза стояла, глядя на дверь, и плечи ее дрожали. Она не плакала — она никогда не плакала при посторонних, — но дрожь выдавала ее с головой. — Лиза... — прошептал Элиан от стены. Она резко обернулась. Элиан стоял все в том же виде — распахнутый сюртук, разорванная рубаха, огромный, дрожащий живот, выставленный вперед. По щеке текла кровь, глаза покраснели, губы тряслись. Он был жалок, смешон, нелеп. И Лизе в этот момент захотелось догнать отца и ударить его так же сильно, как он ударил Элиана. Она подошла к мужу. Медленно, осторожно, как подходят к раненому зверю. — Он... он ударил вас, — сказала она, касаясь пальцами его разбитой губы. — Идиот. Старый идиот. — Я графин... — начал Элиан. — Я мундир ему... — Замолчите, — сказала Лиза, но это было не приказом. Это было мольбой. — Пожалуйста. Не смейте извиняться за то, что он сделал. Не смейте. Она обхватила его лицо ладонями, осторожно, не касаясь разбитого места, и посмотрела ему в глаза. — Вы не виноваты, — сказала она твердо. — Слышите? Не вы. Он. Он ударил вас. Он унизил вас. И он больше никогда не переступит порог этого дома, пока я жива. — Лиза, он же ваш отец... — Он старый деспот, — отрезала она. — Который считает, что имеет право оскорблять и бить людей, которые слабее его. Я десять лет смотрела на это. Десять лет. Я думала, что так надо. Я думала, что если вытерплю, он успокоится. Но он не успокоился. И больше я этого не позволю. Она опустила взгляд на его распахнутый живот. Тот все еще дрожал, и Лиза вдруг поняла, что Элиан не может убрать его, втянуть, спрятать. Он просто стоит, выставленный напоказ, как мишень. — Вы боитесь, — сказала она не вопросом, а утверждением. — Я... — Элиан сглотнул. — Я испугался. Когда он... когда он замахнулся... у меня все внутри сжалось, а живот... он сам... — Сам выпятился, — закончила за него Лиза. — Я знаю. Я видела. Она медленно опустила руки, положила их на его огромный, теплый, дрожащий живот. Элиан вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. — Глупый вы, — сказала она тихо, водя ладонями по мягкой коже. — Глупый мой, хороший, любимый. — Я смешной, — прошептал Элиан, и в его голосе слышались слезы. — Я стоял, как... как пугало. Животом вперед. Перед ним. Перед вами. — Вы не смешной, — твердо сказала Лиза. — Вы напуганы. И это нормально. Он огромный, громкий, жестокий. Он пугает всех. Даже меня иногда. А вы... вы нежный. Вы мягкий. Вы добрый. И вы мой муж, и я вас не отдам на растерзание этому... этому старому дураку. Она обняла его, прижимаясь к его груди, и Элиан, наконец, позволил себе обхватить ее руками. Его живот оказался зажат между ними, но Лиза не обращала на это внимания. Она просто стояла, прижавшись к нему, и чувствовала, как постепенно уходит дрожь из его тела. — Я не позволю ему больше к вам прикасаться, — сказала она в его грудь. — Никогда. Клянусь вам. — Лиза... — Тсс. — Она подняла голову и посмотрела на него. — Пойдемте, я обработаю вашу губу. И зашьем рубаху. Или купим новую. Много новых. И сюртук. Чтобы вам было свободно. Чтобы вы дышали спокойно. — Но генерал... ваш отец... — Мой отец, — сказала Лиза, и в ее голосе зазвенел металл, — может ехать к себе в имение и жрать там в одиночестве. А я буду здесь, с мужем, который меня любит и которого люблю я. И если ему не нравится, какой у меня муж, это его проблемы. Она взяла его за руку и повела из гостиной, осторожно перешагивая через осколки графина. — А графин, — бросила она через плечо, — это просто стекло. Я куплю десять новых. И разобью их все к чертовой матери, если понадобится, только бы он к нам больше не приезжал. Элиан шел за ней, чувствуя, как по щеке все еще течет кровь, как ноет разбитая губа, как дрожат колени. Но он чувствовал и другое — тепло ее руки, крепко сжимающей его пальцы. И защиту. Впервые в жизни перед лицом генерала он чувствовал не страх, а защиту. — Лиза, — позвал он тихо, когда они поднимались по лестнице. — Да? — Я люблю вас, — сказал он. — Спасибо. Она остановилась на ступеньке, обернулась к нему, все еще держа за руку. На ее глазах блестели слезы, которые она так и не позволила себе пролить. — Я тоже вас люблю, — сказала она. — И больше никому не позволю вас обижать. Даже себе. Особенно себе. Она поднялась выше, потянула его за собой, и Элиан послушно пошел, огромный, неуклюжий, в разорванной одежде, с выставленным вперед животом, но чувствуя себя при этом самым защищенным человеком на свете. В спальне Лиза усадила его на кровать, принесла воду и чистую ткань, осторожно промыла разбитую губу. Элиан морщился от боли, но не жаловался. — Он ударил сильно, — сказала Лиза, рассматривая его лицо. — Дурак. Старый дурак. Как он посмел... — Я графин уронил, — тихо сказал Элиан. — Мундир ему залил. — И что? — Лиза посмотрела на него так, что он замолчал. — Вы что, нарочно? Нет. Случайно. Со всеми бывает. А он... он... Она не договорила, отворачиваясь. — Лиза, — Элиан осторожно коснулся ее плеча. — Вы не виноваты. Это не вы его воспитали таким. Она рассмеялась — горько, коротко. — Воспитала. Я такая же. Я же с вами... я же делала то же самое. Щипала, унижала, командовала. Я ничем не лучше. — Лучше, — твердо сказал Элиан. — Совсем другое. Вы... вы делали это, потому что не знали, как по-другому. Потому что вас так научили. А он... он делает это потому, что ему нравится чувствовать свою силу. Это разные вещи, Лиза. Совсем разные. Она посмотрела на него, и в ее глазах он увидел то, что раньше никогда не видел — сомнение. Она сомневалась в себе. — Вы правда так считаете? — спросила она тихо. — Правда, — сказал он, притягивая ее к себе. — Вы изменились. Ради меня. А он... он даже не попытался. Она уткнулась лицом в его плечо, и он чувствовал, как ее ресницы щекочут его кожу. — Я больше никогда, — прошептала она. — Никогда не буду такой, как он. Никогда. — Знаю, — ответил Элиан, гладя ее по волосам. Они сидели так долго, пока за окном не стемнело окончательно. Потом Лиза нашла ему чистую рубаху, помогла переодеться, и они спустились вниз, где лакеи уже убрали осколки и накрыли ужин. — Только для двоих, — сказала Лиза, когда Элиан робко посмотрел на приборы. — Без гостей. Нам с вами нужно отдохнуть. За ужином она налила ему вина, положила лучший кусок жаркого и смотрела, как он ест, с выражением, которое раньше было бы насмешливым, а теперь было просто нежным. — Ешьте, — сказала она, когда Элиан застеснялся. — Вам нужно набраться сил. После такого стресса. — У меня и так... — начал он, проводя рукой по животу. — И так прекрасно, — закончила она. — Ешьте, я сказала. И он ел. Потому что в ее голосе была любовь. И потому что впервые за одиннадцать лет он понял: она действительно на его стороне. Всегда. До конца. Генерал уехал в тот вечер и больше не появлялся. А Элиан, засыпая в объятиях жены, чувствовал, как ее рука лежит на его животе, и думал, что даже у самого страшного дня может быть хороший конец. Если рядом есть тот, кто тебя защищает.