580 грамм. Курьер

Фургон пахнет пластидом. Этот запах не выветривается. Он не въелся — он пророс в обшивку, в сиденье, в потолок, в резиновый коврик под ногами. Он стал частью машины, как двигатель, как коробка передач, как пробитый глушитель, который хрипит на холодную. Курьер уже не чувствует его. Совсем. Нервные рецепторы в носу сгорели лет пять назад, может, десять. Он не помнит. Только иногда, на заправках, когда открывает дверцу, чтобы взять кофе, люди морщатся, отворачиваются, прикрывают нос рукавами. Тогда он вспоминает, что запах есть. И что он — часть этого запаха. Неотъемлемая. Как культи на пальцах. Фургон стоит во дворе, у самого входа в подвал. Двигатель заглушен, но Курьер не выходит из кабины. Он сидит за рулём, смотрит в лобовое стекло на ржавые гаражи и горы мусора. Руки лежат на баранке — спокойно, тяжело. На левой не хватает мизинца и безымянного. На правой — указательного. Когда-то, давно, их отрезали. За недовес. Или за опоздание. Или просто так, для профилактики. Курьер не помнит. Помнит только боль — короткую, острую, как укус. И как потом прижигали культи раскалённым гвоздём, чтобы остановить кровь. Запах палёного мяса смешался с запахом пластида и остался с ним навсегда. Сзади, за шторкой, в кузове — пустота. Пока пустота. Борода ещё не начал загружать. Курьер слышит его шаги за дверью подвала — тяжёлые, ворчливые, с железным набоем на каблуках. Борода всегда топает, как бык. Он не умеет ходить тихо. Или не хочет. Ему нравится, чтобы все знали: он идёт. Дверь подвала открывается с протяжным скрипом. Борода выходит, тащит первый ящик. За ним — ещё двое расходников. Курьер не различает их лиц — через щель в шторке видно только силуэты, серые тени в жёлтом свете подвальной лампочки. Один из них ниже ростом, двигается быстрее, почти суетливо. Другой — массивный, медленный, как бульдозер. Курьер не знает их имён. Не хочет знать. Имена — это лишнее. Лица — тем более. Борода ставит ящики у задних ворот. Грохает, не бережно. Внутри что-то позвякивает — металл о металл, скотч о скотч. Курьер привык к этому звуку. Он слышит его даже когда фургон пуст. Фантомный звон, который живёт в голове, как постоянный тиннитус после тысячи часов за рулём. Курьер не выходит из кабины. Ему не нужно выходить. Он знает, что в ящиках, без надписей, без маркировки. Банки. Пустые, от энергетиков. С отрезанным верхом, с загнутыми краями, обмотанные скотчем. Внутри — пластид, морская смесь, ТГ-40. Утрамбовано в камень. Вес — 580 грамм. Ни больше, ни меньше. Курьер знает это так же точно, как знает, что после поворота на трассе будет заправка через сорок километров, а потом — мост через реку, а потом — лесополоса на пятнадцать километров. Маршрут выучен наизусть. Он может вести фургон с закрытыми глазами. Иногда так и делает — ночью, когда на трассе ни души, позволяет себе закрыть глаза на секунду, на две. Фургон всё равно едет ровно. Он тоже знает дорогу. Борода открывает задние ворота. Грохот железа, скрип петель. Курьер слышит, как ящики скользят по полу кузова, как Борода матерится, когда один из них застревает. «Ёбаный в рот, — говорит Борода. — Чего встали? Шевелитесь, мрази». Расходники молчат. Они всегда молчат. Языки отрезаны не у всех, но кричать здесь не принято. Курьер смотрит в боковое зеркало. Видит, как ящики укладывают один на другой. Первый ряд, второй, третий. Борода считает вслух, сбивается, начинает заново. Он не умеет считать. Точнее, умеет, но после третьего десятка путается. Ему бы блокнот, но он не пользуется — гордый. — Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, — бормочет Борода. — Тридцать. Всё, хватит. Погнали. Курьер не трогается. Он ждёт. Потому что знает: Борода забыл про особый заказ. И точно. Через минуту Борода хлопает себя по лбу, отходит от фургона, возвращается в подвал. Возвращается с банкой в руках. Она отличается от остальных — обмотана не серым скотчем, а золотым. Блестит даже в тусклом свете, отражает лампочку, как зеркало. Курьер видел такие раньше. Их везут редко, раз в несколько месяцев. Они тяжелее. Не весом — смыслом. Борода подходит к кабине. Стучит костяшками по стеклу. Курьер опускает окно на ладонь. — Особый заказ, — говорит Борода. — Бабай велел беречь. Лично в руки, никому не передавать. Понял? Курьер не кивает. Не отвечает. Он смотрит на банку. На золотой скотч. На отблески. Потом переводит взгляд на Бороду. Тот вздыхает, привыкший к молчанию. — Ладно, — говорит Борода. — Поехали. И смотри не проеби, мразь. Он уходит. Курьер смотрит, как Борода закладывает банку в отдельный ящик — поверх остальных, обложенную тряпками, чтобы не гремела. Закрывает ворота. Хлопает по борту. — Готово! Погнали! Курьер заводит двигатель. Дизель чихает, кашляет, но заводится. Фургон выезжает со двора, оставляя подвал позади. Он не смотрит в зеркало заднего вида. Там — гаражи, мусор, дверь, которая уже закрылась. Там — запах, который стал его домом. Он не оглядывается. Потому что оглядываться некуда. Фургон выруливает на трассу. Справа и слева — темнота, только редкие фонари у обочины. Внутри, в кузове, банки позвякивают на кочках — негромко, мерно, как метроном. Курьер слушает этот звук. Он стал его музыкой. Единственной, которая осталась. Справа, на пассажирском сиденье, пусто. Всегда пусто. Иногда Курьеру кажется, что там кто-то сидит. Тень. Человек без лица, без голоса. Он не оборачивается. Тени нет. Только груз. Фургон набирает скорость. Огни города остаются позади. Впереди — трасса, темнота, ночь. И 580 километров до пункта назначения. Или 580 минут. Или 580 грамм. Курьер не думает об этом. Он просто везёт груз. Как всегда. Как всегда один. --- Конец первой главы.