Вахта

Следующий день начался с какого-то шума. Сережа сразу вспомнил времена жизни с мамой, когда та вставала утром и начинала брякать кастрюлями. Сзади его уже никто не грел, сразу стало зябко. Он поднялся с кровати зверя и тяжело потянулся, растягивая затекшие мышцы. Заныли царапины на руках, но он это стоически проигнорировал. Каза нигде не было видно, только слышно было возню там, в гроте у выхода из пещеры. Шестаков отряхнул от пыли и напялил чей-то старый ватник, валявшийся в углу. Бог знает, сколько он здесь лежал. Без шапки все еще холодно, но так лучше, чем ничего. Вышел в каменистый коридор и увидел отнюдь не крылатую тварь. Снаружи на берегу, у самого входа в пещеру, горел маленький костерок. Ветер сдувал дым в сторону, поэтому Сережа не сразу уловил запах. За костром стоял какой-то огромный мужик, метра два ростом, и смотрел на речку. Одет был странно: в одном поношенном свитере и джинсах. Сережа в недоумении остановился за пару шагов. Незнакомец будто почуял и обернулся. Из-под густых черных бровей глядели два ярко-красных глаза. — Ты… Казик что ли? — только и сказал Шестаков. При взгляде на этого бледного атланта с длинными черными волосами и точеным лицом выбранное имя показалось смешным. Забавно было даже предположить, что этот мужик и вчерашний упырь — это одно и то же. Но реальность в последнее время подкидывала много сюрпризов. — Ну и кличка, — бросил хозяин логова и сел на корточки возле костра, поворошил угольки палкой. — Ты есть будешь? Сергей просто кивнул, не находя слов. Уселся рядом на пенек, мороз неприятно ущипнул за задницу. Его новый знакомый поставил на огонь походную кастрюльку, налил туда какого-то супа из консервной банки. Помешал деловито жестяной ложкой. — Пока так. Потом дичи добуду и нормально поедим. Шестаков посмотрел на нелюдя искоса, до сих пор не уверенный, что это тот самый. — Ты где это взял? — он кивнул на гороховую баланду, которая начинала вкусно пахнуть. — Где взял там уже нет, — Казимир криво ухмыльнулся, обнажив белые клыки. — Ешь давай, пока горячее. А то отъедешь раньше времени. Сережа осторожно прихватил рукавом края кастрюльки, хлебнул супа. Живот тут же сладко свело от долгожданной пищи. — Хлеб не предложишь? — пошутил, облизав губы. — Даже сухарей не предложу. В лесу это продукт дефицитный, — черноволосый ответил, не отрываясь от бдения за противоположным берегом реки. Сережа отложил пустую посудину и помялся недолго. — Это же ты… Меня спас вчера? Казимир обернулся. Его лицо всегда выглядело строгим и напряженным, немного даже хищным. Все из-за нахмуренных бровей и красных глаз с узкими щелевидными зрачками. — Кого-то еще здесь видишь? — А… Как же рана твоя? Крылатый вместо ответа задрал край свитера и показал бок. Сережин взгляд первым делом упал на рельефные мышцы пресса, будто из мрамора выточенные, а не на длинный розовый шрам. — Почти зажила. Я ж всю ночь не перекидывался. В том облике восстанавливаюсь лучше, — он опустил кофту и сощурился, глядя на спасенного. — А ты че, собственно, из дома-то вышел? Сидел-сидел, а тут решил воду взбаламутить. — Я решил? — Сережа очнулся будто. — Мне та тварь чуть крышу не поломала. Откуда мне было знать, что это ловушка такая? — Ума не хватило, видать, — огрызнулся Каз. — Чуть на лоскутки тебя не подрали. Скажи спасибо, что я вовремя вашу возню услыхал. Стыдно стало Шестакову, он вздохнул. — Спасибо, — сказал искренне и поплотнее в ватник укутался. Благо, ветра сегодня не было почти. Крылатый помолчал, нервно расчесывая волосы пальцами. Даже в этом облике когти у него были страшные. — Надо думать, что делать. Ты проклятье из дома выпустил и деревню на уши поднял. Теперь и просители, и люд местный тебя ищет. — Звучит так, будто мне стоит залечь на дно. Двойное дно-то уже получается, — усмехнулся Сережа. Каз криво на него посмотрел. Ему смешно не было. — Перекантуешься пока у меня, если бесить не будешь. А там и домой поедешь. — Нельзя мне домой, — он приуныл и румяное лицо опустил в ладони. — Там люди плохие меня ждут. — Хуже тварей этих? — в голосе бледного звучал скептицизм, но спорить он не стал. — Пойдем. Я тебе правила своего дома поведаю. И ушел внутрь пещеры, оставив костер догорать. Сережа поднялся нехотя и догнал его уже у самой штольни. — У входа не шуми и свет не зажигай. После заката на улицу не выходи, на голоса не откликайся. Далеко в шахту не заходи, — Каз показал на темные проходы, Шестакова передернуло от самой мысли. — Если я говорю лечь — ты ложишься, говорю молчать — молчишь, бежать — бежишь. Понятно все? Сергея этот инструктаж начал раздражать. Сбежал из одного места с дурацкими правилами, чтоб прийти в другое. — Я тебе псина какая-то, что ли? — У псин хотя бы тяга к выживанию есть. Он не дал огрызнуться и продолжил. — Когда меня не будет, ты тут все облазишь, ясное дело. Нет смысла запрещать. Но этот, — он указал на один из ящиков в углу. — Не открывай. Я сразу пойму. Голос холодный, неприветливый стал. Шестаков просто кивнул. Не собирался он в чужих вещах шариться. — А что такое там? — не мог не спросить. — Любопытной Варваре знаешь что сделали? — Каз указал на свой горбатый нос, как бы намекая, что с Сережей сделает за назойливость. — Не лезь, куда не просят, и все хорошо будет. Закончив разговор, он вдруг свитер через голову стянул и бросил на кровать. Сережа так и открыл рот. Утренний пресс был только вершиной айсберга. Под старой дедовской кофтой пряталась гора мышц, рельефных вен и крепких костей. Казалось, что черноволосый и в человеческом облике мог голову кому угодно раздавить. — Ты че? — только и смог выдавить. — Я без одежды перекидываюсь. Поохотиться надо, раз этой ночью не летал — на моих запасах долго не протянем. Каз взялся за края штанов, и Сережа тут же отвернулся. Усердно делал вид, что его это не смущало, смотря в шершавый камень на стене. — А днем разве безопасно охотиться? Нелюдь за спиной сипло усмехнулся. — Нормально, если все по правилам делать. В няньки мои заделался уже? Лучше бы за собой следил. — А тебе нянька не помешает, — сощурился Шестаков. — У тебя, вон, печка сломана. —  Живу же как-то, не жалуюсь. Печку я уж сто лет не топил, — фыркнул крылатый. — Я к закату прилечу. О правилах не забывай. И ушел. Сережа задержал дыхание, слушая удаляющиеся шаги босых ног. Шумно взмахнули крылья там, на берегу, а потом тишина. Он остался один. Долго без дела мужчина не стал сидеть: тревожно становилось. Решил буржуйку починить, чтоб себе жизнь облегчить. И зверюге этой двухметровой заодно. Печка кустарная, пузатая, вся в ржавых пятнах и копоти. Горящую зажигалку поднес к приоткрытой дверце и увидел, что тяги почти нет: пламя дернулось наружу, в комнату. Плохо дело, надо было внутрь лезть и смотреть. Покопался в ящиках. Обмотал толстую проволоку тряпкой и в трубу сунул, чтоб сажу выбить. Копоть из всех щелей посыпалась, пришлось даже нос воротом закрыть. Руку вытащил, а она по локоть черная. — Отлично, нахер, — он прокашлялся и самодельный ершик в сторону бросил. Трубу подергал на пробу: болтается где-то сверху, у вентиляции. Стык расшатался и дыру образовал. Шестаков чуть в штольню зашел, загреб глины с пола. Она едва сырая была, но этого хватило, чтоб щель замазать и сверху золой припудрить для верности. Хотел уже попробовать печку растопить, но в боку у нее прожженную дыру увидел, размером с монету. — Гори сарай, гори и хата, да? — сплюнул он, жалея, что Каз сваркой не занимался. — Был бы аппарат, я бы тебе за минуту все сделал. А так как в каменном веке. Нашел в хламе рваный лист железа, проковырял в нем дырки шилом, приложил к прогару. Обмотал ржавой проволокой, молясь, как бы та от напора не сломалась. Дверцу поправил немного, чтоб не болталась. Посмотрел: вроде работать можно. Растопил буржуйку мелкой щепой: дым в трубу потек, прямиком наверх. Сережа с облегчением прям на полу развалился, хотел передохнуть. Почувствовал, как под ним доска прогнулась и тут же задницей в открывшуюся щель заехал. Выругался матом так, что снаружи вороны всполошились. Еле выбрался из этой ловушки. Пол тоже менять придется, хотя бы частично. И как этот гигант до сих пор в преисподнюю не провалился? Будто это логово холостяцкое только Серегу и ждало. Пришлось зрение напрягать и искать в коробках гвозди. Их мало, все какие-то кривые и ржавые, но делать нечего. Вооружился ломиком, по настилу походил, ногой понажимал. Трухлявые доски выдрал и выбросил. Заглянул вниз посмотреть, не сгнили ли подпорки. Кое-где камнем надо было подпереть и пойдет. Куча мусора под полом валялась, пыль и вещи забытые. Он руку тряпкой обмотал и из песка достал какую-то блестящую штуку. Это оказался металлический жетон на порванной цепочке. С трудом инициалы прочитал: «К. Б.» Должно быть, кому-то из шахтеров принадлежало. Забрал себе, сам не зная зачем. Все равно под полом больше ничего интересного не было. Остаток дня провел, прибивая доски. Повезло, что нашел здесь сухую древесину. С гвоздями туго было, пришлось кое-где проволокой подтягивать. Когда закончил, сверху брезент набросил, чтоб из щелей не дуло. Руки ныли, непривычно было в таких условиях работать. На улице уже синело, световой день подходил к концу. Сережа не заметил, как нелюдь его вернулся и уже с минуту наблюдал, как он вздыхает, разглаживая техническую ткань по полу. — Хозяйничаешь? — спросил Каз внезапно, и Шестакова от испуга аж подбросило. Он обернулся было к хозяину логова, а тот голый стоял совершенно. Как перекинулся обратно в человека, так до сих пор одеться не успел. Сережа горящее лицо так руками и закрыл. — Черт тебя дери. Одежду с собой носи, что ли. Черноволосый фыркнул, то ли от смеха, то ли от недовольства. Подошел к кровати и вещами зашуршал. — Печку починил, так не замерзнем, — похвастался Шестаков между делом. — Я никогда не мерзну. Кстати, днем ее не топи особо, дым видно. Сережа вскипел. Сволочь неблагодарная. Развернулся к Казимиру резко. Тот уже одет был, в руке держал тушку зайца. Молодой сварщик к охоте непривычен был, дичь впервые видел. Зрелище не из приятных, но есть хотелось жуть: под ложечкой засосало. Крылатый, видимо, собирался ужин готовить, но вместо этого встал и на своего гостя криво поглядел. — Ты помыться не хочешь? Грязный, как смерть. В другой день Шестаков бы такое обращение счел за грубость, но сам на себя посмотрел. Весь в пыли и копоти, с потом, накопленным за несколько ночей, он на зверя был похож больше, чем его спаситель. — А где тут мыться-то? Нелюдь кивнул на ответвление в стене, на которое Сережа внимания раньше не обращал. Оно как маленькая комнатка было, на полу не дерево, а камень. С глубокой канавкой, в стену уходящей. Видать, раньше здесь дренаж для шахты был. Идея помыться была очень даже. Он на улицу сходил, нагреб снега в ведро да побольше, на печь поставил греться. — Тебе куда столько? — забавлялся Каз. — Ты баню тут устроить решил? Влажно будет — сам замерзнешь. — Да ну тебя, тут воды-то всего нечего натает. Я осторожно лить буду. Хозяин плечами пожал. На пол возле печи уселся и принялся зайца свежевать, по-своему, по-полевому. Шестаков за этим не без интереса наблюдал. — Как ты здесь готовишь вообще? — Это дело нехитрое, если задача выжить, а не накушаться. Летом много съедобного растет, засушить можно. А соль у вас в деревне нашел. — То есть украл? Так и хотелось этого диковинного зверя подколоть. — Грабят только хороших людей. Здесь давно таких не водится. Сережа на него покосился. Любопытно стало, но расспрашивать было неловко. Казалось, что Казу об этом говорить не хотелось. Он поднялся и кусочки мяса в котелок положил. Залил водой, а потом на печку поставил, рядом с ведром. — Это вода чистая? — Шестаков в кастрюльку заглянул и поймал на себе недовольный взгляд. — Не помрешь. Это речная. Я ее утром еще процедил и прокипятил. Сережа представил, как крылатый на рассвете к реке поперся по снегу, у полыньи возился, тяжесть таскал. — Не многовато возни? — Многовато, — согласился тот. — Я-то себе обычно снег растапливаю, но ты такую жижу не переваришь. Почему-то приятно стало. Вода в ведре уже нагрелась слегка, и Шестаков решил мыться. До кипятка не стал ждать. Ведро подтащил к пещерной «бане», нашел себе тряпочку чистую. Мыло в Казовых запасах даже не искал. Ему и так хватит. Встал у стены, замялся, даже свитер стянуть не смог. Потом все же сдался и сказал соседу: — Можешь в грот выйти? Казимир, внезапно, даже спорить не стал. Вздохнул и вышел из штольни туда, где ветер дул и огня не было. Так было гораздо легче: Сережа быстро одежду с себя стянул и тряпкой обтерся, стараясь много воды на пол не пролить, а то плесень заведется. Ванная неудобная, кустарная, от камня холодом веяло, но сейчас это казалось настоящей роскошью. Вытерся наскоро, джинсы свои надел обратно, а кофту у черноволосого взял. Дырявая немножко, растянутая, но шерстяная, согреть может. Позвал его назад, по штольне как раз начал разливаться запах тушеного мяса. Каз свое блюдо нехитрое посолил, помешал хорошенько. Какие-то приправы самодельные насыпал. По запаху на лавровый лист было похоже, но выглядело странно. Сереге было все равно, голод не тетка. Хозяин ему в отдельную кружку суп отлил, они сели на брезент у буржуйки и стали есть. Поленья потрескивали, свет огня разлился по каменным стенам и сделал штольню почти уютной. Приятно было, что где-то там за пещерой выли злые ветра, чудовища всякие ползали, а здесь как будто убежище. А помывшись, Шестаков совсем разомлел. Волосы все еще мокрые были, и он их без конца назад зачесывал, чтоб вода на лоб не текла. Каз за этим искоса наблюдал. Он вдруг спросил, когда трапеза к концу подходила: — Что за плохие люди дома? Сережа даже не сразу понял, о чем речь пошла. Потом вспомнил, как в первую ночь со своим спасителем разоткровенничался. —  Да бандиты обыкновенные, — у него вырвался смешок. — Ну, криминал. — И чего криминалу надо от тебя? Помялся он немного, ложкой в посуде поскреб. — Мой отец задолжал им. Много, — поймал взгляд Каза и продолжил со вздохом. — Умер он. Теперь долг на мне с матерью висит. Вот я и приехал в эту глушь на заработки. Нельзя мне без денег возвращаться. Сережа пустую кружку отложил, рот вытер. Посидели молча, глядя на искры, которые огонь в печи высекал. — Мертвые всегда живых доедают, — сказал крылан хрипловато: от горячей еды голос сел. — Ты философ, что ли? — Нет. Просто наблюдательный. Так получилось, что опыта много. — он из кружки воды отхлебнул, капля по подбородку потекла. Сереже о многом хотелось его расспросить. — А ты давно тут живешь? — Давно. — Насколько? — Настолько, что тебя еще в планах не было. Грубоватый ответ, но не злой. Ему только интереснее стало. — А ты человеком был? Казимир молчал долго. Сережа сомневаться начал, не сказал ли чего обидного. Может, тому вовсе не нравится, когда о его нечеловечности напоминают. — Было что-то такое, — ответил крылатый, наконец, и голову к потолку задрал. Будто вспоминал о чем-то далеком. Недолго они так просидели, прежде чем Шестакова в сон клонить начало. Утомился организм, тело просилось отдыхать после сегодняшних нагрузок. Нелюдь, конечно, первее заметил, что гость его с закрытыми глазами сидит. — Спать надо, — сказал Каз, вырывая того из дремы. Он сухих веток из дальнего конца штольни натащил, печку подтопил, чтоб подольше горела. — Поди, так не замерзнешь? Сережа кивнул. Благодаря огню комнатка прогрелась, даже на полу было вполне комфортно сидеть. — Перекидываться не буду, значит, — то ли спрашивал, то ли утверждал. Шестаков как-то неопределенно плечами пожал. Знал он, что это значит. Придется спать с мужиком в одной кровати. Он мог бы попросить, чтоб тот в крылана обратился, но не хотелось лишний раз тревожить. Так и улеглись на его ложе. Каз к стене отвернулся, Сережа к нему спиной. Раздеваться не стал, как и прежде. Сдвинулся на самый край импровизированного матраса, стараясь соседа не касаться. — Не думал белье постелить? — буркнул он в шутку. Казимир только фыркнул. Так вторая ночь и закончилась, тихо и спокойно. Никто не стучал, не просил открыть и не говорил голосом мертвых. К хорошему быстро привыкалось. На следующий день Шестаков посмелее стал себя вести в чужом доме. Продолжил убираться, мусор выносил кое-какой. То, что на улицу бросать было нельзя, оставлял в коридоре штольни. В тот самый ящик не лез, как и обещал. Нелюдь за всем этим наблюдал с неудовольствием, руки на груди сложив. Видно, он не очень любил менять старые порядки, но полезность изменений осознавал, а потому не мешал. Только ворчал иногда и из рук у Сережи вещи выдергивал, чтоб на место положить. А того это брюзжание смешило. Днем они вместе из пещеры вышли, чтоб Каз ему полынью в реке показал, просто на всякий случай. Сугробы с непривычки глаза слепили, тяжело было из темноты на белый свет выходить. Погода стояла смурная, небо облаками заволокло, но снег еще не начался. Только ветер иногда в спину поддувал и побуждал торопиться. С берега спустились немного и вдоль речки пошли. Здесь песка меньше было, больше камня. Шестаков валенком старый камыш притаптывал, чертыхаясь на каждом шагу. — Как ты тут босым ходишь? Черт ногу сломит. — Мужику все нипочем должно быть, — Каз оскалился в подобии улыбки. — Тут вон снега сколько. Настоящий ковер. Серега только глаза закатил. Вместе дошли до местечка ниже по течению, где даже зимой река не вставала. Здесь вода текла между камней ровным потоком и узкую полынью образовывала. Под ней ни дна, ни рыбы не виднелось. — Здесь самая чистая вода. Вы, народец, чаи гонять любите: вот отсюда и набирай. Сережа скептически на эту полынью посмотрел. Лучше уж до конца жизни снег жевать, чем в эту черную воду лезть. Крылатый ведро воды им налил и назад пошли. Небо еще сильнее нахмурилось, начало смеркаться, на нос первая снежинка упала. Когда к пещере пришли, Каз ведро Сереже отдал. Тяжелое ведро, так-то. Он смачно заматерился, когда тонкая металлическая ручка в ладонь врезалась. Черноволосый за этой картиной со смехом в глазах наблюдал. — На разведку пора, — сказал он вдруг. — Узнаю, что в деревне творится, ищут ли. Сережа даже подобрался. Интересно было, что в Северном Логе о его исчезновении говорили. Правда, внешний вид разведчика особого доверия не внушал. — Ты ж черный. Тебя за версту видно. — То ли сам дурак, то ли меня таким выставить пытаешься. Крылан покачал головой и начал свой излюбленный свитер снимать. — Я с земли разведаю. Перекинусь в лесу, ближе к окраине. У меня там схрон с одеждой — издалека за местного сойду. Люди беспечные. К тому же, сейчас погода подходящая. Сквозь буран не видно ничего. Сережа понаблюдал за тем, как он кофту аккуратно складывает и на пенек кладет. Кожа нелюдя казалась белой в таком скудном освещении, под ней точеные мышцы перекатывались. Завораживали почти. Шестаков бы сам такую форму хотел иметь, но работа и так много сил отнимала. Не хватало ему еще в качалку ходить. — Долго тебя не будет? — сам не знал, зачем спросил. Для него время уже мало что значило, в таких-то условиях. — Как деревня спать ляжет, так я и вернусь. Каз как-то шустро штаны расстегнул и стягивать начал. Совершенно непонятно, как он этими огромными когтистыми руками смог маленькую петельку приручить. Нижнего белья, ясное дело, не носил. Сережа ведро подхватил и чуть ли не бегом в штольню убежал. Хватит на сегодня открытий. Пока хозяина логова не было, он печку себе растопил. Вчерашнее мясное рагу разогрел, книжку почитал из закромов, с трудом слипшиеся страницы перелистывая. На душе было неспокойно. Вроде светло, тепло, сыто. В пещеру эту вряд ли кто-то сунется… Но каждый раз, когда снаружи ветер завывал особенно громко, Сережу всего как током прошибало. Неуютно было без защиты. На улице давно стемнело, только где-то вдалеке вороны каркали. Наконец, послышалось знакомое хлопанье крыльев. Шестаков на брезент уселся и дыхание затаил, слушая, как монстр его за стеной возился. Пришел в логово, принес с собой мороз и запах елки. По лицу было ничего непонятно: как всегда хмурое. Казимир неподалеку шлепнулся устало, будто всю тяжесть мира на себе таскал. — Послушал я деревенские разговоры. Тебя искали. Дом обшарили, но несильно — боятся его. Что с тобой стало не знают. Одни работяги говорили, что, мол, убили тебя. Серегу передернуло. О живом человеке как о трупе говорили. И ничего в них не колыхнулось — он был уверен. — Кто-то другой сказал, что «упырь утащил». Он сказал это резко, будто выплюнул. Шестакову и самому неприятно стало. — Просителей я не видал. Но они по ночам выходят. Ошиваются там, ищут душу, которую им сожрать не дали. Нельзя тебе туда, Сережа. Он вздрогнул, как от удара, когда свое имя услышал. Так ведь и не представился нормально, а Каз, видать, его имя в деревне узнал. Странно это прозвучало, непривычно. — Но мне надо домой, — запротестовал Шестаков. — У меня документы там. У меня аванс скоро, его надо сразу отправить. Нелюдь недовольно вздохнул, почти на рычание сорвался. — Когда? — только и спросил он, хмурясь. Сережа в уме прикинул даты, прибавил трое суток отсутствия. — Как раз на днях должен быть. Завтра или послезавтра. — Завтра ночью полетим, — Каз поймал на себе удивленный взгляд. — Думал, я тебя одного пешком отправлю? Ты в первой же канаве коньки отбросишь. Шестаков закатил глаза. Не сдержался и швырнул в черноволосого носок, по-детски совсем. — Они даже милицию не вызвали? — А что милиция? — Каз хохотнул. — Здесь пропажа человека — дело обычное, не событие никакое. Обидно стало. Не зря казалось, что народ в Северном Логе злой и скрытный. — И что это, нормально для них? Что человека какие-то твари убили. В собственном дворе, в доме, который он на свои деньги снял. А они даже внутрь зайти боятся, — взбесился Серега, от бессильной злобы руки сами в кулаки сжимались. Крылан на него посмотрел с долей сожаления, но без всякого удивления. — Привыкли. Это долго длится уже. — Что «это»? Нелюдь задумчиво подбородок потер, но так и не ответил. — Суматоха сказала, ты сторожишь что-то, — Сережа решил с другого угла зайти. — Дырку, — бросил Казимир, хмыкнув. — Какую дырку? — Из которой вся эта дрянь лезет. Дом — это крышка. И капкан с приманкой. — А ты? Тоже оттуда? — Я стою между ними и вами. Остальное не твое дело, — он молчал долго, прежде чем ответить. Шестакову как-то не по себе стало. — Получается, ты меня из капкана вытащил? — Да. — Как ты понял, что я в опасности? — Я чувствую их. Всегда. Дом голодный, твари шумные. Издалека их слышно, — Каз невесело ухмыльнулся, лицо совсем помрачнело. Он поднялся на ноги. — Спать надо. Поздно. Улегся к себе на кровать и затих. Сережа вслед за ним поднялся. Помялся немного, прежде чем лечь. После такого спать не тянуло совсем, надо было все в тишине обмозговать. Он тоже лег и себе под голову ватник подложил в качестве подушки. Уже не хотелось думать о том, что будет с ним, с мамой. Что бандиты его искать будут и деньги трясти. Это все казалось безумно далеким, совершенно неважным. Весь мир Шестакова сейчас сузился до этой проклятой вахтовой деревни. Надо было срочно эту проблему с тварями как-то решать: деньги очень нужны были, как и безопасное жилье. Но непонятно было, как это сделать. Оставалось надеяться, что новый крылатый товарищ ему как-то в этом поможет. По крайней мере, Сереге всерьез казалось, что ключ к разгадке лежит через Каза. Тот уже засопел за спиной, утомленный после разведки. Было одновременно стыдно и неловко думать о том, что этот крылатый уже сделал для него. И ведь не просил никто. Из размышлений его вырвал какой-то шорох, а потом снова тишина. Наверное, Каз во сне перевернулся. Не прошло и десяти минут, как дыхание соседа совсем громким стало. Сережа голову повернул слегка и замер. Его шеи коснулось что-то. Судя по горячему воздуху, который подул на кожу, это был Казов нос. Он хотел бы отодвинуться, но некуда — и так с краю лежал. Сжал нервно пальцы, чувствуя, как чужой нос водит по вспотевшей шее. У загривка сначала, потом выше, по волнообразной траектории, ближе к уху. Мужчина задержал дыхание, сердце из груди начало вырываться. Каз носом повел и вздохнул глубже обычного, послав по Сережиной спине мурашки. Так и остались лежать. Ну как можно во сне так беззаботно об кого-то тереться? Шестаков попробовал бы его позвать, но неловко было до жути. Сделал вывод, что тот все же спал: слишком глубоко дышал. Да и не позволил бы себе Каз такого, если б в сознании был. Может, это в нем что-то звериное взыграло. Нюх захотел потренировать. С такими мыслями Сережа задремал, убаюканный чужим сопением. Вскоре и заснул тоже.