Вахта

Оба проснулись позже обычного. Сережа глаза открыл, а нелюдь его все еще за спиной лежал, хотя всегда вставал еще до рассвета. Причем, казалось, что он стал ещё ближе: настолько жарко было от его тела. Шестаков сам не заметил, что дыхание задержал. Прислушивался, чтоб понять, спал Каз или нет. Так и не пошевелился, оцепенел, как в мышеловке. Черноволосый сам понял, что он проснулся. — Тебя в доме ранили? — послышалось хриплое. Сережа аж вздрогнул. Потом вспомнил, что вообще-то да, проситель его расцарапать успел. — А че? — Руку покажи. Пахнет плохо. — И тебе доброе утро, — он заворчал и поднялся. Сонный еще, неумытый, с трудом кофту стянул и бросил прям так, шиворот-навыворот. Каз перед ним встал и хмуро плечи осмотрел, над сгибом локтя. Под прохладным, остывшим воздухом штольни Шестаков и сам почувствовал, что старые раны все еще кровили. — Вот для чего ты меня ночью нюхал. Нелюдь глаза с его руки на лицо поднял, глянул так, словно тот о погоде сообщил. — Будто преступление какое. — Для такого обычно согласие спрашивают. — Еще бы мне в собственном доме разрешения спрашивать. Никто ж не умер, — фыркнул Каз и отвернулся к ящичку с медикаментами. Достал перекись, где-то откопал закрытую упаковку ваты, оторвал кусочек и перекисью смочил. Маленький флакончик очень смешно выглядел в его огромных лапищах. Приложил к воспаленной царапине, которая едва-едва корочкой затянулась. Сережа зажмурился, зашипел. — Терпеть, солдат, — бросил Казимир и пальцами чужое плечо обхватил для удобства, чтоб не елозил. — Как вообще можно забыть, что тебя тварь цапнула? Бледный, словно полотно, а горячий, зараза. По прохладной коже сразу мурашки пустил. Он как ни в чем ни бывало обработал ранки, будто и не помнил, что ночью Сережину шею обнюхивал. Хмурый, суровый, но царапины промокнул так осторожно, будто тот мог сломаться. Закончив, прибрался и решил печку растопить. Спичками принялся чиркать и под нос ругался: ломались спички от его напора. Сережа уже свитер обратно натянул, аккуратно, чтоб боевые ранения не потревожить, и за чертыхающимся Казом наблюдал, спрятав улыбку. — Дай сюда, зверюга, — отобрал у него коробок и с первого раза спичку зажег, бросил в буржуйку. Пламя очень лениво загоралось, поэтому он еще щепок набросал. — Лучше по имени называй, раз уж придумал, — рыкнул черноволосый. Сложил руки на широкой груди и недовольно смотрел, как Серёжа хозяйничает у него на кухне. Налил воды по кружкам, кастрюльку достал из прохладного угла, чтоб остатки зайца им разогреть. — Ну простите, — заворчал Шестаков, чувствуя прожигающий спину взгляд. — Именно зверюги обычно свою добычу нюхают. Или что они там делают. — Добыча сама в постель не ложится. Повисло многозначительное молчание. Неловко стало, он уже не в первый раз пожалел, что не курит. Сейчас уличный перекур был бы очень кстати. — Какой план-то у нас? — Сережа прокашлялся, вспоминая, что они вообще-то ночью решили на Рудную возвращаться. Каз горячей воды глотнул, прежде чем рассказывать. — Летим перед рассветом. Просители уже уползут, люди еще не встанут. Заходишь быстро, бумажки свои забираешь и возвращаемся. Я во дворе ждать буду. У вас там забор высокий, нормально. — У меня там не только бумажки. Еще одежда, книжки, бытовые вещи всякие. Соскучился он по цивилизации. — Все, что не бумажки, там оставишь, — отрезал крылатый и за еду принялся. Сережа прикинул в уме, как это будет. Придется в контору чуть ли не до открытия бежать, чтоб аванс забрать, если его вообще выдадут. Но выбора нет. — А не боишься, что тебя при свете увидят? — спросил он из чистого любопытства. — Увидят — побегут. Мне так даже удобнее, — оскалился Казимир. Шестаков только глаза закатил. Закончили завтрак, прибрались вместе в логове. С улицы внутрь периодически снег задувало, ветки, мусор всякий. Сережа оделся потеплее и сломанной метелкой вход в пещеру вычистил. Подготовил плацдарм для их операции. Каз тоже подошел, на небо посмотрел. — Надо решить, как тебя транспортировать, — сказал он. — Ну явно не как в прошлый раз. Ты меня тогда за шкирняк взял, будто собаку. Нелюдь почему-то улыбаться начал, будто раньше это так не расценивал. — Сработало же. — И что ты выдумал на этот раз? — хмыкнул Сережа. — Раз тебе так не понравилось, то по-другому сделаем. Когда перекинусь, на меня заберешься и вот здесь будешь держаться. — Каз без спроса взял его руки и положил к себе на плечи. Почти что на ключицы, ближе к основанию шеи. Под пальцами ощущался чужой пульс, глубокий и неистовый. — Там шерсть густая, не отвалишься. Крылья только не трогай. Шестаков себя почувствовал очень странно, все ощущения сосредоточились в подушечках пальцев, вжимающихся в чужую кожу. Старался на Казимира не смотреть, хотя он так близко стоял, что можно было каждую морщинку разглядеть. А они, оказывается, были, хотя издалека его лицо казалось идеально гладким. Острые скулы и точеная челюсть — все как с картинки. — Я вообще-то не соглашался тебя лапать, — заметил Сережа хрипловато. Каз отпустил его руки, и они безвольно соскользнули вниз. — Тогда падай, — усмехнулся он и ушел внутрь пещеры. Остаток светового дня провели в сборах. На закате крылатый за водой на речку ходил, а когда вернулся с ведром, застал сварщика в задумчивом положении у горы с шахтерскими шмотками. Он выбирал, что в дорогу надеть, чтоб не околеть. А выбор был скудный, собственная одежда нуждалась в стирке. Будто вспомнив о чем-то, Каз скрылся в коридоре штольни. Вернулся, держа в руках старый шерстяной шарф и рукавицы. Похоже на то, что Сережина мать вязала, когда он мелким был. — Надень, — и сунул ему в руки. — Это чье? — Теперь твое. Сережа послушно оделся, сумку себе взял из Казовых запасов. Потушили печку, вышли в грот. Черноволосый по обыкновению раздеваться начал, Шестаков молча отвернулся. Демонстративно больше, а не от отвращения. За спиной сначала шорохи слышались, потом все затихло ненадолго. А потом раздался треск, будто кости ломались и кожа рвалась. Сережа в ужасе уши закрыл, обернулся на автомате. А там тот самый крылатый монстр, который спас его три дня назад. Шестаков спел забыть, какой он огромный. Еще выше, чем в своей двухметровой человеческой форме, он почти подпирал головой свод пещеры. В полумраке шерсть зверя казалась почти бархатной, ни одного блика на ней. Мордой тряхнул и опустился на камень, подставил загривок. — Залезай, — прорычал он. — А если я тебя за шерсть дерну? — Шестакову шутить захотелось. А еще за шерсть дергать. Красные глаза на него скосились. — Тогда при полете мертвую петлю попробуем. Сережа улыбнулся невольно и осторожно влез на мохнатое тело, стараясь подошвой валенка нигде не задеть. Взялся рукой за основание крыла и подтянул себя на чужую спину. Сидел неуверенно, но по-другому быть и не могло. Эта зверюга не предназначена для седлания. Вспомнив уроки, которые хозяин логова давал сегодня, Сережа несмело за шею его взял. Сначала высоко слишком — сам понял, что некомфортно. Потом чуть ниже руки опустил, к плечам, и покрепче за шерсть ухватился. А крылатый смолчал, только мышцы напряг. Он на улицу пополз, крыльями перебирая. Там уже черно, хоть глаз выколи. Сережа даже не понял, как время успело пролететь. В темной пещере дни быстро наматывались. Почувствовал, что под ним стальные мышцы каменеют. А потом Казимир от земли оттолкнулся, резко и с силой, что в ушах засвистело. Расправил крылья с шумом, в воздух взмыл легко. У Сережи аж дух захватило, холодный ветер тут же в лицо ударил. Благо, он Казовым шарфиком обмотался. Пара пробных рывков и нелюдь скорость взял. Шестаков чуть хватку ослабил: со страху вцепился намертво. Когда привык, смог посмелей окрестности осмотреть. Знакомая была картина. Внизу лес пролетал, густой и дикий. Верхушки вековых сосен не так далеко от них проносились, будто руку опустишь и веточку сорвать можно. С такой высоты было видно, как на горизонте зимнее солнце только цеплялось за край земли, а от него во все стороны разливалась тонкая золотая полоса. Показалась деревня. Сперва домишки на окраине, потом темная полоска Рудной улицы. Сережа присмотрелся, сердце его кольнуло неприятно. Каз петлю небольшую сделал. Накренился, ушел в сторону, чтоб прям над Северным Логом не лететь, и спустился к проклятому дому. На одну секунду в воздухе завис, вслушиваясь, нет ли кого. Потом спустился на свежий снег во дворе, легко, как пушинка, только крылья глухо хлопнули. Шестаков сразу слезать не стал. Паника одолела, когда он увидел старые следы и бурые пятна с того самого дня. Еще хуже стало, когда заметил, что и свежих следов прибавилось. Их стало так много, что вокруг дома сформировалась тропинка, будто целой толпой вытоптали. Взял минуту на отдышаться, черную шерсть бездумно руками гладил, чтоб успокоиться. Каз ничего не сказал, просто затаился и к снегу прижался, чтоб ему спускаться было удобно. Сережа, наконец, зверя из рук выпустил и соскользнул со спины. — Побыстрей давай, как договаривались. Ничего лишнего не бери, — прохрипел крылатый и в тень заполз, чтоб с улицы не видно было. Сережа закивал и к дому пошел. Страшно было до жути, как в пасть к монстру заходить. Выдохнул, когда убедился, что внутри никого нет. Конечно, видно было, что тут посторонние ходили, но в вещах сильно не шарились. Все ящики были закрыты, бардака не было. Дверь прикрыта, но замки отперты. Ключа ему не видать. Повезло еще, что все этого участка боятся и никто на его хлам не позарился. Стянул рукавицы. В комод залез, все свои документы выгреб. Паспорт, трудовая, корочка сварщика, записные книжки. Накидал в сумку теплые вещи, которые под руку попались, пакетик с чаем. Пару полезных инструментов, которых у Каза не нашлось, любимый молоток. Тот потом точно ворчать будет, мол, зачем столько тяжести набрал… Увидел среди вещей фотку рабочих, которую нашел в первый день. Взял ее тоже, сам не зная зачем. Может, зверь про те времена что-нибудь интересное расскажет. Пальцем случайно зацепил старую газету, постеленную на дно ящика кем-то из бывших жильцов. Листы уже все желтые, на углу жирным год выделен. 1956-й, как на снимке. Раздался скрежет со стороны задней двери. Это Каз поторапливал, но Сережа решил еще на минутку задержаться. Любопытство не смог побороть и кое-как газету из ящика вытащил. Это была местечковая пресса «Северный рабочий». На главной странице черно-белое фото котлована, только уже без мужиков. Заголовок новости зацепил: “Авария на Рудной: поиски рабочих продолжаются”. — …бригада проходчиков и сварщиков на вспомогательной выработке… Настойчивый стук в окно, Каз занервничал. Где-то вдалеке послышался шум мотора. — …из-за повторного обрушения спасательные работы приостановлены… — пробормотал Шестаков и тут окончательно его с мысли сбили. — Сережа! — зашипел зверь со двора. Он взгляд в окно бросил. Там уже совсем светло, и розовые лучи рассвета сквозь стекло на дощатый пол ложились. За крыльцом заскрипел снег. Сережа сунул газету в сумку, ремень на плечо накинул, хотел уже в контору побежать. Не успел дверь открыть, она сама перед ним распахнулась с грохотом, с улицы мороз хлынул. Он вздрогнул. Внутри все упало. — Ну здравствуй, вахтовик. Секач ввалился внутрь, как к себе домой. Снова в черном, снова с верными прихвостнями, просто одет был потеплее. Вонял табаком еще мерзее, чем раньше. Встал вальяжно, руки в карманы засунув. — Поискать тебя пришлось. В конторе говорят, ты пропал, — бандит эти слова смаковал. — Удачно, что ты здесь. Почему на связь не выходишь, а? Тон стал угрожающим. Его мужики по обе стороны от Сережи встали так, что не было даже шанса дернуться. Он нервно сжал руки, лихорадочно придумывая, как поступить. Секач еще шаг вперед сделал и над ним навис, солнечный свет перекрывая своей плотной фигурой. — Я с кем разговариваю? Деньги где? — он кивнул на сумку. — Заберите. Сережа даже пискнуть не успел, как один из амбалов вырвал ее и бесцеремонно начал рыться внутри. — Тут только документы и барахло всякое, — просипел прихвостень Секача и сумку к ногам бросил. Шестаков старался говорить ровно, хотя поджилки уже затряслись. — Я работаю. У меня как раз аванс сегодня. Обещали выдать. — Вот щас вместе в контору и сходим. Вытолкнули должника на улицу. А там уже солнце, снег слепит. Крыльцо дома было все утоптано и когтями истерзано, аж косяк у двери отходить начал. Некогда было об этом думать. В контору пошли вчетвером. Он впереди, а сзади три «друга». Довольные, все красные от мороза, но ясно было: как только дернется, ему не поздоровится. Непонятно было, где там Каз. Улетел, наверное. Или затаился между сараев, с ним не угадаешь. Контора потихоньку оживала. В предбаннике работяги собирались, все шапки поснимали — жарко стало. Когда Сережа вошел, разговоры сразу прекратились. Вахтерша так испуганно на него посмотрела, будто покойника увидела. Чужое внимание неприятно жгло, будто в улей к пчелам влез. Хуже было осознавать, что все эти люди и пальцем не дернули, чтоб его спасти. — Так его ж упырь… того, — пробормотал кто-то прокуренным голосом. В повисшей тишине этот шепот резанул по ушам. — Молчи ты. Бандиты следом ввалились. Прихвостни по бокам от дверей встали, как вышибалы, а Секач руку на плечо Сереже положил и к окошку табельщицы подтолкнул. Все странно пялились на бандитов. Потом на Шестакова, и во взглядах ни капли жалости — то ли страх, то ли отвращение. Будто он с собой заразу притащил. — Сергей Георгиевич, вы где пропадали? — поинтересовалась немолодая табельщица, прочистив горло. Ему не дали ответить. — Болел человек, — Секач разулыбался, во рту у него блеснуло золотом. — Ему бы аванс получить. Есть такая возможность? — Не будет аванса, — отрезала женщина. — Это почему? — Не положено. Молодой человек три дня отсутствовал. Договор не подписан, ведомость не закрыта. Когда мастер часы подтвердит, тогда и разговор будет. И тыкнула пальцем в строчки в журнале, Сережа молча туда посмотрел. Секач посильнее его плечо сжал и перестал улыбаться. — Ты, мать, подумай хорошенько. Он же работал. Значит, деньги есть. — Нету денег в кассе. Аванс тут по желанию не выдают. Только по закрытию месяца, — табельщица перевела взгляд на Шестакова, будто его мнение тут что-то значило. — Вы сначала на работу выходите, Сергей Георгиевич, а потом про аванс спрашивайте. Она резко дернула заслонку и окошко закрылось. Разговор был окончен. Денег Сереже не видать, как и своих ушей. До сих пор никто в предбаннике и слова не проронил. Смотрели просто, как на представление. И знакомые лица здесь были, из бригады, в которой ему довелось поработать. — Не выдают так не выдают, — бросил бандит и по спине должника похлопал. — Пойдем домой поговорим. На улице Сережа отчаянно глазами Каза искал, косился на провалы между домами, но ничего не заметил. Домой вернулся ни жив, ни мертв. Почти не боялся, на душе только погано было от людской трусости и лицемерия. В один миг он весь поселок презирать начал. Его толкнули на пол, и он едва удержался на руках, чтобы не лечь плашмя. Дверь захлопнулась. — Ну и конторка, — Секач смачно сплюнул, в тоне не осталось и капли позитива. — В такую жопу тащились, и ради чего? Еще никогда мне так баба не отказывала. С каждым словом он все больше бесился. — С мамаши твоей адрес стрясли, бензина сожгли немерено. А ты нам что взамен? Сбежал, как нищая сучка. Внутри что-то оборвалось, когда про мать услышал. Не успел подняться: его пнули так резко, что весь воздух разом вышел, он даже застонать не смог. Скрючился просто на полу, за живот схватился. Бандиты над ним встали. Рожи злые, недовольные. Видно было, что дорога в Северный Лог им не понравилась. Сережа мимолетно этому позлорадствовал. Следующий пинок пришелся в ребро, и это было так больно, что из глаз брызнули слезы. Прихвостень на плечо наступил, придавливая к полу. Засаднили царапины, оставленные просителем. — Ты как деньги возвращать будешь, а? — Секач склонился, чуть ли не слюной капая от ярости. — Нам тебя по частям продавать? Его речь прервал грохот со стороны двора. Сережа вздрогнул испуганно, а мужики за карманы схватились. У кого пистолет, у кого нож. Бандитский рефлекс. Он не видел, что там происходит. Только услышал: скрежет, удар, рычание. Не улетел, значит. Все-таки следил. Бандиты побледнели разом и назад отпрянули, к порогу. Сережа еле успел сесть на задницу, прежде чем раздался первый выстрел. Секач стрельнул над ним, в ушах противно зазвенело. Шестаков обернулся. У задней двери определенно стоял Казимир. Пришел, хотя в дом не просители вломились. Пришел не потому, что «дырку» сторожил. Только выглядел по-другому. Не упырь и не человек, а что-то среднее: размером поменьше, без крыльев — вместо них руки. Огромные, мускулистые, с такими когтями, что страшно рядом стоять. Весь черный, голова звериная, а тело человеческое, только шерстью покрыто. Оказывается, он и так умеет. Видимо, в полном облике он бы здесь просто не развернулся. Прихвостень Секача выстрелил, пуля угодила в стекло за спиной зверя. Тот зарычал так страшно, что кровь в жилах стыла. В одно мгновение рядом оказался. Бандита за куртку взял и в дальнюю стену отшвырнул, как котенка. Мужик смог только заорать. Сережа сумку схватил с пола и пополз на карачках к выходу во двор. Весь мокрый и на измене, в ушах грохот стоит. За спиной снова крики. Другой головорез нож вынул и начал размахивать перед собой. Каз ему подсечку сделал ногой, тот осел и в лицо мохнатым кулаком получил. У Сережи аж дух захватило от такого зрелища. Секач оказался у главного входа, весь потный от страха и с лицом перекошенным. Дрожащими руками пистолет поднял, пока Каз сдавал назад. — Каз, осторожно! — закричал Сережа, сам себя не слыша. Очередная пуля прошила воздух. Поздно предупредил. Нелюдь заметил движение ствола, но до конца не уклонился: тело большое, тяжелое, слишком уязвимое перед огнестрелом. Брызнула кровь. Он зарычал от боли, и в этом вое не страх был вовсе, а животная ярость. Аж стены затряслись. Секач передёрнул затвор — то ли оружие заело, то ли руки дрожали. Времени тупить не было. Каз грубо вытолкнул Сережу на улицу и сам вывалился. Из раны в ноге кровь капала густая, прямо на снег, и снова во дворе на Рудной, 5. Как только на открытом месте оказались, он сам собой увеличиваться начал, шерстью обрастать, мышцы звериные возвращать. За спиной раскрылись крылья — чёрные, перепончатые, как рваные паруса. Шестаков смотрел на это тупо, от шока челюсть уронив. Каз вернулся в свой летучий облик, распахнул на весь двор крылья. Сережа, не теряя времени, забрался к нему на спину. Толчок неровный, будто одна лапа не слушалась, взмах — и они в воздухе. Покачнулись сначала, Казимир зашипел от боли, но смог выровняться. И исчезли: деревня осталась позади, маленькая, злая и чужая. Бандиты не увидели, как их должник исчез. В себя они пришли быстро — хотели было во двор выбежать, но тут заскрипело. Не за дверью — под полом. И застучало сильно. Словно кого-то забили под досками, а он наконец попытался вырваться.