Вахта

В доме на Рудной было неспокойно. Про утреннюю возню с выстрелами и упырем уже всем было известно. Народ еще дальше эту улицу стал обходить: городские приехали, почем зря зло разбудили. Теперь каждый был сам за себя. Когда должник с неведомой тварью исчезли, в доме начали происходить странности. Под половицами раздавались удары такой силы, что кровь стыла в жилах. Прихвостни перепугались все, после стычки с черным зверем — так особенно. — Какая-то херня, начальник, — забормотал длинный амбал и к дверям начал пятиться. — Может, ну его, долг этот? — Черта с два, — резко отозвался Секач. На пол сплюнул, приказал: — Иди машину заведи, будем дрыща этого искать. Хоть на Луне спрятался — достану. Не завелась машина. Сколько ни мучали черную «Волгу», не работал двигатель, хотя тачка новая, совсем без пробега. Матерился Секач, пинал по колесам, но все без толку. Пытались прийти к конторе, а улица словно вымерла, все по домам попрятались, даже свет в домах не зажигался. Выходили за забор, за угол заворачивали и снова перед домом оказывались. Секач сперва решил, что амбалы его дурят, но на третий раз сам понял, что дело мутное. И все время ему казалось, что его зовет кто-то. Делать нечего: время к вечеру шло, пришлось в доме остаться и заночевать. А там жутко так, что хоть стреляйся. Начали барахло Шестакова разгребать, искать деньги, заначки. Все из шкафов вытряхнули, матрас вскрыли — пока ничего. Задрали старый ковер, а под ним дыра в полу, досками заколочена кое-как. Оторвали доски и грязный брезент, увидели железную раму с люком, все в пыли и ржавчине. — Там, наверное, погреб, — бандит почесал лысую голову. В этот же момент снизу снова удары послышались. Мужики вздрогнули, Секач только пуще разозлился. — Хватит дурью маяться. Вскрывайте, посмотрим. Надо хоть че-то с этой халупы поиметь. С трудом ржавый вентиль выкрутили. Добавился скрежет страшный, будто гвоздем по металлу. Один из прихвостней тут сдал и в угол забился. — Бесполезный кретин. Что там, по-твоему? Призраки какие-то? Секач с силой рванул крышку наверх. Из открывшейся дыры сразу холодом повеяло и сырой землей. Внизу не видно ничего, одна чернота. Посветили фонариком, а там ход, где взрослому мужику пришлось бы идти согнувшись. Больше ничего не успели рассмотреть. Из-под земли мужской голос донесся, будто ветром принесло. За ним сразу второй, третий, потом словно целая толпа. Кричали, выли, стонали. У мужиков душа в пятки ушла. Прихвостень на пол свалился кулем и принялся креститься бездумно, второй начал входную дверь дергать — заперта намертво. Секач тоже затрясся. Пистолет было выхватил, но он выскользнул из взмокших ладоней. — Алеша, нехорошо людей убивать. За все бумерангом возвращается, — услышал он из подвала.

***

Каз с Сережей до вечера проспали. Рана от пули все еще не зажила, но уже не кровила. Бинты только поменяли. Собрались быстро, Сережа сумку взял, положил газету, снимок, жетон. Решили пешком идти. Было неблизко, через лес, но Шестаков настоял: никаких полетов, пока не сможешь твердо на ногу вставать. Уже смеркалось, небо было пасмурное, темно. Шли через речку, потом по снегу дорогу протаптывали. Как только показались первые срубы и дым из печей, настроение изменилось. Перестали переговариваться и шли по теням. Северный Лог казался даже тише, чем обычно, зловещий и темный. Вышли на улочку перед почтой, где жила Суматоха. Прошли по заснеженной колее, в ноги дула поземка, замедляя шаг. Вдалеке, у самой почты, виднелись люди под желтым светом фонаря. Сережу с Казом заметили и исчезли за углом. Внушительная фигура нелюдя заметна издалека, но они не боялись чужого внимания. Уже поняли, что народ здесь настолько шуганый, что и на пушечный выстрел к Сторожу не подойдет. Пришли к старухиному дому. В оконце едва-едва свет горит, как от лучины. Тихо так, что мороз по коже. Шестаков постучал в дом громко, чтоб бабка точно услышала. Поскрипели половицы, дверь отворилась с надсадным скрипом. — Пришел-таки, — Суматоха с прищуром смотрела на нелюдя, он как-то незримо напрягся. Пустила их внутрь и еще жестом поторопила. Дом изнутри казался меньше, чем снаружи. В полумраке виднелись очертания старой советской мебели, мельхиоровой утвари, жестяных баночек и скляночек на полках. Не хватало только хрусталя. А пахло здесь чем-то травянистым, горьковато-сладким. Словно полынь и мед. — Проходите, — зашептала женщина и загнала их в комнату побольше и посветлее. Здесь не было пузатого телевизора, только маленький радиоприемник на кружевной салфетке. Все стены увешаны фотографиями в рамках. — Вы знаете, зачем мы пришли, — начал Сережа и немного нервно вытряхнул улики из сумки. Суматоха приняла у него из рук пожелтевшую газету и фото. На морщинистом лице промелькнуло узнавание, в глазах — горе. — Экая газетенка, — хмыкнула она, с трудом вглядываясь в мелкий шрифт. — Хорошего бы чего напечатали, а не эти отписки. — А что произошло на самом деле? Старуха тяжело уселась в кресло и прокряхтела: — Темная история и печальная. На Рудной контора копала, искала ценную породу. Много мужиков на добычу нагнали, и вахтовиков, и местных. И мой там был. Она взяла фото и показала дрожащим пальцем на улыбающегося мужчину в каске с пятнами глины на лице. — Ваш муж? Сережа сел рядом на диванчик, чтоб рассмотреть поближе. Матрас под ним сразу продавился вполовину. Каз остался стоять, напряженный, словно каленое железо. Он вдруг ответил вместо Суматохи: — Димка. Все время смеялся. Ты ему слово — он тебе шутку. И в голосе едва заметная ностальгия послышалась. — Димка? Его так только свои звали… — она посмотрела на крылатого внимательно, по-настоящему. Будто впервые увидела. — Он домой всегда с хорошим приходил. Даже если беда, улыбался. Сережа тоже на Каза глянул. Совершенно новое о нем узнавал. Помедлил, наблюдая, как старуха нежно фотографию гладит. — Мне жаль. Полагаю, после аварии он не вернулся. — Ее так бюрократы только называли. Не авария это была и не взрыв, — Суматоха покачала головой. Впервые в ее тоне осуждение послышалось, глухой гнев даже. —  Докопались, куда не надо, наткнулись на пустоту в земле. Говорят, мол, никак дальше. Опасно. А контора чего? Приказала рыть: за показателями гнались, за деньгами… Осыпался потолок над шахтерами, под землей их заперло. Лицо Каза менялось с каждой секундой, бледнея все больше. Зажмурился, как от боли. — В первый день мы все узнали, когда мужья и отцы со смены не вернулись. Пришли туда, как на поклон. Умоляли начальство сделать что-то. На следующий день уже и в райцентре знали. Мы готовы были и в Москву писать. Она сделала такую долгую паузу, что слышно было, как ветер бьется в окна и скрипят половицы. Сережа не спросил, а мрачно утвердил: — Их не спасли. — Потому что трусы, — выплюнул крылатый, наконец очнувшись. Суматоха обхватила ладонями покрасневшее лицо. Не сразу смогла с силами собраться, чтоб рассказ продолжить. — Они пытались сначала. Людские крики-то мимо ушей не пропустишь. Потом новый обвал случился, еще глубже под землю. Туда уже людей не пустили: порода ехала, воды прибывало, нормальной техники не было. — Мы выли, выпустить просили, сами рыть пытались. Темно там и холодно, воды по живот. Половина вмиг заболела. Остальные голодом изморились, — закончил Казимир еле слышно. Дышал тяжело, словно на грудь гирю положили. Сережа весь похолодел. Невольно представил себя на месте шахтеров. В черном, мерзлом месте, где воздуха-то нет нормального. И сидели там, медленно надежду теряя, пока не умерли один за другим. У бабки по щекам слезы побежали, сухие и вымученные. Она молитву под нос себе прочитала и перекрестилась трижды, успокоиться пыталась. В комнате совсем тихо стало, даже часы-кукушка заглохли, будто время остановилось. — Так и похоронили их там, родненьких. Не по-человечески, а как скотину. Землей забросали и досками забили. Дом вон какой возвели, чтоб срам прикрыть. — А просители? — Не бригада, — ответил Каз. —  А их голод и отчаяние. Просились наружу, теперь просятся внутрь. Пока не упокоятся — вечно голодными будут. Поэтому дом капканом стал. Сережа нервно сглотнул. Картина складывалась по кусочкам и выглядела настолько жутко, что хотелось сбежать и забыть про существование Северного Лога. — А голоса? Как они моего отца скопировали? — спросил он, неуверенный, что хочет знать ответ. — Они не голос воруют, они память твою наизнанку выворачивают. Чего в тебе болит — тем и заговорят. Ты сам отца вспомнил — они нацепили. Сережа не сразу понял этот механизм. Стало страшно и мерзко. Значит, поначалу они его щупали изнутри, искали больное место, чтоб ударить сильнее. Чем больнее голос — тем эффективнее приманка. Он глянул на Каза. Вытащил жетон и положил на стол. — А ты? Тебя нет ни на снимке, ни в газете, только это осталось. Почему ты не просителем стал, а сторожем? Тот зажмурился крепко и за голову рукой схватился — она трещала от хлынувших воспоминаний. Суматоха рассмотрела жетон, а потом подняла на нелюдя глаза, полные сожаления. — Ты всегда последним был. То там, то тут круг замыкал. На фото за кадром стоял, да? Димка все время говорил: «Касьян у нас за старшего, после бригадира». Крылатый только голову опустил. Скорбно так, будто приговор услышал, а не свое настоящее имя. — Последним оставался, потому и выбрали дырку сторожить, — процедил он. — Чтоб не влезали и не вылезали. Долг повесили чужой. У Шестакова дыхание сперло. Как они были похожи, оказывается. Кривое зеркало. С минуту молчание висело, каждый пытался себя по частям собрать. Тяжело было разговаривать, но оставался последний самый важный вопрос. — Как нам от проклятия избавиться? — он с тусклой надеждой обратился к Суматохе. Она все это время платочек в руках теребила, а тут вдруг выпрямилась, внимательно на Сережу посмотрела. — Если б меня месяц назад спросили, сказала б, что никак. А сейчас все сложилось, — хмыкнула она. — Чтоб зло закрыть, надо в дом вернуться. Под землю спуститься. Каз кивнул. — У нас там технический коридор был с люком наверху. — Силой эту дыру не забить. Нужно помянуть правильно и похоронить. Назвать всех по именам и отпустить, чтоб они услышали. А ему, — женщина показала на черноволосого. — Проститься с прошлым. Жетон поможет. И его, и газетку — все туда бросить, на место вернуть. А потом закрыть солью и металлом. Соль очистит. А железо ты уже сам замкнешь, сварщик. Только опасно это будет, считай в преисподнюю дверь откроется. — Сварочный аппарат нужен будет, — сказал Сережа севшим голосом. — И кабель длинный протянуть. — Значит, достанешь. — Как узнать имена? Хоть убей, больше ни одного не назову, — хмуро спросил Казимир. — Не помнишь — и ладно. Я помню, — тихо ответила Суматоха. — У меня все записаны, чтоб не забыть. Она поднялась и принялась рыться в ящике с перекошенной дверцей. Вытащила из кучи старых альбомов фотографию с текстом на обороте. — Тогда на работе редко снимали, это моя единственная. Хранила ее, как зеницу ока. Видать, не зря. Отдала фото Сереже, Каз тоже наклонился посмотреть. Все те же мужики, что и на фотке с котлованом. Только здесь их больше было, человек девять, все уставшие и в телогрейках. Сбоку стоял высокий, бледный шахтер со знакомой точеной челюстью. Волосы здесь были короткие. С длинными ему больше идет. — Это ты? — Похоже, что я, — хмыкнул Каз. — Только я этого не помню. Шестаков перевернул снимок. Год 1955-й и девять имен с фамилиями, среди них Буров Касьян. Почему-то это имя казалось совсем неподходящим. Суматоха все ящики закрыла, в окно выглянула. — Пора вам идти. Время темное наступило. Зло по улицам гуляет. Она сунула им сумку в руки и проводила до дверей. Напоследок еще на фотографию с котлованом посмотрела, словно пыталась в память вшить. С мокрыми глазами перекрестилась и сказала: — Поскорей обряд проведите, родненькие. Невмоготу уже так жить. В пещеру возвращались по полной темноте и долго молчали. Каз ночью хорошо видел, Сережа за ним шел почти вслепую. А тот не оборачивался, лишь к скрипу снега прислушивался. Тяжело было обоим, говорить хотелось и не хотелось одновременно. Страшно было о грядущем обряде думать. В голове не укладывался весь этот северный бред, а думать о погибших шахтерах было просто морально невозможно. Просители теперь иначе воспринимались. Сереже особенно хотелось зверя утешить и привести в чувства, но он не знал как. Чем вообще можно вылечить такую открывшуюся рану? Когда дошли до реки, он остановил крылатого рукой. — Каз. Тот не повернулся, кулаки только сжал. Не хотел лицо показывать. — Мне не важно, кем ты был. И почему стал таким тоже. — А что важно? — глухо спросил Казимир. Сережа замялся. Сердце пыталось вырваться из груди. — Быть с тобой до конца. Я от своего долга, может, и не избавился. Но тебя с твоим не оставлю. Повисла тишина, слышно было только, как ветер сдувал снег с деревьев. — Ты дальше не пойдешь. Лучше домой езжай, там денег заработаешь. И без риска. Сережу словно ледяной водой окатили. — С ума сошел? Конечно, я пойду. — Я сказал — нет. — А я сказал — да. Черноволосый не стал дальше спорить. Вырвался из его хватки и похромал вдоль берега. Осталось только стоять и смотреть, как его массивная фигура удаляется, растворяясь в зарослях сухих камышей. Грудь сжало от невыносимой тоски. Сережу брала злость. Даже не на то, что его отвергли, а на отчаянное одиночество, от которого Каз был вынужден страдать последние сорок лет. Может, из-за одиночества он стал зверем, а не от проклятия вовсе. Не знал, как к чужому сердцу подступиться и как к своему подпустить. Хотел Сережу развернуть, чтоб тот в огонь не лез и вернулся к своей неспокойной, но все же человеческой жизни. Черта с два. Догнал его, когда до пещеры оставалось пару метров, шумно пиная снег и задыхаясь от бега. Казимир обернулся так резко, будто действительно не ожидал его возвращения. Вместо слезных уговоров Сережа прошипел: — Ты на что надеялся? — Что ты примешь правильное решение, — голос крылатого дрогнул, хмурое лицо прорезала гримаса боли. — Я и принял. Шестаков обнял его. Вцепился в плечи, прижался крепко, словно он мог растаять. Сердце трепетало птицей в клетке, руки взмокли. Не знал, что делать. Судорожно вспоминал, как люди друг другу любовь показывают. Привстал на носки и дотянулся губами до подбородка. Услышал, как в могучей груди Каза тоже набатом бьет. Горячие ладони тут же стиснули его в ответ и с земли приподняли. Они столкнулись ртами, дико и неловко, будто оба понятия не имели, как надо. Не поцелуй, а борьба. А у Сережи внутри все сладко сжалось и дрожь по позвонкам. То в жар, то в холод бросало. Он за шею Каза обхватил, вплел пальцы в волосы. Поцарапал язык об клыки, но ему было все равно. Чуть не задохнулся, пока нелюдь его целовал так, словно сожрать хотел. Так бы и не остановился, если бы Шестаков его от себя за волосы не оттянул. Глаза горели ярко-красным, и в них было столько голода, что Сережино сердце замерло на секунду. — Притормози. Здесь дует, — прохрипел он и облизнул губы. Каз шумно выдохнул и послушно его на землю поставил. В логово пришли в тишине. Передышку сделали, словно боялись продолжать. Внутри было очень морозно. Сережа буржуйку растопил, как следует угли поворошил. Запах горелой древесины уже совсем родным казался. Каз на печку ведро со снегом водрузил. Потом отошел и свитер через голову стянул, обнажил крепкую спину. У Сережи дыхание сперло. Он словно впервые ее увидел: заметил то тут, то там шрамики, бледные и неприметные. В том числе царапину от просителя, полученную в день их знакомства. — Мыться собрался, что ли? — К важному делу готовимся. Надо очиститься и душой, и телом, — Каз с какой-то иронией ответил. Снег на раскаленной печке почти мгновенно растаял. Крылатый снял ведро и поставил к каменной "бане", черную копну наскоро расчесал пальцами. За волосами он явно давно не ухаживал: спутались, кончики секлись. Повинуясь странному порыву, Сережа залез в свою сумку и вытащил деревянный гребень. Взял его, когда в последний раз был на Рудной. Сам он им не пользовался: мать сунула в дорогу, больше как оберег, чем для пользы. Подошел к Казу, тот на него посмотрел, потом на гребень. — Чего задумал. Смочить тогда надо. Сказал и зачерпнул плошкой воды из ведра, на себя опрокинул. Волосы намокли только на макушке, но этого хватило. — Встань смирно, — приказал Сережа негромко, повернул его к себе спиной. Решил тоже свитер снять, чтоб не намочить. Расческу поудобнее взял и концы волос прихватил зубчиками. Начал расчесывать аккуратно, потом выше поднимался, по длине. Волосы Каза были приятные на ощупь, гладкие и мягкие, как шерсть в его зверином обличье. Даже колтуны легко распутывались, словно по волшебству. Другой рукой Сережа его за плечо подхватил, чтоб опора была. Кожа была мокрая, скользкая, но так все равно было удобнее. Да и приятнее. Дошел гребнем до головы. Очень аккуратно им провел, массажными движениями. Даже себя он так аккуратно никогда не расчесывал. Каз под его руками заурчал еле слышно и наклонился для лучшего доступа. Сережа передние пряди пальцами захватил, чтоб за спину перекинуть. Это, видимо, последней каплей оказалось. Крылатый резко развернулся. Глаза потемневшие, хмурые, но совсем не от злости. Увидел, что Сережа торс оголил. Гребень из ладони забрал и в сторону отложил. — Раздевайся, — не приказал, предложил хрипло. — Вместе искупаемся. Шестаков его слушал, затаив дыхание. Упрямиться не стал. Стянул джинсы дрожащими руками, перед трусами помедлил, но решил, что к черту. Бросил на лежак. Обернулся, а там Каз: красивый, статный, обнаженный, как Адам. Только вместо райского сада — заброшенная штольня, а вместо Евы — уставший сварщик с долгами. Он бинты с бедра снял: рана перестала кровить, затянулась и потихоньку заживала. С ней нужно было поосторожнее. Вместе встали на пятачок пола, где досок не было, только неровный камень. Каз воды зачерпнул и на Сережу опрокинул щедро. Вода холодная оказалась, едва нагретая. Он вздрогнул всем телом, глаза на лоб полезли. Нелюдь засмеялся, искренне так, сбивчиво и сипло. Будто разучился. — Пытать решил? — фыркнул Шестаков и свои мокрые волосы взъерошил. — Терпи. Это закалка. Он еще воды из ведра зачерпнул, Сережа демонстративно выхватил плошку. Прижался к горячему телу, руку задрал повыше и сверху на них полил. Снова вздрогнул, но не от холода больше, а от бешеного контраста температур. Сережа честно попытался нормально помыться. Даже глаза не поднимал на Казово лицо из-за жалких остатков стеснения. Крылатый вздохнул и свои необъятные ладони Сереже на спину положил. Попытался ближе притянуть, но ближе некуда. — Ты вообще не помогаешь, — выдохнул Шестаков. Кинул плошку в ведро и положил голову нелюдю на грудь. — В этом и хитрость, — усмехнулся тот над ухом. Погладил по мокрой пояснице, потом вверх по спине, до лопаток. Сердце щемило от того, сколько в этом движении было невысказанных слов и желания. Сережа животом почувствовал это желание. Твердое, настойчиво упирающееся ему в мышцы пресса. — Я думал, у тебя эти процессы... На стопе, — просипел пересохшим горлом, а у самого внутри такой жар поднимался, что уже не до мытья. — Считай, ты их возродил. Казу, чтоб соблазнить, ничего не было нужно, кроме этого хищного тона, сбивающегося на бархатистое рычание. Шестаков затаил дыхание и боролся с собой ровно секунду. Потом не выдержал. Сбросил его руки с себя, сделал несколько шагов и приземлился спиной на постель. Крылатый уже тут как тут. Прижал сверху, навалился всей тяжестью и тут же сморщился: рана напомнила о себе. Но это не повод откладывать неизбежное. Он перенес вес на другую ногу. Уткнулся носом в ямку над ключицей и вдохнул жадно. Сережа засмеялся: — Никак нанюхаться не можешь. — Никогда не смогу, — пробормотал Каз и широко облизнул шею. Еще никогда и никто Сережу так не хотел. Искренне и зверино. Зверь его старался быть нежным, но не всегда получалось. Потому что наконец дорвался, получил право иметь и принадлежать. Гладил его грубо, будто впервые касался человеческого тела. Иногда надавливал слишком сильно, но каждую реакцию отслеживал: то по лицу Сережиному, то по вскочившему пульсу, который барабанил в ушах. А Шестаков неприхотлив был — изголодался по чужим касаниям. Ластился к ладоням, подставлял грудь под укусы. Каз приподнялся над ним, голодный и возбужденный. Сережа скосил глаза вниз и волосы на затылке дыбом встали. — Ты меня не сломай только, — проблеял он. Член у крылана был раза в два больше, чем его собственный. В толщину тоже. Слабо представлялось, как такое вообще в кого-то можно засунуть. Каз на него взглянул, выгнув бровь. Не глупый был, сам все понимал. Но принял эти сомнения за вызов и бросил: — Посмотрим. Чернявая макушка мелькнула между подтянутых ног. Сережа успел только открыть рот, как его бедра развели в стороны. Дыхание опалило чувствительное местечко внизу. Собственный член дернулся, от стыда захотелось провалиться сквозь землю. Нелюдь посмотрел исподлобья и прикоснулся языком к сжавшемуся колечку мышц. — Ты че? Это пальцами делают, — зашипел Шестаков и схватил его за волосы. То ли остановить попытался, то ли наоборот, побуждал продолжить. Было неловко до чертиков, но внутри уже все сводило от предвкушения. — У меня когти. К следующему разу спилю. Не получилось внутрь языком войти, мышцы были слишком напряжены. Тогда Каз взял его приставший член пальцами, удерживая крепкие бедра на месте. А Сережа замычал громко, по всему телу разом мурашки побежали. Он даже не помнил, когда его в последний раз здесь трогали. Крылатый ласкал его снизу вверх и обратно, размазывая влагу. Ладонь слишком крупная для такого дела, но оттого зрелище было еще притягательнее. Как этот большой зверь, неприкаянный и одинокий, приручался. Сам становился домашним. Мышцы слегка расслабились. Не теряя времени, Каз вторгся в горячую глубину своим длинным, мокрым языком. Сережа чуть с ума не сошел и стоном задохнулся. Нелюдь его вылизывал так упоенно, так усердно растягивал изнутри, что можно было кончить только от этого. В паху разлилась тягучая, болезненно-приятная патока. Каз словно понял его намерения и навис сверху, худой бок погладил ласково. — Зверь, — донеслось снизу сбивчиво. А он только усмехнулся. Надавил на вход, щедро смазанный слюной. Не толкнулся даже, просто покачнулся, чтоб Сережа его почувствовал. От невыносимого, чудовищного давления глаза на лоб полезли. Внутри и много, и жарко, и тесно так, что хотелось лезть на потолок. — Расслабься, — шепнул крылатый и вошел глубже, на треть. Сережа грязно выругался. Стиснул бледную спину так сильно, что остались царапины. — Легко сказать, это не в тебя дуло танка пихают! Каз усмехнулся ему в шею, задевая клыками тонкую кожу. Дышал глубоко, почти успокаивающе. Сережа попривык немного и ворчливо добавил: — Повезло тебе, что я тебя так сильно люблю. Крылатый не сдержался и толкнулся до конца. Шестаков выгнулся, простонал сквозь сжатые зубы. Настолько было больно, что почти приятно. — Извини, — прохрипел черноволосый и всмотрелся в скорченное лицо. — Вытащить? — Поздно пить боржоми, — выдавил Сережа и вытер пот со лба. Каз улыбнулся, качнул бедрами назад. — Ты всегда такой грубый, когда под мужчиной? — Я не… Ответ был прерван новым толчком, от которого у Сережи искры из глаз посыпались. Тело — натянутая струна, а по венам словно жидкий металл разлили. Потом последовал еще один. Осторожно, чтоб не навредить. Но неровно: в любую секунду готов был сорваться. К черту. Шестаков обнял зверя за взмокшую шею, притянул ближе. И тот отпустил себя. Выходил медленно, чтоб с силой войти обратно, ускоряя темп с каждой секундой, вырывая из нижнего невнятное мычание и стоны. Боль быстро перекрылась странным, животным кайфом. А Каз будто знал, что делал: приноровился и бил в ту точку внутри, от которой у Сережи живот скручивало в приятном спазме и глаза закатывались. Толчки стали дикими, резкими. Крылатый срывался на рычание каждый раз, когда со шлепком врезался в чужие бедра, вцепившись в них намертво, оставляя синяки. Глаза горели совсем ярко, как два уголька. Сережа охрип от стонов, мокрый, заведенный до предела. Начал надрачивать себе, чтоб поскорее дойти до долгожданного финала. Каз обхватил его руку своей и провел по стволу уверенно, с нажимом. Тут Шестаков не выдержал. Тугой узел развязался: его накрыло волной первобытного, мучительного удовольствия. Выгнулся всем телом и излился себе на живот, застонал так сладко, что крылатому и самому хватило пары жестких толчков. Хрипя, как загнанная лошадь, он дернулся в последний раз и крепко стиснул Сережу, лишая возможности даже вдохнуть. И сразу на лежак скатился, чтоб не задавить. Так и легли оба, обессиленные и в истоме. Шестаков только спустя пару минут смог отдышаться и глаза разлепить. Казимир его к себе притянул, зарылся носом в едва влажные волосы. Было жарко, пахло мускусом и потом. Вахта на Севере многое открыла Сереже. Вот теперь он узнал, что секс с огромным бессмертным мужиком может быть гораздо приятнее, чем с самыми красивыми женщинами. Он почувствовал себя немного счастливым. Завтрашний ад на Рудной казался далеким и нереальным, как абсурдная шутка. А реальность — это он со своим зверем в холодной пещере, и кроме этой постели из старых одеял и ватников ему больше ничего не нужно. — Спи, — буркнул Каз, сам с трудом борясь со сном. — Со всем разберемся.