Вахта

Прилетели быстро, по воздуху двигались рывками. Иногда приходилось бороться с встречным ветром, редкие снежинки кололи лицо. Солнце уже встало над горизонтом, обманчиво теплое, бесполезное. На берегу Каз попытался аккуратно сесть, но не получилось. Раненая лапа подогнулась, едва коснувшись земли, и они свалились в снег. Сережа еле-еле удержался за шерсть, неуклюже сполз с тяжело вздымающейся спины. На снег капала бордовая кровь. Каз поднялся, пошел в пещеру, но его тут же повело в сторону. Шестаков его сбоку подхватил, зашипев от тяжести чужого тела. Помог внутрь зайти, чуть крылом по башке не получив. До логова добрались кое-как. — Ложись, — приказал Сережа. Сумку бросил и рукава закатал. — Чего? — Говорю лечь — ты ложишься. Понятно? Каз фыркнул и развалился на своей лежанке. От любого касания к лапе жмурился. Сережа начал копаться в медикаментах, которые притащил из дома. Руки не слушались и все время норовили что-то уронить. Сзади послышался знакомый влажный шорох. Когда он обернулся, перед ним лежал не огромный крылатый зверь, а взмокший, бледный мужик. Голый почти полностью, только пах прикрыл тряпкой. — Чтоб рана была меньше и без шерсти, — прохрипел Казимир, поймав на себе вопросительный взгляд. То есть — чтобы ему было удобнее. Сережа наклонился над поврежденным бедром. Пуля, похоже, прошла насквозь: входное отверстие было аккуратнее, выходное рванее. Он даже представить не мог, насколько это больно. Звериное тело быстро восстанавливалось, рана уже начала зарастать, но кровь все еще стекала по ноге. Он набрал в грудь воздуха. Смочил вату перекисью, промокнул вокруг раны, чтоб кровь смыть хотя бы частично. — У нас с тобой традиция, я смотрю, — пробормотал Сережа, отрывая зубами бинт. Каз глаза на него приоткрыл. — Какая еще? — Сначала бок, теперь нога. Дальше что, крыло мне принесешь? Приподнял ему ногу и начал аккуратно обматывать бинтом, который мгновенно кровью пропитался. Сережа чертыхнулся. Какое давление у этой зверюги? — Если отстрелят — принесу. — Попробуй только. И с особым остервенением ткань затянул — Каз шикнул. Шестаков настрого двигаться запретил. Налил воды в кружку, напоил его осторожно. Нелюдь недоволен был, что с ним нянчатся, но отказываться не стал. Так быстрее заживет. — Это ж не просители были, — хмуро произнес Сережа, вытирая каплю с его подбородка. — Не твое дело. — Они тебя били, — спокойно ответил Каз, будто поведал прописную истину. — Можно было не лезть, а ты полез. — Как будто тебе не понравилось. Сережа отвернулся раздраженно. Зачерпнул себе талой воды и начал руки мыть, подальше, там, где обычно мылся. Крылатый мог сто раз уже его бросить, не лететь никуда, под пули не подставляться. И все равно в итоге его кровь в дренаж стекала с Сережиных пальцев. Отмывшись, начал буржуйку топить. В штольне, наконец, стало теплее. Он смог выдохнуть, стянул шарф и родную ушанку, которую сегодня добыл. Уселся возле кровати, чтоб за состоянием больного следить было удобнее. Каз замолчал и закрыл глаза, дышал так тяжело, будто его лихорадило. Вряд ли он с огнестрелом раньше сталкивался. Оставалось надеяться, что его звериный иммунитет поможет ране затянуться быстрее. Шестаков порылся в сумке. Достал свое одеяло, чистое, теплое. На Казимира набросил осторожно, чтоб рану не потревожить. Документы все были на месте, от сердца уже отлегло. Потом нащупал мятую газету. В полумраке штольни текст местами был неразборчив, тяжелая голова не варила, но казалось важным хотя бы дочитать статью до конца. Сорок лет назад на Рудной добывали что-то, бригада шахтеров оказалась под землей. То ли потолок обвалился, то ли газ взорвался — не было указано. Спасти их пытались, но не смогли. «Связь с людьми под землёй сохранялась до повторного обрушения,» — прочитал Сережа и по спине пробежал холодок. — «Имена пропавших уточняются.» Дальше список фамилий был оборван. Видимо, уголок газеты там в доме и остался. Текст статьи был сухой, без подробностей. Казалось, новость вынесли на первую полосу только потому, что вся округа про это гудела. Вместе с газетой из сумки выпала фотография с зубчатыми краями. Сережа ее поднял и повернулся к кровати. Каз тут же глаза приоткрыл. — Это фото как-то связано с тем, что на Рудной творится? — он показал ему снимок. Крылатый сразу дышать перестал, глаза расширились почти испуганно. — Ты где это взял? — спросил осипшим голосом и сжал одеяло когтями. — В доме. — Вот у этого, — он пальцем показал на мужика сбоку. — Детей много было. Трое, что ли. Еще у кого-то жена умерла. Он хмурился, бормотал сбивчиво, будто сам себе не верил. Сережа на него во все глаза смотрел. — Ты их знаешь? — Нет. Он смотрел на фото с такой болью, будто оно несло в себе все беды мира. Откинулся назад, вздохнул тяжело всей грудью. — Я помню кусками, — сказал Каз после долгого молчания. — Просители-то не из воздуха взялись. Мы сначала сами просили. Нас слышали наверху. — Не помогли? — Ну, по-своему. Закрыли покрепче, — он невесело усмехнулся. — Под домом закрыли? Каз кивнул. — Там и раньше дыра была. Не наша. Вместо твердой породы на нее наткнулись. — А дом — для красоты? — И надгробие, и ворота, — сказал горько. Замолчали, Сережа начал в голове картину складывать. Потом вспомнил кое-что и в карман джинсов залез. Достал жетон с инициалами на цепочке, который после ремонта в логове у себя оставил. — Вот это еще нашел, под настилом. Черноволосый молча на него посмотрел. В глазах было видно, что вспомнить пытается. Сережа спросил несмело: — Это твое? — Не знаю. — Даже имя не помнишь? — Нет, — раздраженно выдохнул Каз. — Имя — это когда зовут, а меня давно никто не звал. — Я зову, — возмутился Шестаков и смутился. — Вот и зови. А это забудь. Он отмахнулся от жетона, будто ему неприятно было вспоминать прошлую жизнь. Сережа перестал расспрашивать — устал. Вместо этого подвел итог вслух: — Выходит, в 56-м в выработке на Рудной что-то нехорошее случилось. Их… Вас там закрыли, не спасли. Появились просители. Кто-то построил дом-крышку. Приманку, как ты говоришь. А тебя как-то сторожем сделали. Осталось понять, что с этим делать. — Старуха знает, — неожиданно подсказал Каз, вполуха слушавший. — Суматоха? — Не знаю, поможет ли. Но она не дура, слишком долго живет. Это была хорошая идея. Бабка уже звала Сережу, «если сможет гадость пережить». Не просто так, значится. Многое нужно было обдумать, и бессонная ночь давала о себе знать. Сережа решил на потом это все отложить. Сходил в грот, водой ополоснулся. Холод сразу защипал за влажную кожу. Пришел обратно и прям так на кровать улегся, в одних штанах и носках. На самый край сдвинулся, спиной к Казу, чтоб не мешать. Тот вдруг на него одеяло закинул. — Чего голый лег? Заболеешь. Шестаков хмыкнул и одеяло на себя потянул, чтоб укрыться. А ширины не хватило, краешек едва плечо прикрыл. Смирился, подушку из ватника подвинул и глаза закрыл. Немного поддувало, конечно, но печка хорошо грела. Каз его загреб рукой и к себе подтащил. Вплотную, кожа к коже. Теперь ширины одеяла хватало, но оно, кажется, и не нужно было уже. Он мог бы возмутиться, но почему-то не стал. Выдохнул осторожно и позволил себя держать. Каз на здоровый бок перевернулся. У Сережи чуть сердце не выпрыгнуло, когда к спине прижалась чужая грудь — плотная, горячая, мускулистая. Затылка коснулось знакомое дыхание, посылая мурашки вдоль позвоночника. — Закровит — сам перевязывать будешь, — пробормотал он, стараясь не обращать внимания на то, как когтистые руки его поперек груди стискивают. — Договорились, — шепнул крылатый прямо ему в ухо. Внизу живот болезненно-приятно потянуло. Сережа очень надеялся, что его бешеный пульс не слышно, но и так было понятно, что у зверя идеальный слух. Каз вздохнул поглубже, его массивное тело расслабилось. Шестаков сразу вспомнил ту ночь с обнюхиванием. Теперь это не казалось случайностью, но обсуждать уже не было смысла. Стало слишком уютно, чтоб бороться с сонливостью.