The Grey

Чонгук проснулся через часа два беспокойного сна, проверил состояние Юнги, который даже позу не сменил, только сильнее сжался. Прямо в окно пробивается свет от уличного фонаря. Голова появляется из-под одеяла, освещение попадает прямо на глаза - Юнги дергает носом, двигает головой, которую обратно прикрывают заботливые руки одеялом. Чонгук ждет, когда Юнги успокоится, аккуратно перелазит через парня, идет к окну. Кровать по центру комнаты выглядит хорошо с точки зрения интерьера, но от навязчивого света не скрыться. Чонгук с трудом задвигает тяжелые шторы, сдерживает чих из-за поднявшейся пыли. На телефоне три уведомления. Джейн спрашивает, где он и что сказать учителю. Чонгук тяжело выдыхает, разминает затекшую шею. Бросает взгляд на кровать – Юнги свернут комочком и тихо сопит. Для уверенности Чонгук ждет несколько минут, убеждается, что сон не прерван, и отходит в коридор, прикрывая дверь. Скидывает Джейн сообщение, что болеет. Кто – не уточнил, но она должна понять, ведь единственная, кто слушал лекцию внимательно. Подруга сразу читает и ставит реакцию. Осталось предупредить еще двух людей. - ¿Sí? – Мартин звучит так, будто встал пару минут назад. Что странно – по ночам он только жить начинает в каком-нибудь баре. - У меня к тебе просьба. - Чонгук? – еще более удивленно спрашивает Мартин, - Ты чего шепчешь? - Долго объяснять. Сможешь дома взять трубку, если из школы позвонят и сказать, что я болею? - Чего? - Я не пойду завтра. Если решат проверить меня, придумай мне алиби. - С тобой все в порядке? – серьезно спрашивает Мартин. Чонгуку даже неловко, что он так беспокоится, надо придумать что-то веселое, чтобы повар не волновался. - Не дома ночую просто. Меня неделю где-то не будет. - Родители не в курсе, - утверждает Мартин, недолго молчит, - ты там с кем-то? - Да. - Точно не надо тебя спасать? Ты только скажи, у меня связи имеются. Чонгук приоткрывает дверь, смотрит на одеяльный комок. Кажется, Юнги близок к пробуждению. Слишком много шума в доме. - Ты шутишь? – чуть смеется Чонгук, совсем не улыбаясь, - Я счастливее всех сейчас. - А, - уже радостный голос по ту сторону трубки, - все понял. Удачи там вам. От школы отмажу, не парься. Чонгук возвращается в комнату, садится на корточки перед кроватью, прислушивается. Тихо. Парень встает, делает несколько кругов по комнате. Понимает, что плана нет. Абсолютно. Он не знает, сколько Юнги выпил, сколько уже находился на грани, как его уговорить пойти в больницу. Потому что одно дело просто сказать, что вы это сделаете, другое, собрать его и отвезти. Насколько все тяжело в этот раз? Срывы были, каждый раз интенсивность варьировала. Чонгук останавливается, берет в руки грязный стакан, несет на кухню. Долго ищет ее, хотя дом небольшой. Плутает будто специально, чтобы оттянуть момент выполнения придуманного самому себе задания. Уже собирается включить воду, останавливается – может разбудить. Идет обратно в комнату, разглядывает по дороге пустые стены. Фотографий нет. Как и у него в доме, кроме одного семейного портрета, снятого лет десять назад. Он тогда и представить не мог, что будет открыто конфликтовать с родителями и вытаскивать брата из тюрьмы. Младший пишет сообщение Марице, просит дать неделю выходных. Врет, что болеет. Не знает, поверит она или нет, но это неважно. Пусть увольняет. Важнее Юнги ничего нет. Чонгук еще раз проверяет состояние парня – крепко спит. Чонгук оценивает варианты – остаться в доме или попытаться дойти до трейлера. Стягивает одеяло, оценивает лицо – штиль. Сегодня вряд ли получится. Парень возвращается на место с краю, снова приобнимает за плечи старшего, прикрывает глаза. Лучше поспать. Ближайшую неделю может быть все не так спокойно. … Утро началось рано – в четыре утра Юнги уже не спал, только делал вид. Чонгук и так половину ночи просто лежал и думал, как себя вести, когда друг очнется. Решил, что будет действовать так, как и раньше – упорно делать вид, что все идет своим чередом. Единственное, в чем он точно уверен – пока он не паникует, не строит трагедию – Юнги спокойнее переживает эпизод. Именно поэтому сейчас Чонгук стягивает одеяло, тормошит парня за плечо, спрашивает, сможет ли он дойти сам до дома. Юнги смотрит стеклянными глазами, будто не понимает, о каком доме идет речь, если он и так уже тут. Мысль доходит. Сразу проскакивает тягучая печаль в глазах, такая, что Чонгуку приходится покинуть кровать, отвлечься на поиск таблеток. - Вода есть? – спокойно спрашивает. Юнги смотрит на него, как на последнего идиота, сильнее кутается в одеяло, оставляя только лицо на воздухе. Кивает. Чонгук не уточняет, где ему искать воду, решает, что это очередное задание от вселенной. Находит недопитую бутылку в прихожей. Не заметил сразу. Протягивает Юнги пузырек и бутылку, ждет, как мама, требующая ребенка выпить горькое лекарство от простуды. Если бы это была ОРВИ, жизнь была бы намного проще. Юнги не спорит, молчит. Трет руками таблетку, пытается подушечками текстуру считать. Все же следует повторной просьбе Чонгука. Опускает взгляд, смотрит на ноги, которые поднимает немного, чтобы сразу опустить. - Хочешь что-нибудь забрать? – Юнги оживает, осматривает комнату. На лице - ноль эмоций. Чонгук молча кладет в рюкзак «Грозовой перевал». Разглядывает стол, спрашивает немое разрешение на осмотр ящиков – Юнги кивает. В первом лежат какие-то рабочие тетради еще с начальной школы. Выкинуть, может, рука не поднимается. Чонгук с улыбкой разглядывает еще не очень ровный почерк, глупые грамматические ошибки, прощаемые для младшеклассника. Его домашку никто не сохранил из-за постоянных переездов – столько макулатуры никто перевозить не будет. Во втором ящике пусто. Третий с неважно написанными контрольными по алгебре. Математика никогда не была его сильной стороной, но, что интересно, когда дело коснулось реального бухгалтерского учета – Юнги достаточно быстро разобрался. В школах явно не хватает мотивации. - Я помню, как мы вместе не смогли тогда решить задание с пирамидой, - Чонгук показывает грустную С на листе с задачей. Странно тепло вспоминает то время, когда еще был правда мелким, даже не думал о любви, а просто считал, что старший тот, кого ему не хватало всю его короткую жизнь. Хотя это и буквально определение любви. - Там была опечатка, - тихо произносит Юнги, Чонгук не сразу понимает, о чем он, - в условии, - вылезает из-под одеяла, медленно подходит к стоящему с его работами парню. Неловко забирает их из рук. С каменным лицом пересматривает, возвращает обратно. Стоит. Чонгук мнет листы, не знает, что этот жест значит, почему Юнги не в обычной апатии, когда просто молчит и смотрит. Тут у него есть силы на что-то. И это очень плохо. - Честно, догадки были, - Чонгук поспешно возвращает их на место, - потому что данных не хватало, даже если брать несколько неизвестных… Прерывает речь, потому что Юнги слабо тянет его за футболку одной рукой. Разворачивает к себе. Но в глаза не смотрит. Просто держит за ткань. Чонгук сглатывает, аккуратно берет ладонь в свою, отлепляет пальцы. Снова нет сопротивления. Будто энергия в Юнги вспыхивает на несколько секунд, а потом потухает. Чонгук не давит, не торопит, ждет, когда парень скажет то, что изначально планировал. Или сделает что-то еще. Юнги поворачивает голову в сторону, моргает редко, прогружает данные. - Пойдем. Говорит спокойно, но не делает ничего. Так и стоит. Держится за руку младшего почти брата. Чонгук крепче сжимает ладонь, хватает рюкзак, еще раз спрашивает, хочет ли он что-то забрать. Юнги качает головой, делает несколько коротких вдохов через нос. - Ты подумай, - Чонгук ведет за собой на выход парня, берет ключи свободной рукой с полки, - до конца недели еще сможем что-то забрать, - улыбается через плечо. Наигранно. Непонятно, повелся Юнги или нет. Он так взгляд от пола и не оторвал. Даже руку не то что держит, скорее, позволяет ей спокойно лежать в чужой теплой ладони. Последний короткий взгляд на дверь Юнги бросает только после того, как Чонгук ее закрывает на ключ. Руку не отпускает всю дорогу. Младший откровенно мерзнет – на улице уже декабрь, пусть они и в Калифорнии, но это не так важно. Юнги натянул капюшон еще на выходе, смотрит в ноги, периодически спотыкается. Пять утра, но все еще кромешная тьма. И холод до дрожи. Чонгук не привык ходить так медленно, но будто сейчас в приоритете то, что они двигаются. А не лежат и смотрят. Юнги даже разговаривает, реагирует – скудно, но хоть как-то. В случае его диагноза – это победа. Чонгук неосознанно сжимает ладонь, наверное, делает больно, потому что Юнги запинается о собственную ногу и чуть ли не падает на колени. - Прости, - пугается Чонгук, расслабляет руку, - я не специально, - реакции на это следует, - скоро придем. Ложь. С такой скоростью им идти около часа. Но прогулки спасают мозг от перегрузки – пока они совершают относительно активную физическую деятельность, есть шанс, что голова не выдаст никаких приколов. Юнги фокусируется на простом – шагах и сохранении равновесия, именно поэтому не уходит в полную изоляцию внутри себя. Шаг за шагом нейроны перестраиваются. Чонгук пытается это визуализировать, думает, что так себя успокаивает. Отвлекает от тяжелых мыслей, которых, на самом деле, у него тоже не мало, просто ему проще находить им объяснение или переводить в более понятные эмоции – агрессию или гиперопеку. Пока активность под контролем младшего – все не так плохо. Главное, чтобы Юнги со своими минутными проблесками энергии не остался в одиночестве. - Сейчас уйду в клише, - смеется Чонгук, нервно, на что Юнги приподнимает голову, - луна красивая. Юнги смотрит из-под капюшона на парня, а не на небо. Вздыхает. - Правда, - Чонгук разглядывает бледный диск на фоне черного неба с еще более темными редкими облаками, - поверь мне. - Верю, - долетает тихий звук до ушей. «Из чего бы ни были сотворены наши души, его душа и моя – одно…» резко всплывает в голове. Там еще что-то было, Чонгук уверен, про он больше я, чем я сама. Как-то так. Ему сестры Бронте никогда не нравились, но он читал ее на первую годовщину смерти матери Юнги вместе с ним. Он тоже не горел желанием это делать, но для себя решил, что обязан хотя бы так отдать дань памяти. Чонгук присоединился без вопросов, пусть это не его автор от слова совсем. Он не умеет в такие сложные эмоции. Или не позволял себе никогда. А может и способен на комплексные эмоции, но только в случае, когда перестает себя контролировать. Отключая чувствительность проще сталкиваться с обычными бытовыми трудностями, только за последние несколько месяцев его тормоза сорвались. Чонгук все чаще путается в собственных чувствах. Юнги будто бы тоже в своих разобраться не может, но отлично понимает, что в голове у младшего. Только поэтому не злится на него, когда тот срывается или паникует. - Я почти достиг моего неба, - вырывает из омута мыслей Чонгука Юнги. Останавливается. Смотрит на луну. Чонгук усиленно пытается вспомнить, в каком контексте была сказана эта фраза, но не получается. Память, все же, не механическая. - Пойдем, - не сдерживается, смеется, - мы как пара из дорамы, - Юнги опускает голову, странно ей дергает, - слишком… «Долго думаем» - проносится в голове, но не озвучивается. Чонгук ладонь не отпускает. Точно ведь сбежит. У младшего сейчас в голове полный раздрай, вот и несет чушь. Первое, что в голову приходит. Реакция на стресс, наверное. - Долго стоим, - завершает, - я замерз, - чешет покрасневший нос. Юнги после этого сразу начинает идти. Активно первые минуты, а потом также резко замедляется. Сил все еще не хватает, но Чонгук ценит эту попытку больше, чем что-либо другое. Мягко улыбается. Жаль, что Юнги не видит, он только свои кеды разглядывает, которые не мог зашнуровать почти пять минут. Путался в шнурках. - Не молчи. Я без твоего голоса паникую, - признается, уже подходя к трейлеру, - не хочу… Не хочу. Юнги сейчас на это вряд ли ответит. Вместо него пытается разогнать тяжелую атмосферу тихий скулеж Ларри, который пытался Чонгука оттянуть за джинсы подальше от Юнги. Будто ревнует. Его вообще то должны тут за лапу держать, а не хмурого парня, который вчера его обидел. Юнги даже не замечает попыток отобрать у себя младшего, долго возится с замком, часто шмыгает носом. Не от насморка, а от нервов. Чонгук подталкивает его вовнутрь, еще раз извиняется глазами перед псом. Ему надо беречь силы на разговоры с другим. Пес отскакивает от двери, убегает к хозяйке. Он вообще охраняет других людей, просто эти какие-то проблемные, приходится следить постоянно, чтобы ничего не натворили. Чонгук усаживает парня на кровать, помогает снять обувь, потому что тот уже не соображает совсем, судя по мутному взгляду. Укладывает в кровать, не раздевая, укрывает одеялом. Юнги сразу подтягивает подушку к себе, обнимает крепко. Чонгук зашторивает посильнее небольшие окна, долго трет глаза. Лучший способ не думать сейчас – прибраться, но Юнги даже сильного бардака не оставил. А трогать его таблетки – слишком жестоко. Он должен сам в них разбираться. Юнги тихо кашляет, утыкаясь лицом в чужую подушку, удобнее укладывает голову, прежде чем провалиться в очередной долгий сон. Чонгук садится рядом. Никакого сна больше. Ближайшую неделю точно. Младший поджимает колени к груди, смотрит на маленький лунный отблеск на потолке. Долго за ним следит. Поглаживает спящего по спине, чтобы чем-то занять руки. Даже глубокий вдох себе не позволяет, потому что любой лишний звук – риск разбудить. Тишина только в этой ситуации жизненно необходима для обоих. … Глупо было предполагать, что текст, который в относительно спокойной обстановке не понравился, зайдет в стрессовой ситуации. Но, чтобы отвлечься, ничего лучше Чонгук не нашел. Медленное перелистывание романа о тяжелой любви – почти медитативное занятие. Уже девять утра. Глаз он так и сомкнул. Пару раз лишь менял позу, плотнее зашторивал окно. Юнги немного поворачивается, приоткрывает один глаз – другой слишком сильно опух для этого. Чонгук закрывает книгу, смотрит в мутную карюю радужку, ищет признаки жизни. Пока Юнги все еще спит. Долго разглядывает Чонгука, обратно закрывает глаз. Младший возвращается к книге – первая попытка проснуться потерпела неудачу. Чонгук зевает, продолжает повторно изучать почти классику романов о любви. Вторая попытка проснуться была удачнее – Юнги даже приподнялся на локте, потер глаз, но вернулся в исходное положение через пять минут старательного открывания опухшего глаза. Чонгук его переворачивает на другой бок, приоткрывает одеяльную преграду, чтобы старший просто не задохнулся. Третье открывание глаз длится дольше предыдущих двух. Юнги разглядывает потолок, переводит взгляд на книгу в руках своей сиделки, долго складывает картинку воедино. Наконец, с непониманием смотрит на Чонгука. Секундное смятение исчезает, на его пост вступает безразличие. Чонгук слабо улыбается, подтверждает неозвученные мысли: - Да, мне все еще она не нравится, - стучит по бордовой потрепанной обложке, - но я даю шанс. Глупо? Юнги разглядывает свои пальцы на подушке, лежащей на коленях. Начинает водить по ней, откладывает в сторону. Снова глаза подвергаются пыткам – Юнги трет их до красноты в уголках. Чонгук продолжает разговор с воздухом: - Все же автор действительно боролась с устоями общества, может, я просто слишком мужчина, чтобы понять? – неловко смеется, - Выпьем одну таблетку, хорошо? – все же решает уточнить, пусть ответа не будет. Чонгук отходит за водой и таблеткой, вздыхает, в уме отсчитывая дозировки. Надеется, что не проебался – новую схему он не видел в действии. Исключительно предполагает, что именно так. По-хорошему, надо выяснить было у того, кто принимает терапию, но он ближайшие несколько дней вне зоны доступа для вербальных ответов. Лучше выпить меньше, чем не пить совсем – мысль такая. Возможно, неправильная, но он и не психиатр. И никогда им не будет. Юнги выполняет четко все указания, не пытается даже проявить сопротивление. Все еще сидит на кровати, гладит подушку на коленях, зрачками ищет ответ в наволочке. Та молчит. Чонгук садится на колени, пытается заглянуть в лицо – глаза в глаза не выходит, Юнги сильнее только подбородок к шее прижимает. - Надо поесть, - ставит перед фактом, - ты ведь со вчерашнего дня на воде. Худеть тебе не надо, ты и так красивый, - слабо улыбается Чонгук, не видит привычной реакции – смеси смущения с раздражением, - по крайней мере, могу тебе делать комплименты. Встает с колен, хрустит ими, разминается. Что приготовить в душе не чает. Он и не умеет особо – за него всегда это делал кто-то другой. Легкое и мягкое. На жевание может не быть сил. Чонгук залазит в холодильник, не забывая поглядывать на сидящего на кровати парня. Хорошо, что хотя бы подушка смогла его внимание захватить. Чонгук долго изучает скудное содержимое, понимает, что старший последнюю неделю толком и не питался. В итоге находит молоко и овсянку. Ковшик на плите, ложка в руках, взгляд на парне с подушкой. Чонгук методично помешивает кипящее молоко, кривится из-за вида склизкой субстанции, которую самолично разварил до такого состояния. Готовить в их семье будет Юнги. Когда будет в состоянии встать с кровати. - Заранее прости, но вариантов у нас нет, - возвращается в комнату Чонгук, - будешь тут есть? – Юнги поднимает голову, не убирает явно царапающую глаз прядь с лица, - Не сможешь. Я сейчас принесу. Чонгук просит Юнги упереться спиной в изголовье. Команда выполнена. Младший садится рядом, аккуратно в руки вкладывает тарелку с ложкой. Юнги вертит столовым прибором, опускает ее в кашу, водит по ней. Размазывает. - Еще один недостаток во мне, помимо язвительности и желания все контролировать, - Чонгук помогает поднять ложку с кашей, поднести к губам, - она не горячая, не бойся. - Не глупо, - резко выдает Юнги, сдувая субстанцию обратно в тарелку. Чонгук не совсем понимает, к чему это. Старший крепче стискивает ложку, - с книгой. Это правильно. Отправляет ложку в рот. Долго держит кашу, не глотает. В итоге только через две минуты завершает процесс. Чонгук помогает ему набрать вторую, сам в уме отсчитывает время – на обработку вопроса ушло около сорока минут. Не так плохо, было и хуже. И он ест. Пусть и со стороны выглядит так, что Чонгук насильно его кормит, важен результат. На четвертой ложке Юнги кашляет, отпускает ложку. Больше не может. Чонгук не настаивает. - На следующие вопросы ответа нет смысла давать, - дает попить слабо пахнущий ромашковый чай, - потом расскажешь, почему это правильно. Хорошо? Юнги медленно пьет из кружки. Греет руки об нее. Дает Чонгуку. Тот, со вздохом, отпивает с той же стороны, что и Юнги, улыбается. Делать вид, что все в порядке – единственная стратегия. Чай быстро заканчивается. Юнги еще долго не отпускает посуду из рук, только после просьбы Чонгука разжимает пальцы. Возвращается на бок, отворачивается, прикрывая одеялом голову. Чонгук гладит его по спине, ждет, когда он снова заснет, прежде чем прибраться на кухне. Половина первого дня пройдена. … Марица пообещала его убить. Причем крайне жестоко, но, как конкретно, Чонгук узнавать не хочет – лезть в переводчик и читать себе дороже. Отработает все зимние каникулы полные смены, если надо. Больше никто ничего не писал. Пытался позвонить Хосок, но сейчас вообще не до него. Его проблемы решены. Возможно, ценой психики другого человека. Чонгук все равно чувствует вину перед братом, что не сообщает о состоянии его лучшего друга, но что он может сделать за решеткой? Посочувствовать? Это никому не поможет, даже хуже сделает. Ближе к пяти вечера, когда Юнги проснулся, но не вылез из-под одеяла, Чонгук начал читать вслух. Так отвлекаются все – и он, и притворяющийся спящим одеяльный комок. Около часа Чонгук играл роль аудиокниги, пока Юнги все же не вылез и сел. Сначала старший придал себе вертикальное положение – повторил утреннюю позу. Подушка на коленях, голова у шеи, пальцы на наволочке. Затем он все же решает поднять голову, внимательно начать рассматривать читающего вслух. Голос дрогнул, но Чонгук не прекращает. Немного замедляет темп, добавляет выражения, но получается неважно. Не чувствует он героев. Разве что чуть-чуть, но вряд ли эго даст признаться. Юнги наклоняет голову, медленно моргает, смотрит только на двигающиеся губы. Чонгук запинается, засыпает на ходу, но продолжает. - Но это все еще лучше экранизации, - вздыхает, когда понимает, что буквы больше не складываются в слова. Надо дать глазам отдохнуть. - В школу не пошел? – безэмоционально спрашивает Юнги, взгляд от лица не отрывает. Ищет ложь или подвох в ответе, но Чонгук врать не собирается. - Нет, - закрывает книгу, - не собирался. Ты знаешь, сколько сейчас времени? Юнги смотрит несколько минут перед собой, не сразу начинает искать часы или телефон. Время сейчас течет иначе в его голове, даже по свету за окном он не сразу может понять, что уже вечер, а не утро. Чонгук берет Юнги за руку – тот сразу возвращается к нему. - Не думай об этом. Это не имеет значение, понимаешь? – Юнги опускает голову, - Школа, родители, работа… Это все временно, - Чонгук продолжает говорить, хотя мозг подсказывает, что лучше заткнуться, - я могу вернуться в любой момент, найти решение на любой поставленный вопрос, - зависает на секунду, потому что мозг после суток без сна с задержкой информацию предоставляет, - стандартные этапы жизни… Не имеют смысла сейчас, когда я тут. Я странно говорю, - смеется, смущается, потому что понимает, как бессмысленно все произнесенное звучит. Юнги откладывает подушку в сторону. Кладет поверх ладони Чонгука свою. Сначала просто держит, только потом ведет по коже, много раз. Туда и обратно. Убеждается в реальности, скорее всего. В прошлые разы также было, он всегда долго трогает и рассматривает, пытается картинку собрать из разных ощущений, которые не могут одновременно восприниматься. Поэтому Чонгук молчит, когда Юнги трогает. Говорит, когда он не двигается. Не дает мозгу перегрузиться. Чонгук немного пододвигается, сокращает расстояние, пока Юнги занят рукой. Парень мнет ладонь, наклоняет голову в разные стороны. Волосы точно в глаза попадают, но он игнорирует дискомфорт. Чонгук сжимает свободную руку, пытается сдержать порыв, но ему самому больно от одного вида колющих роговицу прядок. Быстрое действие – раз и убрать. Чонгук хочет сделать это максимально незаметно. Рывок – и прядка убирается за ухо. Но рука не слушается и задерживается на коже за ухом. Чонгук сам себе кричит прекратить, потому что Юнги замирает. Юнги поднимает глаза, встречается с черными, очевидно, с беспокойством на дне зрачка, но и с тем, что пока в его состоянии тяжело принять. Точнее, невозможно. Поэтому он буквально отскакивает в сторону, тратит всю накопленную энергию на это, прячется внутри себя. Чонгук улыбается. Не может обижаться. Не имеет право. - Хочешь на улицу? Поесть? – встает с кровати, пытается найти себе новую цель, но мысленно он все еще касается чужого уха, - Много говорю. Пойдем на улицу? Юнги не реагирует. Держит себя за колени, кажется, дышит через раз. Чонгук оставляет его одного, позволяет побыть с самим собой. Думает, чем кормить того, кто теперь в его присутствии даже сидеть спокойно не может. Чонгук находит в морозилке какую-то часть курицы, точно определить не может, что это. Оставляет в раковине размораживаться. Опирается на тумбу, смотрит на горы, которые теперь вообще кажутся единственным выходом. Увезти туда Юнги и спрятать ото всех. Или самому исчезнуть. Тяжело быть рядом, особенно сейчас. Не из-за самой ситуации, а из-за постоянной рвущейся наружу чувственности, которой бы лучше сидеть тихо где-то на задворках сознания. Чонгук хлопает себя по щекам, оставляет красные следы на коже, натягивает улыбку. Надо возвращаться. - Прости, что прикоснулся, - не убирая улыбку с лица, извиняется, - я не буду врать, что не хотел. Но не должен был. Больше такого не повторится, - твердо произносит. - Все в порядке. Непонятно, на что ответ, но Чонгук за ложь хочет ударить кого-нибудь. Не Юнги, он неприкосновенен. Себя можно было бы, но старший расстроится. К психиатру надо записаться, но, когда Юнги будет в состоянии прийти, одному богу известно. Пока лучше не торопить события. Начинать с малого. - Умоемся? – протягивает руку, на которую больше не смотрят, - Тогда потом, - прячет за спину ладонь. Юнги гладит свои колени, шмыгает носом. Как бы не заболел с их ночной прогулкой. - Мы можем выйти на крыльцо ночью, посидеть, - Чонгук приоткрывает окно, впускает немного воздуха, - если будет шумно, я закрою. - У тебя проблем не будет? – спокойно уточняет Юнги. Все еще не смотрит. - Не будет. Я же говорил, что поссорился с родителями. Хуже не станет, - смеется, снова наигранно. Слабый ветер обдувает лицо. Юнги на это прикрывает глаза, щекой трется об свои колени, вдыхает тяжело. Надо его точно на улицу вывести, он в четырех стенах загнется. Завтра надо пытаться еще. - Хосок всегда говорил про тепло, - Чонгук протягивает стакан с водой и таблетку, - что хочет на берег, к океану, - Юнги послушно выпивает, - я хочу в холод. В Чикаго, может быть. В Миннесоту. Неважно. - Почему, - снова не вопрос, а просто слово. Юнги маленькими глотками пьет воду, закашливается. - На некоторые вопросы нет ответа, - сознается Чонгук, - мне просто так комфортнее. Юнги возвращает стакан. Долго смотрит на парня. Чонгук не выдерживает этот странный взгляд. Какой-то иной. Не грустный, не понимающий, не теплый. Даже не безэмоциональный. В нем будто отражается только Чонгук и его внутреннее состояние. А его видеть неприятно, не в любимых глазах. Младший сбегает, ищет кастрюлю, стараясь не греметь посудой. Путается в шкафах. Чонгук остается на корточках, слышит, как Юнги, кажется, встает, делает несколько шагов, останавливается. Возвращается на кровать. Один не может. Чонгук рывком поднимает себя с пола, колени стреляют, но это вторично. - Давай вместе. Я только локоть подставлю. Юнги вздыхает, поднимается, опирается на руку. Делает один шаг, второй, тормозит. Кусает губы. Чонгуку тяжело. Он видит, как внутри Юнги идет борьба, в которой пока старший проигрывает. Чонгук не торопит. Дает время собраться с мыслями. Знать теорию одно – что человек заторможенный, обессиленный, без инициативный. Другое – встречаться с этим снова и снова. В предыдущий раз Чонгук думал, что уже привык. Но это самообман. Ты никогда к этому не подготовишься. Парни доходят до туалета, Чонгук оставляет Юнги одного. Что бы он там не хотел сделать, лучше не смущать. - Зови, в случае чего. Не молчи, - просит напоследок, прежде чем уйти на кухню. Юнги неоднозначно кивает. Чонгук набирает воду в кастрюлю, моет курицу. Сварить бульон он ведь сможет? Собственный голод не волнует, главное, не давать Юнги без еды пить лекарства. Помнит, что ничем хорошим это не закончится. Пока еще сложно делать выводы, какого характера данный эпизод. По крайней мере Юнги какие-то физиологические функции способен выполнять. Даже говорит. В самый первый раз он и на это не был способен, приходилось его силой затаскивать в туалет. Чонгук режется о торчащую кость, матерится под нос, промывает рану. Долго держит под холодной водой. За это время Юнги успевает вернуться на кровать, судя по звукам. Младший проверяет его – снова лежит под одеялом. Чонгук встряхивает рукой, решает, что не умрет от царапины – пока Юнги спит, надо быстро сварить поесть, чтобы успело остыть. Перед тем, как уйти на кухню окончательно, две минуты считает вдохи, убеждается, что сон спокойный, отходит. Дает пространство. Пусть слух и настроен уже только на одну волну. … Во времена дебюта своей депрессии Юнги функционировал. Просто не хотел ничего. При первом рецидиве, который длился две недели, пока парень привыкал к новой терапии, он особо не двигался. Молчал. Тогда впервые вылезла истинная апатия и абулия. В третий было что-то странное, что сложно четко описать. Каждый раз все по-разному. Неизменно одно – волнение Чонгука, одностороннее молчание и отсутствие энергии. Чонгук караулит чужой сон, охраняет, пусть и сам еле держится. Спать хочется сильно, но пост некому передать, поэтому приходится искать связь с проявлением и причиной. Понимает, что причина не исправится от его большого желания, но триггер может. И от этого страшно. С одной стороны, триггером могла стать продажа дома. Последний оплот памяти о детстве, когда все было чуточку проще. Да и то, что происходило с лета, сильно подкосило его ментальное здоровье. С другой стороны, причиной может быть Чонгук. И он это понимает прекрасно, просто признаться в этом не хочет. Та близость на площадке была лишней. Определенно. Она разрушила устоявшийся мир. Пора давно понять, что взаимность ему не светит. Юнги его любит, как и Хосока, платонически, исключительно по-семейному. А он их связь видит иначе. Все же, нехватка общения в детстве дает о себе знать, когда ты взрослый. Чонгук помешивает уже золотисто-коричневую воду, неуверенно оценивает тонкую пленку жира, которой вроде не должно быть от курицы. Нюхает. Запах даже приятный. Он не так безнадежен. Но жир все же смущает. Как и то, что он отвлекается от горькой правды своими потугами в готовку. Чонгук долго зевает, вытирает выступившие слезы, протирает глаза. Надо было капли взять. Чонгук выключает плиту отодвигает кастрюлю, прикрывает крышкой. Надеется, что они не слягут вдвоем с кишечной инфекцией. Юнги спит тяжело, вздрагивает. Чонгук присаживается на край кровати, кладет руку поверх одеяла, медленно гладит по спине, напевает под нос песню из «Очень странных дел». Почти год назад они смотрели и возмущались из-за слива сюжета. Сошлись на том, что изначально не самая сильная идея вряд ли станет чем-то великим без должного внимания. На одной атмосфере не получится выехать. Но Чонгук точно знает, что Юнги нравилась оттуда песня. Она всем нравится. - Почему ты никогда не говорил о том, какую музыку любишь? – тихо спрашивает у самого себя, - Всегда соглашался на то, что слушали мы. Тебе ведь не сильно нравится металл. Как и хип-хоп, - не перестает гладить по спине, - я буду напевать ее, пока ты мне не сознаешься, что действительно любишь. Тихо возвращается к мотиву. Юнги под своеобразной колыбельной перестает вздрагивать. Может, проснулся и прислушивается. Или во сне что-то наладилось. Он никогда не может рассказать, что снилось – побочный эффект препаратов. Сон выглядит как тайм-скип к настоящему времени. Даже если что-то и снится, то в памяти не остается. - Я просто не спрашивал, - резко понимает, - что ты любишь. Думал, что и так знаю тебя. Точнее, - Чонгук усмехается, - я правда тебя знаю. Но не идеально, - задумывается, насколько реально знать кого-то вдоль и поперек, - а ты знаешь обо мне все? – молчание. Чонгук все поет и поет. Достает телефон, быстро пролистывает сообщения. Джейн просит завтра помочь ей на контрольной. Парень закатывает глаза, кратко отвечает – «нейросеть в помощь». У него правда нет времени на решение чужих заданий. И вообще, она ведь химию сдавать будет в конце года, как без него собирается в университете учиться. Девушка грозится перестать его прикрывать. И вообще, она все еще обижена, если Чонгук не в курсе. Парень устало соглашается. Хуже не будет, все равно не спит. Как-нибудь решит. Но вряд ли высший балл ее ждет, с учетом того, что у него пошли вторые сутки без сна. Юнги приоткрывает глаза. Смотрит на поющего под нос младшего, качающегося из стороны в сторону. Чонгук взгляд ощущает, но игнорирует. Продолжает убаюкивать. Юнги чуть сдвигается, привстает, падает обратно. Чонгук останавливается. - Я не настолько плохо пою, - усмехается, - сейчас принесу бульон. Надо пить, чтобы побочек было меньше, - встает, но не идет. Голова немного кружится. Приходится подождать, прежде чем темнота отступит. - Крольчонок, - еле слышно произносит Юнги, Чонгук поворачивается, ждет вопроса или просьбы, но Юнги не выдает ничего. Смотрит только. Редко дышит. Чонгук улыбается так, как только умеет, надеется, что не выглядит странно. - Секунда и вернусь. Наливает в кружку немного темной жидкости, несмело пробует. Нормально. Пойдет. Он не повар, чтобы всегда было вкусно. Возвращается к кровати. Юнги так и лежит в одеяле, смотрит в пол. Чонгук ставит кружку на пол, помогает приподняться. Парень только цепляется за свою спасательную подушку, не выпускает ее из рук. Чонгук грустно улыбается – хотелось бы быть этой подушкой. - По чуть-чуть, хорошо? – прикладывает к губам кружку, наклоняет. Юнги делает маленький глоток. Не пытается сопротивляться. Чонгук наклоняет снова кружку, но Юнги плотно сжимает губы, - Так не пойдет, - ворчит недоповар, - еще два глотка минимум. Юнги качает головой. Чонгук убирает кружку от губ, пытается по глазам понять, что имеет ввиду Юнги своим качанием головы. Старший пытается собраться с мыслями, приоткрывает рот, но не издает ни звука. - Два. И я отстану, - просит Чонгук. - Сам. - Что? – удивляется Чонгук, - Ты о чем? – Юнги все еще смотрит, объяснять не намерен, - Хочешь, чтобы я выпил тоже? – слабый кивок. Чонгук с этой грустной улыбкой теперь будет жить, видимо. Он демонстративно делает глоток, дает отпить Юнги, повторяет цикл. Так даже больше двух глотков вышло. Равноценный обмен. - Спасибо, - искренне благодарит, - надеюсь, мы не сляжем после моего шедеврального супа. Юнги вытирает рот рукой, долго смотрит на свою ладонь с темным следом. Чонгук приносит салфетку, передает, терпеливо ждет, когда Юнги до красноты разотрет руку, помнет салфетку, порвет на сто кусочков. Чонгук подставляет ладони, чтобы собрать весь образовавшийся мусор. Юнги засыпает в полусидячем положении. Чонгук решает его не трогать лишний раз. Второй день начинается. … Что там происходило ночью Чонгук вряд ли вспомнит. И это странно. Плохой памятью он не отличается. Но почему-то последние семь или восемь часов его мозг работает на автопилоте, не фиксируя ничего, кроме чужого дыхания. В девять утра Чонгук промаргивается, будто спал, хотя вытирал только что вымытую посуду. Или не только что? Руки мокрые, значит, мыл пару минут назад. Чонгук возвращает тарелки на место, садится за стол, долго ищет ручку и какой-нибудь листок. С минуты на минуту Джейн пришлет вариант, а он даже не подготовился, хотя, вроде как, дал обещание. Чересчур долго для себя Чонгук читает условие, с трудом криво выводит ответы, тратит на это больше двадцати минут. Сильно стараться не намерен – обещал сделать только половину. Джейн отправляет сердечки. Через час напоминает ему про то, какой у него ужасный почерк. И спрашивает, как там Юнги. Чонгук усмехается. «Все в порядке» Отбрасывает телефон. Кажется, что минуты длятся часами. Юнги просыпается, все еще с трудом. Но оно и не проходит за день. Чонгук возвращается на пост – покормить, дать таблетку, предложить помыться или пройтись. Сегодня от еды парень отказывается. Только пьет чай. - Совсем плохо? – устало спрашивает Чонгук, рассматривая свежую кашу – еще более склизкую чем вчера. Юнги качает головой, - Я научусь. Обещаю. На это Юнги снова мотает головой. Волосы уже выглядят совсем неважно – третий день без мытья, скорее всего. Чонгук убирает пряди, бьющие прямо в глаза, уши уже не трогает. Кажется, Юнги осознает, что выглядит сейчас совсем непрезентабельно для общества, потому что прячется под одеялом. Вряд ли спит. Просто не хочет показываться. - Эй, - спустя час такого лежания Чонгук решается присесть рядом и поговорить, - мы можем умыться. Хочешь, я тебе голову помою? Буду аккуратным. Юнги сильнее закрывает голову одеялом. Кажется, сейчас бесполезно что-либо предлагать. Чонгук улыбается сам себе, разглядывает порезанный палец, который даже не удосужился замотать пластырем. - Я уже говорил это. Повторюсь – ты все равно красивый. Для меня так точно. Парень зевает, встает. Решает прибраться в шкафу, потому что даже находиться в сидячем положении рискованно – сон одолевает. Чонгук перебирает вещи, кидает на пол то, что надо будет постирать, меняет футболку – не зря в шкаф полез. Даже забыл, что у него была футболка из мерча Bad Omens. Думал, что потерял. Хосок про мерч любимой группы всегда говорил, что это трата денег на тряпки. Сам, при этом, покупал всегда только брендовые вещи, потому что иначе не знал, как показать статус. Чонгук вспоминает их многочисленные перепалки по поводу стиля и моды, раскладывает вещи по полкам. Около часа ищет пакет для грязной одежды. Присаживается на кровать, потому что спина начинает болеть, что в его состоянии является грубой ошибкой. Просыпается Чонгук из-за падения с кровати. Видимо, сильно наклонился вперед и не справился с силой притяжения. Чонгук потирает ушибленный локоть, встречает испуганный взгляд Юнги – шум разбудил. Старший вылез из-под одеяла, весь растрепанный, с покрасневшей от долгого лежания на одной стороне щекой, паникой, сочащейся со всех сторон. Чонгук быстро садится рядом, начинает извиняться. Надо бы успокоить, но в голове только «прости». - Это я неуклюжий. Не знает, стоит ли прикасаться. Юнги глубоко дышит, сжимает подушку мертвой хваткой, пытается сам себя успокоить. Чонгук продолжает: - Слушай меня сейчас, - Юнги замирает, - мы тут вдвоем. Никого нет. Ты и я. Понимаешь? Ждет, пока Юнги кивнет. Или подаст хоть какой-то сигнал, что он понял. Парень неуверенно соглашается через несколько минут тщательного обдумывания. - Ты боишься быть со мной? – отрицательное качание, - Видишь, - Чонгук улыбается, - я охраняю. Ничего не будет. Снова много говорит. Заполняет тишину своими жалкими попытками играть в защитника. Сам ведь до такого довел, теперь, пытается исправить ситуацию. Он уже забрал всю вину себе, не оставил ничего другим, кто мог повлиять на то, почему Юнги так боится громких звуков. Постепенно спокойствие в трейлере восстанавливается. Юнги медленно возвращается под одеяло. Чонгук выдыхает. Надо быть аккуратнее с такими засыпаниями. Лучше уйдет на кухню. От греха подальше. … Просыпается Чонгук от громкого лая. Ларри носится под окнами и громко сообщает всем о своем недовольстве. Чонгук вскакивает, быстро открывает дверь, шикает на пса, который грудью ложится на землю, а зад опускать не собирается. Виляет хвостом. - Мы не играем, - тихо, но жестко произносит Чонгук. Ларри сразу полностью ложится, смотрит серьезно, - Ты на меня обижаешься? – пес гавкает, - Я понял. Потом обязательно побегаем, согласен? Чонгук смотрит в большие черные глаза. Он разговаривает с собакой. Это финиш. Будто ему больше не с кем поговорить. Ларри пользуется замешательством человека, пытается проникнуть за порог, но его останавливает сильная рука. Пусть Чонгук плохо соображает, но рефлексы работать не перестают ни на секунду. Ларри обиженно убегает. Чонгук дышит свежим воздухом, пытается понять по небу, сколько сейчас времени. Проспал он недолго, больше сидел и думал о том, что мог сделать не так за последние месяцы. Решил расписать все свои сомнительные действия, а по итогу прокручивал все моменты близости, даже минимальной, как самые теплые воспоминания, заставляющие что-то внутри гореть. Удар носами ощущается физически даже сейчас. Чонгук возвращается в трейлер, открывает окно на кухне, снова готовит. Хотя бы что-то погреть, чтобы они на двоих поделили порцию бульона. Юнги ничего не ел за весь день. - Давай, - буквально умоляет, поднося кружку вплотную к лицу. Юнги в лице не меняется, но рот не открывает. Стало хуже. Чонгук отставляет кружку, укладывает парня обратно. Таблетку лучше пропустить, а не то без еды она может и не сработать вовсе. В лучшем случае. В худшем – дать все возможные побочки. - Ты что-нибудь хочешь? – стеклянный взгляд на собственные руки, - Хотя бы смотри на меня, пожалуйста, - пытается заглянуть в глаза, - ты ведь всегда смотришь, - слова отдаются болью в висках, - на меня. Или я надумал? – сглатывает, потому что не получает никакого ответа. Юнги лишь прикусывает губу. - Надумал, - заключает Чонгук, - давай все же ты сделаешь глоток. И я отойду. Юнги отказывается. Утыкается лицом в ноги, не дает даже близко к себе поднести еду. Чонгук обреченно возвращается на кухню. Идут на ухудшение. Парень запрокидывает голову, вертит ей в разные стороны – пытается вернуть мягкость напряженным мышцам. Прогулка точно нужна. Кислорода не хватает. Юнги так и сидит, пряча лицо в коленях. Чонгук долго смотрит на черную макушку, почти полное отсутствие какой-либо активности, даже на дыхание силы не тратятся. Плечи вздрагивают, Чонгук уже делает рывок в сторону парня, но Юнги быстро возвращается в исходную позицию. Младший пытается себя успокоить хоть чем-то – идет за книгой, заново читает строчку за строчкой. Может, хоть так поймет, что так цепляет большинство в данном произведении. Точнее, что могло бы зацепить Юнги, помимо памяти о матери. Понять его мысли сейчас является первостепенной задачей – так решает Чонгук, просто чтобы не свихнуться окончательно. … К концу первой недели Чонгук понимает, что не появится в школе дольше. Врать про болезнь нет смысла, поэтому все решается просто – будь что будет. Чонгук пускает в свободное плавание проблемы со школой, полностью фокусируясь на том, что Юнги теперь даже не встает с кровати. Он реагирует на его рассказы, вопросы, иногда кивает, с задержкой, но все же выдает хоть что-то. Только сил у него совсем нет. Единичные порывы поменять позу, приподняться, даже, вроде как, прикоснуться, сменяются полным отсутствием возможности это сделать. Чонгук часами уговаривает Юнги хотя бы попить чай, но тот строит невидимую стену, запрещая себе даже посмотреть на друга. Суммарно за неделю Чонгук проспал часов девять от силы. Давно не было таких тяжелых эпизодов. Мало кто знает, насколько вязким может ощущаться время. Бесконечный цикл: «покормить – предложить помыться – предложить выйти на улицу – дать таблетку – проконтролировать сон – покормить». Чонгук не помнит, когда сам нормально ел или спал, единственное, что себе позволяет – быстро принимать душ и выходить на пару минут на крыльцо подышать, потому что иначе мозг выключается. А позволить себе такое нельзя. Снова приходится сбрасывать звонок брата, которого он, к слову, не видел почти месяц. Как решились вопросы с судом, Чонгук перестал волноваться о нем. Со всем остальным Хосок должен справиться, не может иначе. Он ведь старший брат. На самом деле, Чонгук прекрасно понимает, почему не берет трубку – он не сможет убедительно соврать ему, а слушать укоризненные вздохи и просьбы вернуться к нормальной жизни. Ссориться перед самым выходом крайне глупо, потому что в родительском доме у друг друга есть только они. В детстве это было так естественно. И перед тем, как Хосок сел. Они молчали и понимали друг друга почти во всем. Только вопрос Юнги всегда стоял ребром – непонятно, почему. Сейчас про это нет смысла размышлять, ведь Хосок всегда был прав по поводу неправильности и избыточности чувств Чонугка. Младший думал, что умнее. Ошибался. От нехватки сна мозг натурально кипит. Давит на темечко, будто кто-то постоянно маленьким молоточком стучит по черепной коробке. Чонгук зевает, продолжает копаться в ящиках – надо еще что-то приготовить, может, Юнги отказывается, потому что невкусно. Больше стараться, больше трудиться, больше уделять внимание деталям. К концу седьмого дня Чонгук долго смотрит на кашу в тарелке вместе с Юнги. Ему начинает казаться, что она живая, пусть это и невозможно. Пар бьет по глазам. Парень встряхивает головой, чем пугает Юнги, который поджимает колени к себе и широко распахивает глаза. - Прости, - шепотом извиняется Чонгук, - показалось… - зависает, - неважно. Давай, - дует на ложку, терпеливо держит перед ртом. Юнги так и смотрит во все глаза то на парня, то на еду, - пожалуйста, - рука предательски дергается. Удивительно, но Юнги приоткрывает рот, устало смотрит на Чонгука, кажется, во взгляде прослеживается секундная жалость. - Спасибо, - улыбается Чонгук, правда искренне. Первая ложка за два дня. Маленькая победа. Юнги послушно съедает еще одну. Медленно глотает. Больше не может ничего в себя впихнуть, но это и неважно. Движение вперед есть. Лишь бы отката сильного не было. Чонгук вспоминает, как в пятнадцать также пытался кормить, но тогда Юнги охотнее шел на контакт. Не боялся его. Тогда еще Чонгук стеснялся ему делать комплименты или открыто заявлять о симпатии. Потому что сам не был в этом уверен до конца. После первого эпизода он окончательно поставил крестик рядом с пунктом «безнадежно влюблен в лучшего друга своего брата». Чонгук смеется этим мыслям, будто жизнь – это какой-то тест, который он каждый раз пишет на самый низкий балл. Идет переписывать, а вопросы усложняются, не давая и шанса сдать этот предмет. - Умоемся? – все с той же улыбкой спрашивает Чонгук, видит, что Юнги впервые смотрит на него за четыре дня, поэтому пользуется моментом, - Я буду держать дистанцию, - чуть подрагивающим голосом произносит, ложкой мнет кашу, - помогу хотя бы верх переодеть. Мне, конечно, нравится, что ты мою толстовку не снимаешь, но надо бы ее поменять. Я нашел другую, если тебе нравятся именно мои, - невольно усмехается, - вряд ли, но все же. Пойдем? Смотрит с надеждой. До боли сжимает ложку, чтобы просто не отключиться – столько сказанного вслух забрало остатки кислорода у мозга. Надо бы подышать, но ему нельзя разрывать контакт, по которому он за эти дни соскучился. Возможность просто смотреть друг другу в глаза оказалась необходимостью, чтобы не сойти с ума. Чонгук близок к этому. Цепляется лишь за редкие проблески сознания на дне чужих зрачков. Юнги приоткрывает рот, долго думает, прежде тихо выдать: - Можешь… голову… - крутит рукой рядом с волосами, странно дергается, когда прикасается к висящим спутанным прядям. Чонгук чуть ли не светится от радости. Была бы воля, он бы вскочил и запрыгал в ту же секунду, когда ему дали разрешение, но приходится держать чувства в узде, тихо выдохнуть и кивнуть. Парень старается не делать резких движений, откладывает тарелку в сторону, протягивает руку. Юнги думает, прежде чем вытянуть свою, позволить себя поднять с кровати. Он шатается, долго переминается с ноги на ногу, учится заново ощущать землю под ногами. Как-то он говорил, что после долгого лежания колени сами подкашиваются. Сейчас Чонгук четко видит, как суставы трясутся, пытаются удержать парня в вертикальном положении. Чонгук крепко держит Юнги за одежду, ведет к ванной, свет не включает. Помнит, что свет – главный враг. Жжет глаза, заставляет видеть свое состояние и, что страшнее для Юнги – испуганный взгляд Чонгука, прикрытый лживой улыбкой. Оба знают, что младшему страшно каждый раз. Но он не дает слабости вырваться наружу. После такого они дружно решают не обсуждать то, как каждый срыв меняет что-то внутри у того, кто не болеет. Этот страх никуда не девается. Каждый раз, как в первый. Юнги опирается о раковину, тяжело дышит. Чонгук нежно разлепляет пальцы, начинает стягивать сначала рукава. Юнги прикрывает глаза, будто засыпает от медитативно медленных движений. Чонгук сначала стаскивает рукава, потом расширяет ворот для головы. Юнги не помогает, но и не сопротивляется. За толстовкой идет футболка. В этот момент карие глаза испуганно открываются, но Чонгук специально смотрит только в них, повторяет, что не будет разглядывать. Шутит, что не ему же одному голым торсом светить. Шутка не доходит, но дает время на выполнение действий. Одежда оказывается на полу. - Наклонись, пожалуйста, - тихо просит Чонгук, надавливает на позвоночник, чтобы словам дать физическое подкрепление – Юнги послушно наклоняется, чуть шатается, - мы быстро. Будет горячо или холодно – бей меня. Чонгук регулирует воду, но, кажется, Юнги не видит никакой разницы. Подставляет голову под струю, чуть вздрагивает от касаний, а не от температуры. Чонгук массирует кожу, пенит шампунь, не забывает говорить про то, что цвет очень красивый. Натуральный. - Помнишь, как ты Хосока осветлял? Вы ему тогда все корни сожгли, он жаловался, что после душа лысым выходит, - пена приятно обволакивают руку, - закрывай глаза, сейчас буду смывать. Юнги слушается. Он будто сим в Симс 4 – делает то, что игрок требует. Чонгук тщательно промывает волосы, не оставляет и намека на шампунь, пользуется покорностью друга, умывает лицо, тщательно промывая глаза, в которых скопилось слишком много кожного сала за эти дни. Заходит на шею, тело, но тут Юнги уже опасно дергается, обливает одежду Чонгука. Тот не возмущается, извиняется, берет полотенце с крючка, тщательно вытирает парня. Оставляет полотенце на голове, выводит из ванной. - Футболка или толстовка? – ответа нет. – Давай толстовку. Ты ведь не любишь руки показывать, - бормочет Чонгук, достает из шкафа черное худи, - так, сейчас, оденем тебя, не бойся. Парень тянет за руки, повторяет обратные действия – сначала руки, потом голова. Разглаживает складки на одежде, победно улыбается. Из-за теплой воды у Юнги чуть покраснели щеки, лицо даже стало более живым. Он поворачивает голову в сторону пустой стены, прищуривается, будто пытается понять, где находится. Другая стена ответов тоже не дает. Чонгук ждет дальнейших действий. Юнги мнет рукава, садится на кровать. С трудом доползает до спинки, долго ищет подушку. Чонгук ему все это позволяет делать самостоятельно – нельзя полностью забирать контроль, иначе Юнги окончательно превратится в безвольную куклу. Пусть и хочется делать для него все. - Не хочешь на улицу, когда голова высохнет? - несмело спрашивает Чонгук. Юнги водит пальцами по подушке, - Если нет, я приберусь, либо почитаю… Хочешь послушать что-нибудь? Могу прочитать любую книгу. Врет, ведь буквы с трудом воспринимаются. Перед глазами часто мир расплывается акварельными пятнами, но Чонгук уже научился двигаться по инерции и не обращать внимание на собственный дискомфорт. Юнги кусает губы, долго мнет подушку, прежде чем поднять голову и посмотреть в глаза. Снова. Сегодня, можно сказать, переломный момент. Чонгук выдерживает полупустой взгляд. Юнги хочет что-то сказать, это видно по выражению лица, но мысли у него все еще друг о друга спотыкаются в попытке вырваться на волю. Парень стучит по месту рядом с собой. Чонгук, как верный пес, садится, ждет, что будет дальше. Обычно, его мозг бы просчитал возможные варианты, но сейчас он способен только на поддержание базовых функций человеческого организма. - Хочешь, чтобы я побыл с тобой? – неуверенно спрашивает, - Я не буду трогать, - снова убирает руки за спину, - посижу рядом. Чонгук прижимаестся спиной к кровати, руки все также прячет. Одежда неприятно прилипает к телу. Парень смотрит на проход на кухню, где маячит его кружка с кофе. Он не допил ведь. Вчера? Или сегодня… Молоко могло скиснуть. Надо убрать, но уходить не хочется, не сейчас, когда его подпустили. Чонгук неосознанно наклоняется поближе, чтобы просто слышать дыхание, так себя успокаивает. Юнги напрягается. Младший сразу отодвигается, снова извиняется. - Давай почитаю, - предлагает через пять минут молчания Чонгук, - иначе я засну. Он уже собирается отправиться на поиски книги, но его тянут. Удивительно сильно. Чонгук от неожиданности падает назад, успевает только подставить локоть, чтобы не завалиться на Юнги. Оба испуганно смотрят друг на друга. Юнги неловко стучит по подушке на коленях. Чонгук не распознает сигнал сразу, пытается понять, что от него хотят. Юнги повторяет и резко замирает. Силы кончились. - Я лягу, хорошо? - очень тихо просит разрешения, - Можешь скидывать, если неприятно, я не обижусь, - пытается улыбнуться, но не выходит. Чонгук аккуратно кладет голову на подушку, старается пялиться в потолок, а не на Юнги, но тот, кажется, ушел в себя на время. Слишком много действий выполнил, сейчас заново накапливает ресурс. Чонгук переводит взгляд на лицо – с носа капает вода, как и с не высохших прядей, очень медленно, аккуратно, потому что Юнги замер, как статуя. Он крайне редко моргает, глазами не двигает совсем. Только расширяющиеся ноздри доказывают то, что тело дышит. Чонгук разглядывает. Он все же очень красивый, пусть и уставший, откровенно замученный, опухший из-за постоянного лежания и сна. Но природную привлекательность это не портит. Чонгук не понимает, почему ему позволяют лежать на коленях после всего, что он сделал, задумывается о том, что этот жест значит. Снова Юнги думает только о том, что младший вроде как брат на него столько сил тратит. Но если награда – вот так вот полежать и поразглядывать, Чонгук и не против не спать еще сутки. Неисправимый эгоист. Или уставший подросток. Пока не решил. - Юнги, - решается заговорить Чонгук, когда тишина начинает усыплять, - почему ты… - не может подобрать слов, - скажи честно, если сможешь, - сглатывает, - это из-за дома… или из-за меня? Юнги промаргивается. Смотрит внимательно. В глазах есть какое-то осознание, но нет четкого ответа. Чонгук спрашивает еще раз: - Я ведь тебе не нравлюсь. Именно нравлюсь. Чонгук надеется найти опровержение своим догадкам во взгляде, микроэмоции, даже вздохе. Но Юнги резко возвращается к безучастию. Смотрит сквозь. Будто Чонгука и нет сейчас на его бедрах. Младший усмехается, прикрывает глаза. Сухо просто. На момент Чонгук проваливается в сон, уверен, потому что не понимает, в какой момент в его волосах оказываются знакомые изящные пальцы. Такие только одни. Чонгук отдается приятным ощущениям. Юнги заторможенно перебирает черные прядки, отделяет друг от друга, останавливается, когда энергия кончается, но руку с волос не убирает. Через какое-то время продолжает. Счет тут не уместен. Чонгук чувствует, как головная боль только усиливается. - Я совсем не понимаю, о чем ты думаешь, - отчаянно признается, - что ты чувствуешь. Я пытаюсь. Но это сложно, Юнги. Приоткрывает глаза. Юнги все с тем же спокойным выражением лица возится с его волосами, будто самого Чонгука нет, только его голова, которую пальцы изучают. Тактильно долго растирают волоски, чуть подрагивают – в эти моменты Юнги кладет ладонь на лоб, дает тремору уйти, чтобы снова вернуться к методичному отделению прядей друг от друга. Пустой взгляд даже не фиксируется на лице озадаченного парня. Чонгук закрывает веки, медленно засыпает. Для него все стало снова непонятным. Надежду он себе не позволяет взрастить заново, но ростки пробиваются, потому что он уверен в том, что Юнги не перестает гладить его голову все время, пока он не отключается окончательно. … Ночь или утро. А может вечер. Чонгук долго смотрит на спящего полусидя Юнги, который, в отличие от него, умудряется не падать в таком положении. Волосы уже сухие. Чонгук несмело поднимает руку, проводит по волосам – создает ощущение, будто ветер их шевелит, а не его подрагивающие от страха пальцы. Страха, что Юнги сейчас проснется и отскочит. Но это вряд ли – он чуть покачивается, но продолжает крепко спать. Чонгук мог бы так еще час пролежать, если бы не понимал, что боль в шее последнее, что нужно сейчас Юнги. Чонгук неспеша сползает с кровати и с колен, чувствует, как рука падает с его головы. Он так и продолжал держаться за его волосы, даже когда заснул. Чонгук пытается не разбудить спящего, спускает на кровать, укрывает одеялом, сам ложится позади. Долго думает. Короткий сон на время вернул способность анализировать. Ему надо спать, чтобы функционировать. Наказывать себя подобным образом, в первую очередь, пугает Юнги, который преодолевает собственные блоки, чтобы успокоить беспокойного младшего брата. Это может быть хорошо. А может быть очень плохо. Ведь Юнги должен выйти из этого состояния ради себя, а не ради кого-то другого. Чонгук притягивает к себе парня в одеяле, прижимается. Между ними сантиметров пять пуха, минимум, не считая одежды. Юнги не должен ничего почувствовать. А Чонгук только так сможет поспать, если будет держать его в руках. Раньше он бы прям так обнял, но в нынешних обстоятельствах ему нужно выстраивать осязаемые границы. Пусть он и скучает по теплу. Они часто обнимались, когда Чонгук был в средней школе. С каждым годом тактильность подобного рода уменьшалась. Чем больше Чонгук говорил о своей симпатии, тем сильнее его отталкивали. А он продолжал стучаться в закрытые двери. В голове смутно всплывают реакции Юнги. Очень неоднозначные. Его смущение, задержанные взгляды. Это все правда было или только казалось? Чонгук не может точно сказать. В шкафу… Только он хотел ведь, правда? Чонгук сильнее прижимается. Щеки горят, будто помнят те касания. Ладони тоже помнят чужие пальцы, форму руки, даже жесткость кожи. И холод. Всегда холодные с момента, как он стал принимать таблетки. Почему люди не могут чувствовать ровно одну эмоцию? Юнги не грустит ведь. У него тоска, смешанная со страхом и какой-то внутренней болью. Это не печаль. Настолько многогранно ощущать плохое… Он также и с хорошим. Если он шумит, то потом долго молчит, будто стыдится ярких эмоций. Или тратит силы на такие всплески, а потом долго восстанавливается. Если хочет коснуться, всегда одергивает себя. Будто кто-то невидимый тянет ниточки, управляет телом. Чонгук сейчас стал понимать, что ощущать больно. Раньше он таким был только с Юнги – симпатия смешивалась со стыдом, желание коснуться со страхом непринятия. Сейчас это перекладывается на окружающих – брата он любит, но злится на него так, что хочется ударить, родители ему неприятны, но при этом он не понимает, почему его так задел их отказ от него. Он задел. Как бы Чонгук не требовал этого. Ребенок до последнего надеется, что его поймут, пусть и здравый смысл говорил прекратить строить воздушные замки. Он не доверяет Софи, но при этом проникается ее отверженностью, когда дело касается близких. Тоже и со Стивом, который его раздражает до чувства изжоги, но при этом только он будто может разделить его заботу о Юнги. Чонгук долго изолировал себя ото всех, а теперь удивляется, что может ощущать что-то. Так себя выдает страх. Перед невзаимностью. Который живет внутри, на самом деле, с четырнадцати лет. Может, у обоих эти чувства копились много лет. У Чонгука его одержимость, у Юнги его терпение. Последний сдался быстрее. Он устал от чувств, которые не разделяет, поэтому ушел в изоляцию. А разве он не хотел что-то тогда сказать… на площадке… Мозг Чонгука выдает логические ошибки. Воспоминания накладываются друг на друга. Какие из них правдивые, а какие нет – загадка. Видимо, действие короткого сна закончилось, начались системные сбои. Младший грустно смеется, сразу затыкает рот рукой – еще разбудить Юнги не хватало. Прислушивается – тишина. Чонгук выдыхает, обнимает одеяло – ему надо поспать подольше, чтобы продолжать выполнять свою функцию. Когда Юнги поправится, тогда и будет решать, что делать со своими чувствами. Куда их спрятать, чтобы они точно не вылезли. Уже никогда. … Следующие два дня текут вечность. Теперь они вдвоем спят по шесть-семь часов подряд, просыпаются на двадцать минут от силы и возвращаются в сон. Возможно, так выглядит странное счастье, особенно, когда Юнги частично покидает свою одеяльную защиту, выставляя руку, как бы приглашая Чонгука взяться. Младший пользуется возможностью, сплетает пальцы, долго разглядывает спящего. По часу каждую деталь в памяти отпечатывает, пересчитывает ресницы, контролирует выдохи. Юнги спит гораздо спокойнее, но все еще долго и тяжело. Это становится понятным только по пробуждению, которое длится столько же, сколько и время бодрости. Поднять и опустить голову сразу же, не сразу открыть глаза, долго возвращаться в реальность, чтобы понять, как в ней все неправильно мерзко. В таком состоянии лишь сон спасает. В середине второй недели объявляется Стив. Сначала пишет – Чонгук даже не читает. Потом звонит. Парень долго пялится на контакт, в итоге, сбрасывает. Юнги не может сейчас ничего подписывать. Чонгук сбрасывает в третий раз, уже хочет притянуть к себе теплый комок, как слышит стук. Молчит. Но гость продолжает стучаться. Юнги опасно вздрагивает, заворачивается обратно в одеяло. Чонгук раздраженно поднимается с кровати, готовится покрыть матами того, кто откатил все его труды по вытаскиванию старшего из изоляции. - Выглядишь отвратно, кролик. Стив долго затягивается, криво улыбается. Чонгук хмуро смотрит на мужчину, прикрывает дверь, встает в оборонительную позицию. - Зачем приперся? – спрашивает хриплым после сна голосом. - Проведать, - будто бы серьезно отвечает Стив, - как он? - Отлично. Я за ним приглядываю, можешь не делать вид, что тебе не плевать. - Я знаю, что ты приглядываешь, - грубо прерывает мужчина, швыряет окурок под ноги, - только выглядишь ты не лучше, знаешь про это? Вы там хоть едите? - Ты серьезно? – Чонгук нервно смеется. Его разыгрывают. Стив ведь в курсе, что с Юнги, он видел его таким уже. Почему сейчас делает вид, что это простуда или усталость? - Не злись. Я просто… Ты ведь мелкий еще. В школе должен быть сейчас, а не сидеть с ним. - Обязательно прислушаюсь к мнению дилера, - Чонгук больше не хочет продолжать диалог. Ему надо вернуться в кровать. Поддерживать социальные контакты слишком трудоемкая задача. - Не начинай капризничать. Мне почти пятьдесят лет. Я мог успеть минимум двух таких же заделать. Смотря на тебя, понимаю, почему предохранялся всегда. - Пятьдесят? – удивленно спрашивает Чонгук, - Выглядишь лучше моих родителей. - Здоровый образ жизни, - смеется Стив, закуривает еще одну, - ты правда заебанный. Поверь, я видел уставших людей. По тебе санаторий с психотерапевтом плачет. Кролик, может, помощь нужна или… - Во-первых, я не кролик, - у Чонгука уже голова болит от непонятного диалога, сильнее, чем от отсутствия сна пару дней назад, - во-вторых, помочь чем? Ты посидишь? Последишь? Потратишь свое драгоценное время? Играешь в волнение, но, по факту, не можешь даже взглянуть на него. Это не усталость, Стив. Чонгук взрывается. Накопленная усталость дает о себе знать. Все задним умом смышленные – лишь бы сыграть в участие. А по факту только он с пятнадцати лет не уходит. Хосок помогал тем, что приносил еду, отмазывал от родителей и школы. Но приходил общаться только тогда, когда Юнги выходил из самого тяжелого состояния. Стив вообще ограничивался лишь смской. А сейчас строит из себя волнующегося папашу. - Я в курсе, - трет затылок мужчина. Чонгук замечает неровность на черепе – она начинает его раздражать, - ты не понимаешь… - Конечно. Я ведь внутри, а не снаружи, - язвит из последних сил. - Кого ты видишь, Чонгук? – резко спрашивает Стив, смотрит очень серьезно. Долго. Чонгук задумывается. - В плане? - Когда Юнги в таком состоянии – кого ты видишь? Крайне странный вопрос. Чонгук пытается прочитать мысли мужчины, который ждет ответа. Ларри приходит на странные звуки, черными глазами смотрит то на Стива, то на Чонгука. Оба человека сейчас ему не нравятся, но драку позволить он не может, поэтому ложится между ними и внимательно следит за каждым, вертя головой из стороны в сторону. - Любимого человека. И не более, - спокойно произносит Чонгук, даже удивляется, что четко выговорил это, - нотации читать не смей даже. Я все и так знаю, я не давлю, не принуждаю, даже не касаюсь… - Меня не волнует ваша личная жизнь, - отмахивается Стив, разбрасывает пепел вокруг себя, - то, что вы друг от друга не отходите – ваше дело. Я другое хотел сказать, - сигарета тлеет в руках, - ты видишь взрослого человека в тяжелом состоянии. А я… Вижу мелкого парня, который боялся ко мне подойти, потому что у меня нос жуткий. Он мне стеснялся показывать свои книжки, потому что там много картинок, а я ведь уже взрослый, - в глазах появляется влага, - потом подростка, который не смог вытянуться, хотя в детстве обещал вырасти большим и сильным. Он делился со мной конфетами, потому что мама улыбалась, когда я приходил. Стив быстро рукавом протирает глаза, смеется. Явно вспоминает больше, но все не выдает Чонгуку. Оставляет драгоценные воспоминания себе. Чонгук чувствует укол совести за свои слова, он забывает, что для Стива это не Юнги, а Юни. Родителям тяжело переживать подобные состояния у своих детей, ведь они их видят смешными карапузами, еще счастливыми, а не пустыми оболочками. Стив, хоть и не оплатил сразу долги Юнги, не подарил ему деньги, но зато дал работу и возможность уйти. Бизнес бизнесом. Семья семьей. Чонгук прикусывает губу. - И ты, - Стив обращается напрямую к нему, - я тебя тоже видел вот таким, - показывает на уровень плеча где-то, - думаешь, что-то сильно поменялось? – усмехается, - Расстрою тебя. Ты все такой же прилипчивый гиперопекающий влюбленный подросток. Когда я говорю, что ты выглядишь паршиво, значит, все совсем плохо. - Хочешь помочь? - прерывает речь Чонгук, пытается не обращать внимание на вспыхнувшие щеки, - Можешь привезти продукты. Список скину. - Хорошо, еще что-то? - Не стучись больше. Разбудишь еще. Чонгук смотрит на Ларри, готового пойти за ним, извиняется за то, что не может позвать Юнги. Пес тоскливо поскуливает, но не настаивает. Всем бы столько такта. Стив кивает, садится в машину. Чонгук провожает его взглядом, возвращается в трейлер. Юнги пытался проснуться, это видно по скомканной простыне. Чонгук присаживается на корточки, проверяет – еще минут десять надо. Накатывает список для Стива – пусть хотя бы так поможет. Оставить Юнги надолго Чонгук пока не может. Раньше пополнением запасов в таких ситуациях занимался Хосок. Хотя бы так пытался помочь лучшему другу, потому что не мог долго находиться в такой напряженной тишине. После он всегда извинялся перед ним и братом, объяснял, что дело только в нем и его восприятии, что он не может так хорошо следить, как Чонгук. Тогда Чонгук даже испытывал какую-то гордость за то, что его старания признают. Сейчас он надеется, что это будет последний раз. И больше не будет шанса проявить себя, как сиделка. Стив возвращается через двадцать минут. Привозит все, что просил Чонгук. - Я серьезно. Ты поешь хотя бы. Сдуваешься на глазах, кто будет моего Юни защищать, - шутливо кричит через опущенное окно. - Он мой, а не твой, - не шутит Чонгук. Стив поднимает руки – капитулирует без споров. Еще раз напоминает, что тот всегда может его набрать. Чонгук закатывает глаза, прогоняет мужчину, но мысленно этот пунктик фиксирует. Правда ведь может. На удивление. Чонгук раскладывает десять вариантов каш, которые можно будет попробовать сварить, потому что одной овсянкой сыт не будешь. Юнги присаживается на кровати, смотрит в щелочку между шторами на окнах. Чонгук медленно варит кашу, начинает болтать про проблемы с кофе, как он устал от однотипных заказов. Заполняет пустоту, как может. … - Ты совсем обнаглел? – Джейн кричит в трубку, - Меня пытают, где ты шляешься. - Не ори, - Чонгук отодвигает руку подальше, - столько энергии осталось, значит, живая, - медленно помешивает бульон. - Третья неделя пошла. Скоро уже Рождество, ты это понимаешь? - Понимаю. И я занят. Пусть звонят родителям, - Чонгук разочарованно швыряет ложку в раковину – все еще недостаточно яркий. - Так они уже, - подает голос кто-то рядом, Чонгук закатывает глаза – Джейн была на громкой, видимо, - твои родаки заигнорили нашу грымзу. - Ты кто вообще? – грубо спрашивает Чонгук, - Почему ты со мной по громкой разговариваешь? - Не возмущайся, - Джейн кого-то за кадром бьет, судя по звукам, - я просто… Да забей, мы же ничего секретного не обсуждаем. - Пока, - сбрасывает Чонгук, прежде чем подруга успевает возмутиться. Хлопает себя по лбу. Не стоит надеяться на разумность хоть кого-то. Чонгук поворачивается, резко дергается. Юнги, вставший в проходе, повторяет жест парня, хватается за стену. - Ты в порядке? – неуверенно спрашивает Чонгук, подходит, - Почему встал? – не пошел в туалет, значит, искал Чонугка, который мог слишком громко разговаривать. Со вчерашнего дня Юнги начал есть активнее. Даже встает самостоятельно, пусть и с трудом. От предложенной руки сначала отказывался, пытался сам. Чонгук не мог скрыть радость от этой вредности – его Юнги возвращается. Сейчас старший ползет по стенке, встает близко, чуть ли не падает, но справляется с равновесием. Наклоняется над кастрюлей, разглядывает бледную жидкость. Чонгук смущенно ищет крышку, хочет прикрыть свой позор. Он правда не понимает, почему не выходит повторить бульон, который Юнги готовил ему, когда он или Хосок болели. Вроде курица та же, овощи тоже, но все равно выглядит и вполовину не так привлекательно. - Расскажешь секрет, как ты его вкусным делаешь? – обреченно спрашивает Чонгук, когда не находит крышку. Юнги долго изучает суп, мешает ложкой, - Я делаю что-то не так? Юнги смотрит на него с жалостью, ровно секунду. С учетом того, что на лице все еще нет эмоций, такой взгляд застает врасплох. Кажется, щеки краснеют вплоть до глаз. Чонгук поспешно отворачивается, смотрит на полюбившиеся еще больше за последний месяц горы, в которые его разум отправляется каждый раз, когда он готовит. Юнги все мешает и мешает бульон, отпускает ложку, указывает рукой на ящик. Чонгук открывает. - В коричневой банке, - тихо произносит, возвращает внимание к бледному супу. Чонгук находит нужную емкость, откручивают крышку – какая-то смесь специй, - две ложки. Чонгук послушно выполняет указания, помешивает. Пять минут и жидкость становится золотистой. Чонгук торопится попробовать – дует на ложку, половину возвращая обратно в кастрюлю, заливает в рот. Улыбается, почти прыгает от счастья. Получилось. Почти также. - Ты гений, - радостно сообщает, игнорирует направленный уже на него сканирующий взгляд, - сейчас выключу. И поешь, хорошо? Пожалуйста, - просит будто бы у супа. Когда Юнги был бессознателен, было проще раздавать указания. Парень молча ползет по стенке в кровать. Чонгук, как только Юнги оказывается в спальне, сразу включает воду, остужает щеки. Лишь бы не спугнуть. Наливает в кружку готовый бульон, даже с овощами, потому что Юнги даже может пожевать немного, идет в спальню. Делят кружку на двоих. Юнги держит ее сам, не очень уверенно, иногда требуется поддержка младшего, но он старается не злоупотреблять. Когда чувствует, что может сам, качает головой – Чонгук сразу руки убирает. Давать свободу, он помнит. - Хочешь на улицу? – неуверенно спрашивает. Юнги отводит взгляд. Отдает кружку, ложится, притягивая к себе подушку. Через минуту молчания хлопает по месту рядом с собой. Чонгук вытирает нос. Значит, спать. Активность больше сорока минут в его состоянии – чудо. Хотя бы он его не отталкивает и зовет спать с собой. Чонгук уносит посуду в мойку, ложится рядом, сохраняя дистанцию. Юнги долго смотрит на него, кусает губу, прежде чем уткнуться в подушку и засопеть. Каждый раз он хочет что-то сказать, но не говорит. Губы чуть дрожат, будто слова пытаются вырваться, но не выходит. Чонгук ждет, когда наступит фаза глубокого сна, только тогда аккуратно отодвигает подушку от лица, любуется умиротворением и выступившим румянцем на щеках. Возвращение к жизни – единственное, что заставляет его не уходить в ту же апатию, что и самый близкий человек. Чонгук тянется к ресницам, но бьет себя же по руке – не хочет мешать. Водит пальцами по раскрытой ладони, всегда свободно лежащей рядом с головой. Будто ждущей только его. Младший прикрывает ладонь своей, чувствует слабое сжатие. С улыбкой засыпает, отсчитывая кожей слабый пульс. … Под конец третьей недели Юнги все чаще вставал, иногда бездумно бродил, словно что-то искал. Однажды укрыл Чонгука одеялом. Тогда пришлось притворяться спящим дольше обычного, чтобы Юнги не переставал зеркалить действия, которые выполнял Чонгук еще в начале эпизода. Он так всегда делал. После второго эпизода Юнги удивленно спросил Чонгука, почему он напевал песню, которую никогда не слышал, пытаясь успокоить младшего. Чонгук пожал плечами, хотя сам все время злился, что не могу прогнать навзячивую мелодию с языка, постоянно к ней возвращаясь, когда нужно было усыпить старшего. У них так постоянно – эстафетная палочка передается. И когда она в руках Юнги – Чонгук на время выдыхает, значит, он правда возвращается. Завести разговор о психиатре не представляется возможным, пока Юнги не может даже на улицу выйти. Что-то его удерживает внутри темного трейлера. Только разговор о прогулке заходит, Юнги сразу прячется под одеялом. Чонгук пока не настаивает. - Соизволил ответить, - злобно начинает Хосок, когда Чонгук все же сдается и берет трубку, - ничего не говори, не хочу оправданий. Когда ты мне собирался сказать, что Юнги снова в этом? Пренебрежение в голосе брата ему не нравится. Как и то, что имя прозвучало. Видимо, Хосок зол не на шутку, раз говорит все, что думает. - Я не собирался, - честно отвечает Чонгук, сидя на крыльце. Юнги только уснул, чем парень сразу решил воспользоваться – ответить на все пропущенные сообщения. Хосок, как чувствовал, позвонил как раз в момент, когда Чонгук уселся на холодное крыльцо. - Мне все через Стива узнавать? Ладно, я догадался позвонить ему, а то так бы и жил в неведении, что с вами происходит. - Что еще вы обсудили? – раздраженно уточняет Чонгук. - Он меня заберет, раз Юнги не в ресурсе сейчас, - ворчит Хосок, но за этим больше скрывается волнение, чем недовольство, - ты хотя бы к родителям вернешься? Я один не вывезу. - Апдейт – мы теперь сиротки, - Хосок удивленно охает, - от меня тоже отказались. Про это Стив знать не мог, да? – едко подмечает. - Не устраивай, а. Мне вот вообще не до твоего сарказма, Гук-и. Что с родаками приключилось? - Мой отказ от меда, - безучастно отвечает Чонгук, растирает ногой оставленный неделю назад окурок, - я слышу, что ты переводишь тему. Что еще Стив тебе успел рассказать? Что я кашу есть начал? Хосок вздыхает. В этом звуке четко прослеживается, что он злится. Обычно, Чонгук четко ощущал, когда стоит прекратить язвить и говорить серьезно, но сейчас не хочется. Для него все их разговоры в последнее время кажутся наигранными – оба не высказываются искренне о том, что их тревожит. Оба постоянно прокручивают что-то в голове, но решают мысли оставить при себе. Чонгук не в состоянии больше кружить вокруг да около. - Что вы спите. Я тебе что говорил? Ты идиот? Скажи честно, ты притворялся гением всю мою жизнь. И он хорош, знает ведь, что ты слюни пускаешь и подпускает так бли… - Заткнись, пожалуйста, - серьезно просит, - иначе я сяду за убийство. Не спим мы. Даже не обнимаемся. Твоими стараниями, - добавляет в конце. Пинает камушек под ногами. Зачем вообще решил ответить. - Потом спасибо мне скажешь, мелочь, - не уступает в споре Хосок, - твоя детская влюбленность, которую ты не хочешь признавать, скоро столкнется с реальностью. Все эти игры в жениха и невесту должны были закончиться в средней школе еще. - Ты серьезно сейчас? Тебе там в тюрячке мозги отбили? – почти кричит Чонгук. Его только останавливает чуткий сон Юнги за стенкой, - Какая еще нужна реальность? - Я читал про это, говорил с нужными людьми, - не останавливается Хосок, - синдром спасателя и склонность к романтизации… - Какой романтизации? – все же срывается Чонгук, - Я его покормить неделю не мог. Про душ мне стоит говорить? Ты не охуел ли там из себя психолога строить? Тебе напомнить, что ты даже поговорить с ним не можешь… - Мелкий, рот закрой, - рычит брат, но Чонгук не прекращает. У него накопленный за три недели стресс вырывается на волю, бежит впереди здравого смысла. Зачем все высказывать тому, кто и не послушает? Но Чонгук не останавливается, перебивая Хосока, когда тот пытается вразумить братишку: - Смирись с тем, что я не только на тебя всю жизнь смотреть буду! На этом Хосок сбрасывает. Чонгук долго слушает гудки, приходит в себя, только когда Ларри тыкается носом в коленку. Глупый пес, постоянно ловит его в уязвимые моменты. Чонгук гладит животное, стряхивает комочки прилипшей грязи, смотрит в черные глаза. Ларри иногда выглядит как полный дурак – с этими висящими ушами, вытянутой мордой и песочного цвета спутанной шерстью. Рана на лапе, поврежденной летом, заросла коричневой шерстью. Чонгук протягивает руку вперед, просит дать лапу, но Ларри наклоняет морду и активнее начинает дышать. - Ты тоже неуч, как и я? – усмехается Чонгук, - Только тебя любят и глупым. А мне это непозволительно. Грустно, не находишь? Чонгук продолжает чесать пса за ухом, улыбается, когда пес радостно виляет хвостом. Ларри резко перестает двигаться, прислушивается. Наверное, Юнги встал из-за его крика. Лишь бы не слышал весь тот бред, который Чонгук вслух произносил. Парень встает, но пес спешит зайти за ним. - Нет, дружок, твои лапы, - указывает на почти черную шерсть, - не проходят по дресскоду. И хозяйка будет возмущаться, - на это Ларри громко гавкает. Чонгук жмурится, боится взглянуть в сторону кровати – Юнги мог так испугаться, что их успехи все пойдут на попятную. Но, кажется, страх был лишним. Юнги, конечно, испуганно жмется к изголовью, но быстро понимает, что это пес, а не опасность. Старший долго смотрит на Чонгука, ищет глазами источник шума. Заинтересованный взгляд быстро потухает – Юнги стекает по подушке на матрас. - Лапы дашь помыть? – вздыхает Чонгук. Ларри послушно стоит на пороге, пока парень набирает воду, ищет тряпку. Он не может допустить грязи в постели. Пол, так и быть, помоет, пусть и ненавидит это всей душой. Долго промывает каждую лапку. Ларри совсем не помогает, все старается проникнуть на запретную территорию, подойти к своему любимому обитателю в доме. Чонгук ругается под нос, подтирает влажные следы, когда пес срывается к кровати. Юнги смотрит на животное так, будто видит его впервые. Ларри кладет голову на кровать, не перестает вилять хвостом. Чонгук вытирает следы проникновения собаки на территорию, подходит к парочке, пытающейся наладить зрительный контакт. Присаживается на корточки рядом с псом. - Он скучает, - спокойно пытается донести до Юнги мысли собаки, - пытался прорваться все это время. Мое сердце не выдержало его навязчивых просьб. Юнги приподнимается, протягивает руку к золотистой шерсти, кладет руку на лоб. Собака прикрывает глаза, успокаивается. Чонгук мягко улыбается. - Будь активнее, - просит у Юнги, - иначе он на тебя запрыгнет и не выпустит из плена, - рука медленно гладит пса, но, кажется, что Юнги самого в этом действии нет – в мыслях он делает что-то другое, - ты слышал мой крик? Чонгук не боится задавать вопрос. Он боится увидеть ответ. Ему не нравится, что он не смог сдержаться, собрать эмоции в кулак. Обсуждать Юнги, как какую-то вещь, совершенно неправильно. Как и строить из себя великомученика. Когда любишь, ты не жертвуешь, потому что делаешь, в первую очередь, хорошо для себя. Забота о любимом человеке, чувство нужности, важности своего существования – это главная награда, а не всемирное признание или социальное одобрение. Хотя сейчас больше людей скажет, что нужно выбирать себя. Но именно это Чонгук и делает. - «Человек нуждается в привязанности», - смеется Чонгук, - я не могу без тебя, - продолжает гладить пса, отвлекается на его влажную шерсть, - это глупо, но мы так долго вместе, что я начинаю забывать, как было до нашей встречи. Прости, что говорил о тебе с Хосоком в таком ключе, - склоняет голову, - вырвалось много ерунды. Юнги внимательно слушает. Только не особо понимает, потому что реагирует с задержкой, останавливаясь от удовлетворения тяги к нежности пса. Парень в моменте хмурится, но расслабляется, встряхивая головой. Снова спокойствие. - Я так не считаю. Все то, что ты мог услышать, - шепчет Чонгук, - наверное, меня задели слова Хосока. Не более. Они долго гладят пса, Чонгук встает, закрывает дверь, возвращается к животному, которое сейчас играет роль антистресса. Ларри, явно довольный избытком внимания, довольно поскуливает, не забывая дергать влажным носом. - Он сказал, что я не гений, - продолжает исповедь Чонгук. Он будто правда молитву читает перед сном, а не рассказывает о ссоре с братом его лучшему другу, - ты тоже так считаешь? Что я идиот? Хотя ты меня так часто называешь, - нервно хихикает, - в людях лучше разбираешься, чем я. Во мне так вообще эксперт, можешь докторскую защищать о надоедливых школьниках. - Ты не гений, - спокойно констатирует факт Юнги, перестает возиться с псом. Разглядывает свои ладони, влажные от шерсти пса. - А кто тогда? – грустно усмехается Чонгук. Его личность, которую он с трудом выстраивал, заключалась в интеллекте и сарказме. Одно без другого не работает, ведь на юмор не способны люди с низким айкью. Может, шутки у него несмешные, а ум напускной? Он столько не знает. И не торопится узнавать. Его пик интеллекта пришелся на класс шестой, сейчас он неумолимо катится вниз, зарывая себя в яме стереотипов, вырытой обществом и родителями. Он не хочет быть умным. Но и боится оказаться тупым. Юнги долго думает над ответом, возможно, не совсем понимает, как лучше себя вести в данной ситуации – сказать правду или соврать, чтобы младший перестал загоняться. Короткий вдох и честное: - Крольчонок. Чонгук поворачивает голову, ждет, когда Юнги продолжит речь, скажет что-то умное, как часто делал, когда младший начинал сомневаться в себе. Но дальше ласкового обращения он не заходит. Только смотрит. Будто в душу залезает. Чонгук резко осознает – это и есть ответ на вопрос. Улыбается, ровно до момента, пока изящные пальцы не начинают трепать его волосы. Ларри, ревнуя к этом жесту, возмущенно гавкает. Юнги не перестает гладить Чонгук по голове, пусть ему и трудно быть в наклоне, держать так долго руку на весу. - Я скучаю по нашим объятиям, - чуть не плача произносит Чонгук, - я ничего не жду. Я просто хочу… Чтобы все было, как раньше, - поднимает полные грусти глаза. Юнги отрывает руку. Смотрит в ответ так, что без слов понятно – не будет так, как раньше. Никогда. Чонгук вздыхает, начинает шутить про избыточную тактильность из-за отсутствия родительской любви. Юнги не смеется совсем, даже не улыбается. Ларри пользуется замешательством парней, запрыгивает на кровать, удобнее устраивается по центру. Юнги смотрит то на Чонгука, то на пса, кусает губу. В итоге, поворачивается спиной к младшему, обнимает пса. Ищет тепла. Не у Чонгука. И это больно. Невероятно больно. - Поспишь, а потом погуляешь с ним, - старается звучать беззаботно, - Ларри постоянно в двери скребся, ты слышал? Наверняка. Он тебя очень любит. Тебе тоже стоит завести собаку. Чонгук углубляется в рассуждения о преимуществах пород, которые дружелюбные и тихие, когда надо. Отмывает следы, оставленные псом. После напевает снова песню из «Очень странных дел». Она ему уже надоела, но параллель с тем, что Макс спаслась благодаря именно этой композиции, почему то, сейчас играет ключевую роль в выборе песни на напевание. Ларри похрапывает рядом с Юнги, крепко обнимающим его за шею. - Поскорее бы узнать, что ты любишь слушать, - куда-то в воздух произносит Чонгук, - а не то только я диджей. Не самый лучший, - устало отправляет тряпку в ведро, совсем не замечая, что спит на кровати только одно живое существо, пока человек внимательно отслеживает каждое его действие. … На следующий день приходится долго извиняться перед хозяйкой за бессрочную аренду Ларри. Женщина была и не против, просто испугалась, что пес куда-то спрятался. - Ты не приболел, солнышко? – взволнованно спрашивает женщина, предлагает взять пирог. Она всегда искала повод лишний раз поболтать с парнем, который негласно прописался в ее парке, накормить, пусть и готовит ужасно. Чонгук обычно уходил с разговора, но сегодня соображалка совсем не работает, поэтому он глупо кивает на ее вопросы, неловко отказывается от всех предложений. Сдается, когда в руки пихается пакет яблок. Даже улыбается. - Вот, хоть в лице изменился, а не то выглядел таким злым. Хуже моего второго мужа. Это уже было совсем оскорбительно. Второй муж хозяйки постоянно наезжал на Чонгука, что тот живет и не платит. Хозяйка громко с ним ругалась по этому поводу, в итоге, они расстались, а любимый кот уехал с ним в Колорадо. Чонгук скучает по злобному пушистому созданию. - Тебя опять пытаются закормить фруктами, - сообщает Чонгук Юнги, который без остановки тискает Ларри. Он совсем с ним не разговаривает, снова не смотрит, с псом общается постоянно хотя бы тактильно, - или меня. Ларри разрешили временно пожить с тобой. Юнги будто и не слушает, целует пса в нос, толком не улыбается, но при этом светится от счастья. Чонгук знает по одному блеску в глазах, что ощущает Юнги. По отношению ко всем, кроме него. Тут внимательность дает сбой и Чонгук думает, что видит что-то большее, чем жалость или заботу. - Мне вас оставить одних? – слишком ревниво произносит. Юнги замирает, смотрит на друга, который, видимо, совсем утомился, раз ревнует к собаке, - Неважно. Сходим к психиатру? – смотрит в раковину, где стоит залитая водой кастрюля риса. Он ее не ставил. Юнги? Если это так, то он должен понимать, что врач необходим. Должен, но не обязан. Юнги опускает голову, жмется к шее. Касается волос, которые опять успели спутаться и засалиться, морщится. Ларри лижет ему нос, но от этого парень только шарахается, нервно вытирает слюну с лица. Чонгук устало оттаскивает пса с кровати, выгоняет погулять. Серьезный разговор не для детских ушей. - Прости. Но это надо сделать, - ровным тоном произносит Чонгук, нависает сверху. Наверное, давит своей тенью, но больше ждать нельзя. Таблетки совсем не помогают, только дают побочные эффекты, надо с этим что-то делать. Никто из них двоих не разбирается в аспектах назначения антидепрессантов, своими силами не выйдет этот вопрос решить, пусть и хочется уметь делать все. Юнги не соглашается, но и не отказывается. - Давай ночью посидим, - идет на компромисс Чонгук, - подышим воздухом, - трет шрам на пальце. Рассказывать про него даже нечего – курица оказалась сильнее. Чонгук тщательно намывает яблоко, чистит от кожуры, не очень умело, но именно так делал Юнги, когда он лежал с температурой и думал, что отправится на тот свет. Нарезанное яблоко оказывается на белой тарелочке, Чонгук передает его в не очень стабильные руки. Юнги берет дольку, разглядывает, подносит ко рту. Не кусает, просто держит рядом с губами. Дышит запахом. - Хорошо, - тихо соглашается, прежде чем протянуть дольку Чонгуку. Парень улыбается, откусывает кусочек прямо из рук. - Сладкие. Не зря забрал. … Чонгук переживает, что Юнги умудрится простыть, поэтому кутает его еще в плед, прежде чем открыть дверь. Чонгук переступает порог. Вдыхает. Глубокая ночь, даже Ларри сладко спит где-то в кустах. На небе и звезд то нет – сплошная темнота. Идеальный ваккум для первого выхода на улицу за три недели. Юнги не спешит сделать шаг. Кутается в плед, часто дышит. Паника словно накатывает. Чонгук берет его за плечи, сжимает – тело перестает трястись. Юнги замирает, боится поднимать глаза. - Ты ведь не контролируешь это, - спокойно начинает забалтывать Чонгук, - не нужно стыдиться. Я понимаю. Давай, шаг за шагом. Я буду рядом. Юнги думает, топчется на месте. Неловко скидывает руки с плеч, опирается на сразу ж подставленный локоть, делает один шаг. Щурится от сильного ветра. Жмется ближе, вздрагивает – холод то зимний. Чонгук спускается на ступеньку ниже, присаживается, помогает расположиться Юнги. Парень плотно сжимает коленки, локоть не отпускает. Смотрит на темную землю. - Скоро Рождество, - мечтательно произносит Чонгук, - надеюсь, родители свалят на все зимние, - Юнги на это дергается, Чонгук его гладит по плечу, - ты за наши с ними отношения переживаешь больше, чем я. Они забили. Все в порядке. Юнги отрицательно вертит головой. Конечно, это не нормально. Но что еще может сказать Чонгук? Сейчас будто бы жаловаться на свою жизнь слишком жестоко по отношению к тому, кто пару дней назад вернул себе способность ходить. - Про музыку я все еще помню вопрос, - переводит тему, - мы всегда слушаем то, что предлагаю я. На Рождество хочу узнать список любимых исполнителей. Возражения не принимаются. Чонгук не прекращает гладит по плечу Юнги, хотя тот уже успокоился давно. Парень прикрыл глаза, дает ветру обдувать лицо, остужать голову. Когда особо сильные порывы норовят сдуть плед, Юнги цепляется за его края так, будто от этого зависит целая жизнь. Прохлада ночи расслабляет. - Я могу предположить, - Юнги поворачивает голову – в темноте не видно, что за эмоция скрывается за маской безразличия, - смутно припоминаю, как в машине играло радио. Хосок ведь ненавидел любую музыку, если не сам ее выбрал. Вы еще поссорились почему-то, точно не помню… А, - щелкает в голове, - тогда Хосок расстался с очередной девушкой, возмущался нам неделю, что она не страдает, помнишь? – смотрит на Юнги, который усиленно пытается вспомнить, в чем была суть конфликта, - И он, конечно же, решил, что мы бесчувственные твари, которые не понимают тонкости его души, - смеется Чонгук. В голове четкий образ – машина, он на заднем сиденье, откровенно разглядывает пассажира на переднем. Юнги тогда был в его толстовке, потому что замерз, и ему она шла намного больше, чем самому Чонгуку. Просто резко похолодало, а Чонгук и так был в куртке, в отличие от Юнги, который даже летом часто мерзнет, не то что осенью или зимой. Младший, не думая, стянул с себя худи, остался в одной футболке, накинув сверху спортивную куртку. Хосок лишь закатил глаза, возмутился, что его одежду никто из них не таскает. - Ты представь нас в одежде Хосока, - Чонгук искренне смеется, - там же все цвета радуги. Юнги смотрит на Чонгука, внимательно слушает историю. Больше не пытается вспомнить, что там было. Просто проникается историей со стороны, будто его там и не было. - Он разорался, что мы в стиле ничего не смыслим. Врубил радио на полную и сам же покривился от голоса Арианы. Но я знаю, что она ему еще со времен «Виктории победительницы» нравится, - Чонгук останавливается, опускает руки, скрещивает их на коленях. Юнги его плечо не отпускает, - его понесло, что сейчас ни у кого нет вкуса, а ты, - Чонгук четко помнит профиль, движение губ, как слова вырвались, но проигнорировались братом, - пропел. Чонгук улыбается, опускает голову так, что со стороны только макушку видно. Он будто делится чем-то сокровенным, но, по факту, это самое обычное воспоминание, которых тысячи. Большая часть забывается, вот так случайно, сидя на холодном крыльце ночью, всплывает. И именно от таких моментов сердце в тахиаритмии, а мозг страдает от гипоксии. Потому что не может воспоминание дарить столько чувств. - «The songs on the radio are okay», - Юнги сжимает плечо, слабо, но действие не остается не замеченным, - я тогда не отразил, если честно. «Потому что только на лицо пялился». - А за эти недели… Думал, почему мы не слушаем то, что хочешь ты. Это ведь пилоты, да? Тебе всегда такое нравилось. Ты не говорил, но, - Чонгук рад, что ночь скрывает его красные уши, - если в сериале, фильме, на улице, слышал альтернативу, немного оживал. Знаешь, - Чонгук резко поднимает голову, - секундное счастье, когда узнаешь что-то, что нравится. Если любимая песня играет в кофейне, сразу как-то, - водит по груди, - сердце бьется. Реагирует. Юнги все смотрит и смотрит. Кажется, его глаза уже должны были привыкнуть к темноте, а, значит, заметить, как парень рядом тает под теплом воспоминаний. Чонгук секунду собирается, чтобы быстро перевести тему – слишком неловко, особенно, когда говорит только он. - Если Хосока до Рождества выпустят, можем отпраздновать вместе. Как два года назад. Было весело. Только его к плите не подпускай больше, я все еще не могу смотреть теми же глазами на картофельное пюре, после того, что он с ним умудрился сотворить. Почти насилие. Горелые комочки аж в горле застревают при упоминании шедевра от Хосока. - Мы включим то, что хочешь ты. Будет честно – ты никогда до этого не решал, что на фоне играть будет, - Чонгук уже мысленно на кухне в родительском дома, старается прилежно выполнять указания Юнги, который, как обычно, сначала повозмущается, но потом позволит помочь, - только не Last Christmas. От нее уши вянут. Они сидят так больше часа. Юнги умудряется даже задремать на плече, проснуться. Парень кутается все сильнее в плед. Рассказы о скором будущем пугают и успокаивают. Одновременно. Все же Чонгук – романтик, он строит планы, хотя никто еще не вышел на свободу, Юнги все еще почти не разговаривает, а родители могут не уехать вовсе. Но он надеется, что это Рождество пройдет тихо. Хватит громких событий. В прошлом году они провели его на огромной вечеринке – Юнги работал, Хосок был вне зоны доступа. Чонгук всеми силами пытался затащить старшего под омелу, но тот даже с места не сдвинулся, в один момент даже строго попросил перестать. Тогда Чонгук несколько дней с ним не разговаривал. Дурак, ведь сейчас он болтает без умолку, но ответа нет. Он знает, что через полгода может забыть об этих мыслях, снова лезть к Юнги с намеками и флиртом, попытками сблизиться еще больше. Ему все равно будет мало. Пока не дадут четкого ответа, он будет пытаться, аккуратно, шаг за шагом, но он не отпустит Юнги так просто. Новое решение принимается каждый день, потому что, если Чонгук перестанет думать, он окончательно свихнется. Даже если ему откажут, как партнеру, Чонгук не будет сидеть сложа руки, не даст себя выкинуть из жизни. Упертость – его главный недостаток. - Так что мы будем слушать? – тормошит Юнги, который снова задремал. Хочет убрать волосы с лица, но боится, что снова переборщит с заботой. Уже поздно, прогулка затянулась, но уходить совсем не хочется. Кажется даже, что они просто после тяжелого дня разделяют тишину, дают мыслям собраться в кучу. Комфортное для обоих молчание иногда превращается в нависшую неловкость. В последнее время такое часто. Но сейчас все удивительно спокойно. Будто все еще июнь. - Твой вкус в музыке меня очень сильно волнует. Вдруг, мы не сойдемся, - смеется, - но если мои догадки верны, то ты все еще идеальный. Без обязательств. Я просто… - запинается, - хочу, чтобы ты это тоже понимал. Юнги отодвигается от теплого плеча. Чонгук тяжело вздыхает, набирает воздух, готовится извиниться, но не знает, за что. Потому что за правду вроде не принято прощения просить. Любой другой человек был бы счастлив услышать в описании себя слово идеальный, но не Юнги с его диагнозом. Он считает себя хуже, чем он есть на самом деле. Да и до так было, если подумать. Чонгук вытирает нос, шмыгает. Холодно так, что на насморк пробивает. Младший начинает движение, хочет подняться, но Юнги его удерживает за штанину. Чонгук смотрит в лицо, на котором очень много эмоций, смешанных в странный микс. Юнги думает, усиленно, кажется, пытается выбрать вопрос, на который даст ответ. Чонгук их слишком много задает, а у Юнги не так много ресурсов, чтобы ответить на каждый. Тонкие холодные пальцы, чуть подрагивающие, мнут край пледа, рвут нитки. Юнги сильно начинает волноваться – быстрее дышит, чаще моргает. Так бывает, когда апатия сменяется тревогой. В переходный этап. Чонгук поспешно обхватывает ладони, начинает болтать про книгу, которую собирается вслух почитать, спрашивает, стоит ли вообще пытаться лезть в девятнадцатый век с его прагматичностью. Юнги постепенно приходит в себя, фокусирует взгляд на теплых ладонях. Поворачивает свои так, чтобы ладонь к ладони. Чонгук улыбается – их руки почти одного размера. У Юнги длинные и тонкие пальцы, несмотря на то, что основание ладони небольшое, за их счет получается идеальное соприкосновение. Сплести бы их еще, сжать крепко, но лучше не дышать и просто чувствовать. Юнги распахивает глаза, чуть улыбается, смотря прямо на младшего. Чонгук уже забыл, что он может улыбаться – так быстро и так красиво. - My taste in music… - напевает, не продолжает. Смотрит прямо, пугающе осознанно. Ладонь от ладони не отнимает. - Is your face, - завершает Чонгук. Сердце бьется так часто. Прозвучало как признание, но это не оно. Не может быть. Это подтверждение его догадок по поводу любимой группы. Одной из. Чонгук, хоть и понимает, что речь не про него, но все равно смущается. Не может такие реакции контролировать. Сразу кожа вспоминает все касания, покрывается мурашками. Но больше от холода, чем от чего-то другого. Запретного. - Я знал, что это пилоты. Не мог ошибаться. Юнги сникает. Улыбка исчезает также быстро, как и появилась. Он поворачивает голову, направляет взгляд в темноту. Ищет теперь там ответ. Долго вглядывается в черноту. Чонгук помогает парню подняться, заводит в дом. Спрашивает про чай, книгу, больше для галочки, потому что Юнги почти сразу падает на кровать, даже не сняв плед, засыпает мгновенно. Чонгук только сейчас понимает, что забыл на себя и на Юнги надеть обувь. Лишь бы они не заболели. Пусть и было очень тепло. Чонгук усаживается на кровать, плед подминает так, чтобы ноги были полностью скрыты, закидывает еще сверху одеяло. Растирает замерзшие икры и ступни Юнги через несколько слоев ткани и пуха. Когда парень окончательно засыпает, Чонгук прижимается к спине щекой, тихо смеется в одеяло. Усталость побеждает. Даже его броню ломает. Но все будет хорошо. Наверное.