Похороны под Бирском

Писалось под: 'Черниковская Хата — Белая Ночь' _______________________________________________________ Апрель в Тольятти — это не весна, это какая-то харкающая гниль. Снег сошел, и всё дерьмо наружу вылезло: бычки мокрые, пакеты драные, мазут вперемешку с талой водой. Воздух липкий, как в подвале. До поезда — пятнадцать минут, и внутри у меня всё так зудело, будто под кожу стекловаты насыпали. Подвалил к железному ларьку у вокзала. Тот стоял перекошенный, весь в обрывках рекламы каких-то баб голых и сигарет «Magna». Окошко мелкое, решеткой заварено — шоб не вынесли вместе с потрохами. Стук по замерзшему стеклу — звук глухой, противный. Внутри зашевелилось. Вынырнула эта… хозяйка медной горы. Бабища неопределенных лет с начесом таким высоким от лака «Прелесть», что о него реально порезаться можно. Теньки голубые жирным слоем до самых бровей, губы коричневым обведены, а внутри розовое что-то, перламутровое. На плечах — кофта с люрексом, блестит под тусклой лампочкой, как чешуя. Посмотрела сквозь стекло мутными от недосыпа глазами и подбородок на руку оперла. — Слушаю, — выдохнула она, обдав меня запахом дешевого растворимого кофе и несвежих беляшей. — «Коленвал» дай. Две, — кинул я на прилавок мятые «фантики». — И «Космос» пачку. Она зыркнула на бабло, потом на мои руки. А руки у меня — смотреть страшно: все в мелких ссадинах, в цыпках. Апрель ведь — вечно в каком-нибудь железе ковыряешься: то движок перебрать, то забор подлатать, кожа от того сохнет и трескается безбожно. Она оценила и кожанку мою потертую, и глаза красные. Криво так посмотрела, губу поджала. Но без злости. Скорее, с какой-то бабьей усталостью, от которой мне сразу тошно стало. — Ты на похороны, чтоль? — тихо так спросила, выставляя пузыри. Стекло звякнуло — у меня аж во рту пересохло. — На похороны, — отрезал я. Не до базаров щас. — Все там будем, — вздохнула она и прикрыла окошко, оставив только щель для сдачи. Сунул бутылки в карманы. Тяжелые, холодные. Приятно так плечи оттянули. Сзади из соседнего киоска кассетник завывал — Шуфутинский про «Таганку» хрипел, пленку жевало, но в тему ложилось, прям в цвет. Обернулся — Митя стоял. Стоял поодаль, у входа на перрон, папку свою кожаную к груди жал. В чистом пальто, шарфик этот его… инопланетянин, блин. Белая ворона на фоне нашей промзоны. Смотрел, как я водку прячу, и хоть бы слово вякнул. Нет, в глазах только эта его преданность собачья, тихая. Мне от нее то втащить ему охота (не больно, так, для профилактики, чтоб не смотрел так), то завыть самому. Мы пошли к путям. Под ногами хлюпало серое месиво — талый снег, перемешанный со шлаком и угольной пылью. Грязь была вязкая, как кисель, липла к ботинкам намертво. На перроне — яблоку негде упасть. Челноки со своими баулами в сине-красную клетку перли напролом, злые, потные, пихались локтями так, что только успевай уворачиваться. Кто-то за сигареты лаялся, кто-то детей за шкирку ловил, чтоб под состав не нырнули. Митя шел впереди, аккуратно обходя самые глубокие лужи. Я двигался следом — как цепной пес. Прикрывал его спину, чтоб не толкнули ненароком, не задели этот его чистый шарфик. Я смотрел на его затылок — волосы у него были черные, угольные, чуть длинноватые, и на холодном ветру они постоянно выбивались из-под шапки. Глядел на эти пряди, и вдруг так остро кольнуло: вот сейчас зайдем в этот вагон, двери захлопнутся — и всё. Три дня в деревне. Почти один на один, не считая всей нашей оравы родственников, которые там будут выть над гробом. У вагона проводница стояла. В синей казенной шинели, рожа красная от ветра. В руках — деревянная папка-зажим с засаленными листами-ведомостями. — Билеты, — гаркнула она, даже не глядя на нас. Митя засуетился, полез в свою кожаную папку — пальцы у него на холодном ветру совсем побелели, замок заело, не слушался. Видно было, как он нервничал под этим тяжелым, судейским взглядом проводницы. Она ждала, похлопывая своей деревянной планшеткой по бедру, и рожа у неё становилась всё кислее. Я стоял рядом, загораживая его плечом от ветра и злых толчков челноков. — Давай быстрей, Митяй, — буркнул я. Голос старался держать потише, помягче, чтобы не пугать его еще сильнее, а то он совсем в три погибели согнулся. — Ща поезд перед носом свистнет, пешком в свою деревню топать будем. — Сейчас, Кость, погоди… — зашептал он суетливо, чуть не выронив папку из рук. Наконец, выудил наши паспорта, сложенные один в один. В моем еще торчала заначка, которую он сам туда и засунул утром, чтоб я не растранжирил. Проводница зыркнула на Митю — бледного, с этими его волосами, которые лезли ему в глаза и путались на ветру. Длинноватые они у него, всё хотел сказать, чтоб подстригся, да язык не повернулся. Потом она перевела взгляд на меня — в тертой коже, с рожей, на которой вся «радость жизни» в Тольятти была прописана крупными буквами. — Фамилия? — гаркнула она, сверяясь со своим списком. — Белов, — тихо, но твердо ответил Митя, протягивая документы. — И я Белов, — добавил я, нависая над ними обоими. — Братья мы, ну… почти. Одним кагалом едем. Она хмыкнула недоверчиво, глядя то на его тонкий, почти девичий профиль, то на мою небритую щетину. Сравнила фото в паспортах, че-то там у себя чиркнула обгрызенным карандашом и сунула документы Мите обратно. Тот аккуратно, почти благоговейно, спрятал их назад в папку и прижал её обратно к груди. — Пятый. Проходите, не задерживайте. Я сгреб наши тяжеленные сумки в клетку в одну руку и выпрямил осанку, хотя спина после смены в гараже еще поднывала. Ручки резали ладонь, ссадины на пальцах сразу отозвались тупой болью, но я даже бровью не повел. Привык. Выглядел я, наверное, как черт после смены. Куртка нараспашку — вроде апрель, солнце нет-нет да проглянет сквозь смог, а на деле холод собачий, сырость под кожу лезет. Шапка-петушок съехала на затылок, открывая лоб, волосы всклокочены. Вид неопрятный, дерганый, но мне было плевать. Мы полезли по железным ступенькам в тамбур. Ноги скользили по обледеневшему металлу, который под слоем грязи был скользкий, как мыло. Внутри пахло жженым углем, мокрыми тряпками и той самой дорожной тоской, которая в 90-е была вместо воздуха. Ввалились в купе. После коридорной давки и вони угля тут казалось почти стерильно, хотя пыли на бархатных сиденьях хватило бы на небольшой карьер. Синий вонючий ковролин под ногами, тяжелая дверь с зеркалом во весь рост, в котором я со своей съехавшей на затылок шапкой-петушком и курткой нараспашку выглядел как конвойный при чистеньком арестанте. На нижней полке уже сидел мужик. Крепкий такой, лет под пятьдесят, в сером свитере грубой вязки и очках с толстыми линзами. Перед ним на столике лежала развернутая газета «Труд» и стоял подстаканник с недопитым чаем. Мужик поднял на нас глаза, поправил очки и едва заметно кивнул. Вид у него был такой, будто он всю жизнь в этих поездах живет — спокойный, как скала, и лишних вопросов не задает. — Вечер добрый, — буркнул я, забрасывая сумки в клетку на верхнюю полку. Плечо снова отозвалось тупой болью, но я и бровью не повел. Митя прошел следом, аккуратно притиснулся к окну, напротив мужика. Папку свою — хлоп! — под подушку, а сам сел на краешек полки, выпрямил спинку. Чисто школьник на экзамене. — Здравствуйте, — тихо отозвался он, как будто так было положено. Мужик снова кивнул и уткнулся в газету. Молчаливый попался, это в масть. Не хватало еще всю дорогу выслушивать чьи-то байки про рыбалку. Поезд дернулся, заскрежетал металлом о металл. Перрон Тольятти медленно пополз назад, а вместе с ним и вся эта суета. Мы выходили на прямую — туда, на Уфу, в саму Башкирию, в те края, где под Белебеем затерялась наша деревня. В деревню, где дома всё еще дышат печным дымом, а дрова колют вручную, по старинке. Там, под Уфой, леса такие, что в апреле еще снег по пояс лежит — черный, тяжелый, набрякший водой. Он не таял, он будто гнил, забивая все овраги. Я сел напротив Мити, с позволения мужика, который лишь молча пододвинул свой чай ближе к краю, освобождая место. Коленями сразу уперся в его ноги — купе хоть и купе, а тесноты никто не отменял. Митя вздрогнул, но не отодвинулся, только глазами в окно вцепился. Там, за стеклом, в густеющих сумерках уже мелькали кривые посадки и заброшенные склады. Путь лежал в края нашего детства. Мы туда к деду на каждое лето уезжали, пока еще всё было по-человечески. Отцы наши братьями были, так что дед Белов нам обоим родной, корень-то один. Был он мужик кремень, пока бабка не преставилась да работу не потерял на лесопилке. А потом поплыл старик. — Спился… — подумал я про себя, оглянув свое отражение в темнеющем стекле. — Как есть спился. Сначала по чуть-чуть, а потом затянуло в омут. Сердце-то у нас у всех Беловых одно — слабое на это дело. Вот и у него не выдержало. Сосед нашел в сенях — замерзнуть не успел, мотор встал раньше. От водки оно всегда первым летит. Я полез в карман куртки, нащупал холодное горлышко «Коленвала» противореча самому себе. — Митяй, — позвал я негромко. — Доставай инструмент. Помянуть надо. Митя засуетился, вытащил из сумки два стакана, завернутых в «Советский спорт». Стекло тихонько звякнуло. Мужик в очках даже глазом не повел, только страницу газеты перевернул. Митя поставил стаканы на столик, прямо на «Труд», и посмотрел на меня своими угольно-черными глазами. В них было столько этой тихой печали, что я на секунду замер с бутылкой в руках, как вкопаный. — Кость… — прошептал он ровным голосом, а уже было я начал сдирать бескозырку с пузыря. — А ты правда в гараже ночевал? Опять… с Олесей зацепились? Из-за того, что ты… ну, начал снова? Я почувствовал, как желваки заходили под кожей. Вспомнил холодный бетон, запах отработки и то, как мать кричала, что я «весь в деда пошел». Я занес бутылку над стаканом, но Митя вдруг быстро накрыл край стакана ладонью. Ладонь у него была бледная, чистая, совсем не такая, как мои грабли в цыпках. — Кость… — выдохнул он, глядя мне прямо в лицо. — Десять вечера всего. Рано еще. Мы даже до узловой не доехали. Давай поедим сначала? Нинка яиц дала, хлеба… Не на пустой, ну. А если тебе завтра еще гроб нести… Я замер. Хотел рявкнуть, чтоб руку убрал, но увидел, как у него палец на стакане дрожит. Испугался… не меня, а того, кем я могу стать к середине ночи в этом запертом купе. Мужик в очках за столом вдруг оторвался от газеты, посмотрел на нас, а затем коротко кивнул Мите. — Спешка — плохой попутчик, — веско обронил он. Я скрипнул зубами, но бутылку на пол поставил, в тенек. — Ишь ты, спелись, — буркнул я, поправляя волосы. — Ладно. Доставай, че там Нинка в дорогу накрутила. Пожуем. Митя заметно выдохнул, плечи у него опустились. Он полез в сумку, выудил сверток в замасленной бумаге. В купе сразу ударил запах чесночного сала и вареных яиц. Я взял хлеб, чувствуя, как сводит желудок от голода и злости на самого себя. Мы ехали хоронить деда, а я уже примерял на себя его саван, облитый водкой. — Ладно, — сказал я, откусывая сало. — Поедим. А Самару проедем — там видно будет. Митя начал аккуратно чистить яйцо, стараясь, чтобы скорлупа не разлеталась, и складывал её аккуратной кучкой в уголок «Труда». — На. — он протянул мне белое, еще сохранившее тепло яйцо, предварительно осмотрев. — Нинка специально для тебя еще в дорогу пирожков сунула. Я взял еду, раздавил яйцо в кулаке и сунул половину в рот. Вкусно, блин. По-настоящему. В гараже-то я неделю на одних консервах да сухарях сидел, запивая их технической водой и «горькой». Мужик в очках зашуршал своей газетой, сложил её вчетверо и снял очки. Глаза у него оказались усталые, выцветшие, как старая джинса. — Вы из Тольятти сами-то? — спросил он, глядя, как я яростно жую сало с хлебом. — Из него, — буркнул я с набитым ртом. — Автозаводский район. Промзона. — Хороший город, — мужик едва заметно улыбнулся. — Рабочий. Я там на «Вазе» в восьмидесятых наладчиком был. А сейчас вот — мотаюсь по республике. К дочери в Уфу еду, внук родился. Митя на этих словах весь как-то посветлел. У него на физиономии всегда всё написано — радость так радость, беда так беда. — Поздравляем вас, — тихо сказал он, — счастье. — Счастье, — согласился мужик. — Главное, чтоб человек вырос путный. Чтоб не в канаве, а в деле. Я почувствовал, как этот намек уколол меня под ребра. Сразу захотелось достать бутылку и высадить её назло этому наладчику. Но я только сильнее сжал в зубах корку хлеба. Митя, заметив мой взгляд, быстро пододвинул ко мне пустой стакан в тяжелом подстаканнике, чтобы я заварил себе чай. Откуда он взялся… — Кость, ты про Олесю-то… — он понизил голос, чтоб сосед не вникал. — Ты ей хоть дай знать о себе, что ли. Позвони с вокзала. Она ведь у мамы три раза за неделю была. Плакала. Говорила, что ты из гаража вещи не забираешь, думает — бросил. Я замер с куском сала в руках. В горле сразу встал сухой ком. — И про мелкого спрашивала, — добавил Митя, еще тише, не поднимая глаз от стола, подметая ладонью крошки хлеба в кучку. Олеся… Дура она, господи. Красивая, но такая дура. Всё ей казалось, что я мало приношу, что другие вон на «Мерседесах» уже, а мы всё на старой «копейке». А когда я в бизнес полез с ребятами и прогорел, так и вовсе жизни не стало. Пилить начала, как дедовская лесопилка. Вот я и ушел в гараж — там хоть железо молчит, когда его ключом бьешь. — Пусть плачет, — отрезал я, хотя внутри всё перевернулось от этой мысли. Я намеренно старался звучать как последний гад, лишь бы Митя не заметил, как у меня задрожали руки. — Полезно для цвета лица. Плакать. Доставай пирожки эти… Нинкины. Чего застыл? За окном пронеслись огни какого-то товарняка, оглушительно стуча по стыкам. Вагон качнуло, и наши колени снова столкнулись. Митя не отодвинулся. Он просто сидел и смотрел на меня, и в этом взгляде было больше отчаянной веры, чем я заслуживал за всю свою никчемную жизнь. Будто он один во всем мире еще верил, что я не пустой звук, не пропитая тень в замасленном ватнике, а тот самый старший брат… ну, почти… который когда-то учил его гонять на самосборном лясе у деда в деревне по июльскому зною. — Кость… А дед тебя любил больше всех, — вдруг сказал он. — Помнишь, он тебе свой нож охотничий обещал отдать, когда вырастешь? Тот, с костяной ручкой. Я вспомнил этот нож. Сталь была такая, что волос на лету резала. Дед его всегда на поясе носил, даже когда за хлебом ходил. — Помню, — хрипло ответил я. — Думаешь, остался он? Или пропил старик и его? — поехидничал я, криво усмехнувшись. Митя пожал плечами. В купе снова повисла тишина, прерываемая только мерным стуком колес. — Через пять-шесть часов Абдулино, — подал голос мужик, надевая очки обратно. — Там стоянка большая. Можно будет выйти, кости размять.