Похороны под Бирском

> Вот мы и дошли до финальной главы. Это был тернистый пусть. Автор был в истерике, пока писал. Так что и вы — крепитесь! _______________________________________________________ В тот редкий вечер, когда мне удавалось увидеть его без всех этих лишних глаз и будничного шума, я заскочил за ним на старой гаражной «девятке». Одна из тех машин, что числились за всеми и ни за кем конкретно. Стояла в боксах, ключи — бери кто смелости наберется, лишь бы «старшие» не прочухали. Митя вышел со смены в каком-то очень приподнятом настроении. Наверное, июньское солнце всё-таки грело душу даже через безоконные стены ангаров. Он с легкостью запрыгнул на переднее сиденье, и от него веяло каким-то теплым предвкушением. Митя смеялся, что-то рассказывал про парней со смены, пока мы летели к реке. Приехали на Волгу, на ставший “нашим” обрыв. Я заглушил мотор. Тишина навалилась мгновенно, прерываемая только тихим щелканьем остывающего движка и далеким криком какой-то птицы над водой. Я приоткрыл дверное окно, и в салон потек запах воды, речных растений и разогретого за день песка. Митя тоже потянулся к двери — взялся за пластиковую ручку-весло. Раздался сухой, мерзкий скрежет — в пазы забилась пыль из промзоны. Он сделал несколько резких оборотов, опуская стекло. Тяжелый, раскаленный воздух салона наконец-то начал отпускать. Митя с наслаждением выставил локоть в проём, подставляя лицо под порывы ветра, который развевал его волосы. Пряди небрежно падали на лоб. На его губах блуждала то самая легкая, обаятельная улыбка. В этот момент он выглядел по-настоящему счастливым. — Классно тут, Кость, — выдохнул он. И я уже три раза точно пожалел, что привез его сюда поговорить, а не просто посидеть друг с другом, как обычно. Наверное, и правда, надо было просто молчать, слушать, как остывает двигатель, и ловить этот момент, пока он вообще у нас был. Митя даже ничего не подозревал. Он думал, что это просто «один из тех дней», а я уже держал за спиной “нож”, которым собирался “резать”. Я сидел, намертво сцепив пальцы в замок. Сжал их так сильно, что кончики начали неметь. Голова начала гудеть и давление в висках поднялось, будто череп вот-вот — и лопнет. Да, я съездил туда, в Самару.... Забрал эту банку. Когда я открыл её и посмотрел на содержимое, у меня в глазах потемнело. Там лежало столько, что можно было купить две новенькие «девяносто девятые» в полном люксе, а то и ту самую «Бэху», на которых только серьезные люди по городу могли рассекать. В голове не укладывалось. Откуда? Я смотрел на эти пачки, и они казались мне нереальными, как будто из другого мира. Дед ведь всегда ходил в последнее время в одном и том же затертом пиджаке, считал копейки в гастрономе и ворчал из-за цен на хлеб. Откуда у него было столько накоплено? Я начал лихорадочно прикидывать варианты, один бредовее другого. Он что, каким-то подпольным делом занимался втихую от всех? Может, золотишко, припрятанное с советских времен, сбывал? Или, может, продал свою колымагу какому-нибудь дураку, пока она ещё блестела и могла сойти за приличную машину? Но даже за три таких колымаги столько бы не дали. В общем, гадать — с ума сойти. Я всё посчитал, прикинул... В какой-то момент даже голова начала кружиться от запаха этих бумажек. Всю ночь я обдумывал, как быть. Поделил всё между Олесей и Митей. Себе оставил так, по минимуму — чтобы тётку Зою тянуть было легче, да коммуналку наперед оплатить. В целом, не знал я, как сам бы эти деньги тратил. Покрытие долгов это всё равно бы не спасло... там другие счеты, кровные. Да и не должны были эти деньги идти на это. Они должны были стать для других билетом вон отсюда. Митя чуть высунулся в открытое окно, рассматривая что-то там, вдалеке, на другом берегу. Может, едва виднеющийся Жигулевск, а может, просто птиц на воде. Он что-то негромко мурлыкал себе под нос, и в какой-то момент, всё так же глядя в сторону, невзначай потянулся рукой к моей руке. Просто так, как делал уже сотню раз. Но я не дался. Не встретив мою руку, он на мгновение замер. Его ладонь наткнулась на пустоту у моего колена. Он тут же отстранился от окна и повернулся ко мне. В его глазах было чистое, искреннее удивление, которое через секунду начало сменяться тревогой. — Кость? Ты чего? — он нахмурился, глядя на мои сцепленные руки. Я нервно перебирал пальцы и не смотрел на него. Не знал, с чего начать... и толком не "репетировал". Только знал, что не хотел его нервировать, не хотел вываливать на него всё: про сгоревший дом, про Ленкин эпизод, про тот разговор с Олесей… Просто — не сейчас. Я не хотел, чтобы он знал что-то, что могло его расстроить или выбить из колеи. В этом июньском вечере хотелось оставить его разум настолько чистым, насколько мог. — Мить... они нашли бумажки... там... в Бирске — выдавил я. Я не знал, как строить предложения, чтобы не ляпнуть лишнего и не выдать то, что хотел недоговаривать. Язык, конечно, тут же стал деревянным. Я отвернулся в окно, положил руку на дверь и закусил указательный палец. Зубы до боли впились в кожу — так, что во рту стало горячо и солоно, но это даже слегка помогало. — Там сумма такая... в общем... — я выдохнул, глядя в никуда за лобовое стекло. Митя остолбенел. Было слышно, как стрекочут цикады снаружи и как тяжело, со свистом, дышал он — там, справа от меня. Я продолжил, стараясь, чтобы голос не дрожал, чеканя слова, как на допросе: — Я всё разложил... посчитал. Вчера ещё сидел, прикидывал. Там хватит, Мить. Мамке дашь часть, скажешь — подарок от сáмого старшего Белова, покойного. На это — какие есть долги закроешь, на то, на сё... Останется прилично. Может, в вузе получится восстановиться? Занесешь кому надо, они сейчас всё берут. Будешь человеком... Не мог на него взять и смотреть. Просто не хватало сил встретиться с его взглядом после того, как я фактически выписал ему чек за всё, что мы пережили за последнее время. Как будто я пытался оценить общую тяжесть в пачках «зелени», и от этой мысли меня тошнило. Я медленно вернул свои руки на колени и уставился в ладони, осматривая их. Якобы глаза "занял". Потом как-то бессильно выдохнул, а голова буквально повисла. Русая прядь волос упала на глаза, щекотя, закрывая от меня и лобовое стекло, и Митю, и мир, который я уже поделил на части. — Кость... — раздалось наконец. Голос у него был тихий, надтреснутый, будто он долго бежал и теперь не мог набрать воздуха. — Кость, я не понимаю. — Всё ты понимаешь, — прохрипел я, не меняя положения тела. Мне “за волосами” было даже спокойнее, как в убежище. — Шанс тебе выпал один на миллион, чтоб на складе не сгнить через десять лет. Посмотри вон - на своих пацанов со смен, Мить. Посмотри на тех, кто у нас в гаражах рядом по локоть в мазуте до седых волос или в канаве с дыркой в башке. Ты этого хочешь? — слова вылетали изо рта горькими кусками, казалось, я почти выплевывал их в салон. — Тут тебе билет в другую, новую жизнь, где за тебя не будут решать, сколько жить осталось. Я чувствовал, как каждое моё слово бьёт его, но продолжал давить. Такая какая-то злая, отчаянная забота. Я чувствовал, как он на меня смотрит. Этот взгляд обжигал даже сквозь упавшую на глаза прядь волос. Я нахмурился и снова тяжело выдохнул. — Ладно... — я наконец набрался сил, поднял лицо и посмотрел на него. Волосы мазнули по щеке, открывая Мите мои покрасневшие, невыспавшиеся глаза. — Не хочешь в Москву — не надо. Давай в другое место. Не обязательно туда лезть, в эту мясорубку. Хочешь в Нижний? Там сейчас движение пошло, попроще будет. Или в Питер... Или вообще к морю, в Новороссийск. Митя не шевелился и смотрел на меня в упор с приоткрытым ртом. — А ты? — почти шепча спросил он. Внутри всё скрутило жгутом. Я снова отвел взгляд на лобовое стекло, на присохшую к нему мертвую муху. Это был самый сложный момент. — Я не могу, Мить, — выдохнул я, и мой голос прозвучал, как сухой трест. — Не сейчас. Мне здесь всё разгрести надо. До конца. Митя дернулся, открыл было рот, но я перебил его, не давая ничего сказать: — Я не могу просто бросить всё как есть и не дай бог привезти еще и шлейф за собой. Мне вон - с Олесей надо... закрыть эту тему. И с работой. И…. — Я понял, о чем ты... я... — Митя перебил меня и тут же запнулся, я увидел, как он сжал кулаки, пытаясь справиться с дрожью в голосе. — Господи... Ладно, я не буду спрашивать в подробностях, как это нашлось... Потом расскажешь. Если захочешь. Он на мгновение замолчал, как будто нарочно выдерживал паузу. — Но ты... — он посмотрел мне прямо в глаза, в его взгляде была такая горькая ясность, что мне захотелось снова спрятаться за волосами. — Ты как будто всё сам решил, Кость. Один. Сидел там, прикидывал, бумажки эти по стопкам раскладывал... И теперь просто рассказываешь мне мой следующий шаг? Как будто я — фигура на доске, которую ты решил в другой угол переставить? Я молчал, и моё молчание было будто признанием. Он бил в самую точку. Я действительно расписал его судьбу, пока пересчитывал пачки из жестянки. Выстроил ему будущее, как строят забор — крепкий, надежный, чтобы ни одна пуля не пролетела, но забыл спросить, хочет ли он этот забор. — Мить... — я попытался вложить в это имя всё то, что не мог объяснить словами. — Ты сейчас не понимаешь, но когда тебе будет как мне, ты будешь проклинать себя за то, что не попытался. Будешь сидеть в какой-нибудь такой же колымаге, — я кивнул на руль «девятки», — и думать: «Почему я тогда остался? Почему не взял бабки и не свалил, когда Костя давал ключи ко всем дверям?» Ты проклянешь этот склад, этот город и меня заодно за то, что я тебя не заставил. Митя смотрел на меня, не мигая. С каким-то вызовом и горькой насмешкой в лице. Я еле мог выдерживать этот взгляд и смотрел на него как-то виновато, снизу вверх. — Когда мне будет «как тебе»? — он отчаянно усмехнулся. — Тебе тридцать два, Кость. Ты говоришь так, будто тебе семьдесят и ты при смерти. Мы в одной яме сидели. Вместе. А теперь ты вдруг взрослый, а я остался дурачком, который ничего не соображает? Он резко отвернулся к окну, положил локоть на дверцу и вцепился пальцами в свои волосы. Я сглотнул. Разница в примерно семь лет сейчас почему-то казалась мне пропастью, а ему — просто цифрой. Для него мы были на равных, потому что страх и грязь не выбирают возраст, они едят всех одинаково. А я смотрел на него и видел парня, у которого еще кожа на лице не огрубела от того дерьма, в котором я уже имел честь захлебываться. Я хотел как лучше. Правда хотел. В машине стало невыносимо тесно. Июньский воздух, пахнущий свободой и рекой, начался казаться ядовитым. — Я не «взрослым» стал, я просто в какой-то момент закончился. А ты — нет. И если я могу дать тебе право не знать того, что знаю я, то я это сделаю. Даже если ты меня за это возненавидишь. Митя сидел, вжавшись в дверь, и вдруг по его щеке, прямо к углу рта, скатилась одна-единственная слеза. Он её не вытирал. От этого мне тут же стало худо. Начало казаться, будто я его не спасал, а убивал медленно, прямо на глазах у всей этой равнодушной Волги. Но он вдруг резко выпрямил спину, словно в него вогнали стальной стержень. Движение было рваным, злым. Он с силой мазнул рукавом по лицу, стирая эту единственную слезу вместе с остатками слабости, громко шмыгнул носом и прочистил горло. Затем он зажмурил глаза — так сильно, что на веках прорезались глубокие морщины. Казалось, он пытается выжечь из памяти всё, что я только что наговорил, или просто заставить себя очнуться. — Понял, — голос его прозвучал неожиданно твердо, без той надтреснутой дрожи, что была минуту назад. — Я всё понял, Кость. Значит, ты «закончился», а мне надо «начинать». Митя на мгновение задержал руку на ручке двери, но не нажал. Он резко повернулся ко мне, у меня перехватило дыхание. — Но ты не понимаешь, Кость... — прошептал он, и его взгляд скользнул по обшарпанной обивке потолка, по трещине на приборной панели, по моим рукам. — Ты мне карту мира предлагаешь, а мне... мне просто из этой машины выходить не хочется. Но тебе же - так хочется, чтобы я вышел. Внутри снова всё сжалось. Я чувствовал себя полным идиотом из-за того, что не смог поговорить с ним об этом как-то иначе. Как-то мягче, что ли... Надо было выбрать момент получше, дождаться, пока у него будет более ровное настроение, не рубить так с плеча в этой душной «девятке». Но я умел, походу, только так — ломать через колено, пока не стало еще больнее. Я смотрел на него, не зная, как его успокоить или что сказать. Хотел протянуть руку, зажать его пальцы, сказать, что всё это чертов бред и мы что-нибудь придумаем... Но вместо этого я только крепче вжал свои пальцы в ладони. — Мить… Слова застряли где-то в горле, превратившись в колючий ком. Он молчал. Потом просто дернул ручку. Вышел быстро, даже не глядя на меня. Машина качнулась, но дверь он так и оставил открытой. Я смотрел через зеркала, как он удаляется. Его фигура четко выделялась на фоне розовеющей воды. Он шел смелым шагом, засунув руки глубоко в карманы. Ветер теребил его волосы. Он не оборачивался. Я провожал его взглядом, чувствуя, как внутри всё надломилось и перевернулось, изрезав внутренности. Он шел так решительно, будто действительно мог пешком уйти от всего того, что я на него вывалил. «Куда ты сейчас пойдешь, дурак?» — пронеслось в голове. До ближайших жилых кварталов километров двадцать по разбитой бетонке, мимо промокших камышей и пустых дачных массивов. Солнце скоро сядет, и этот тихий июньский вечер превратится в глухую, опасную темень, где случайная машина на обочине — это приговор. В какой-то момент его силуэт начал смазываться. Еще минута — и он скроется. — Твою мать... — вырвалось у меня. Я резко, почти выпрыгивая, выскочил из-за руля. Сиденье спружинило, «девятка» качнулась. Я не стал закрывать свою дверь — так и оставил машину нараспашку посреди пустыря. — Мить! — крикнул я, срывая голос. Он не обернулся. Только плечи, кажется, дернулись. — Митя, стой! Куда ты, блин, поперся?! — я рванул за ним, спотыкаясь о придорожный гравий. — Стой, я кому сказал! — я настиг его в несколько прыжков и мертвой хваткой вцепился в плечо, буквально разворачивая к себе. — Ты что, совсем? Куда ты пойдешь? Здесь до города два часа пилить на ногах! Я тяжело дышал, глядя ему прямо в глаза. В мягком свете уходящего дня видел, что его лицо окаменело, а взгляд стал пустым, направленный куда-то сквозь меня. Это словно пришибло меня. Я слишком привык к его взгляду: доброму, почти спасительному. А сейчас его не было. Из-за этого мне стало по-настоящему страшно. Его злость на меня была ощутимой, почти физической. Я почувствовал, как мой «безупречный» план рассыпался в труху. В конце концов, я не выдержал этой ледяной дистанции. Шагнул вперед, ломая его сопротивление, и просто прижал его к себе, намертво обхватив плечи руками. Митя вздрогнул. Я почувствовал, как он рвано, судорожно вдохнул от неожиданности. Издавшийся полувздох резанул меня в самое сердце. Он замер в моих руках, напряженный, как взведенная пружина. Он не обнял меня в ответ, а стоял деревянный, злой, но и не оттолкнул. Только дышал мне в плечо так часто, будто уже пробежал этот чертов марафон прямо до города. — Ну, дурак ты... — прошептал я куда-то ему в висок, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли пятна. — Ну, куда ты пойдешь сейчас? Над заливом застыло это нелепое, лиловое июньское небо. Я чувствовал, как около моей груди колотится его сердце, сбиваясь с ритма. Мои логичные доводы, все эти «выкупы» и «карты мира» сейчас ничего не значили. Здесь, на пустынной дороге, был только он, готовый сбежать от меня на край света, лишь бы не принимать мою «милостыню», и я, который до смерти боялся разжать руки. Мы стояли так посреди дороги, и только открытые двери «девятки» вдали напоминали о том, что нам всё ещё нужно взять себя в руки и вернуться в город. Но сейчас мне просто хотелось удержать его... хотя бы на пару минут... несмотря на то, что сам же его и прогонял. Митя вдруг шевельнулся. Медленно, почти нерешительно, он медленно поднял руки, протиснув их между нами. Я почувствовал, как его ладони — слегка дрожащие — легли мне на скулы. — Кость... — выдохнул он. Он обхватил мое лицо, заставляя повернуть голову и посмотреть на него. Он держал меня так крепко, что я чувствовал каждый его палец. Теперь я видел его глаза так близко, что в них отражалось всё это проклятое лиловое небо. Он начал медленно, почти призрачно вести своим лицом по моему, хотя до боли всё ещё сжимал мои скулы. Сначала он едва коснулся губами моей щеки. Невесомое движение, от которого у меня внутри что-то сразу рухнуло. Затем он медленно, не разрывая контакта, повел губами дальше, к самому уголку рта. Он замер там на мгновение. Я чувствовал, как его пальцы на моем лице мелко дрожат, продолжая фиксировать меня в этой точке пространства. В голове выл белый шум. Я не понимал, как реагировать и как защищаться от тех чувств, против которых у меня никогда не было иммунитета. Я хотел что-то сказать, но он нашел меня быстрее. Его ладони продолжали жестко держать моё лицо, буквально впиваясь в кожу, но он поцеловал меня так мягко, будто я был сделан из тончайшего стекла, которое может треснуть от любого резкого движения. Я стал парализованный. По позвоночнику пошла странная, пугающая волна, а в груди стало так тесно, будто легкие внезапно отказались принимать воздух. И прежде чем я успел сообразить, он сильнее подался вперед. — Мить... — я попытался отстраниться, мои руки всё еще сжимали его плечи, пытаясь держать нас в реальности. — Мить, не надо... Господи, не здесь… Вокруг нас был открытый берег, за спиной стояла машина с распахнутыми дверями, а над головой догорало лиловое небо июня. Нас мог увидеть кто угодно. Любая случайная фара, любая лодка, зашедшая в залив. Мы были как на ладони. Эта мысль жгла меня, заставляла дернуться назад, но Митя будто оглох. Мои слова, полные страха и здравого смысла, не значили для него ровным счетом ничего. Он не просто не послушал. Его ладони на моих щеках сжались еще сильнее, едва не до хруста, и в ту же секунду эта осторожная, тягучая мягкость в его губах исчезла, будто ее и не было. — Нет, — его голос прозвучал как приговор. — Здесь, Кость. Именно здесь. Он впился в меня, теперь уже по-настоящему. Вся та обида и тяжесть, что он собрал за эти минуты в машине, выплеснулись в один этот жест. Он не просто поцеловал, он вдавился, будто пытался прорасти сквозь меня, забрать хоть каплю сил. Он сжал меня так крепко, как будто в этом была какая-то отчаянная попытка запомнить это всё навсегда.

***

Утро выдалось до тошноты ярким. Солнце в тот день было какое-то бешеное, ненормальное для такой мутной поры. Оно не грело, а просто выжигало всё лишнее. Заставляло щуриться до боли. Мы подъехали к вокзалу, и эта обыденная суета сразу облепила ту самую гаражную «девятку» со всех сторон. Вокзал жил своей независимой жизнью. У входа ошивались какие-то мутные личности в спортивках, терли свои терки, сплевывали на щербатый асфальт. Пахло пылью, мазутом и чебуреками из ларька, в котором масло не меняли, походу, еще с советских времен. Бабки торговали семечками из ведер, а мимо перли, как всегда, «челноки» — навьюченные такие, как верблюды, с этими сине-красными клетчатыми сумками, которые трещали по швам от турецкого шмотья. Я заглушил мотор, но шум никуда не делся. Он просто стал громче. Вокзальная матюгалка что-то хрипло выплевывала про прибытие поезда, глотая буквы. Олеся с Сашкой уже возилась на заднем сиденье, застегивали курточки, собирали какую-то мелочевку. Я сидел, всё ещё вцепившись в руль, и чувствовал, как этот солнечный свет режет мне глаза. — Приехали, — выдавил я, это слово будто упало на дно салона, как тяжелый камень. Нужно было выходить. Нужно было выгружать сумки и делать вид, что я просто провожаю людей “в отпуск”. А внутри всё уже было разрезано в хлам. Мы вышли из машины. Свет бил в глаза, выхватывая из толпы обрывки лиц, грязные куртки и бесконечные сумки. Возле старого рыжего «Икаруса», на котором уже красовалась табличка «Казань», воняло горелым маслом и дешевым табаком. Сашка, совсем мелкий еще, он вообще не понимал, почему мы здесь, почему всё так быстро. Сидел у Олеси на руках. Щурился от яркого света и испуганно озирался на шумный автобус. Я подошел ближе, протянул руку и осторожно коснулся его крошечной ладошки. Он сразу вцепился мне в палец своим маленьким кулачком. Крепко так, по-мужски. — Ну чего ты, малец… — тихо сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Не бойся. Всё нормально будет. Он ничего не понимал, только смотрел на меня серьезно, по-детски выпятив нижнюю губу. Для него это была просто долгая прогулка, а для меня — конец света. Я перевел взгляд на Олесю. Она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться прямо тут, на виду у всей очереди. — Всё взяли? — спросил я, чувствуя себя последним дураком. — Билеты, документы… Конфеты тётке твоей? — Да, Кость. Всё взяла. И конверт твой тоже… — она запнулась, глядя на меня с такой тоской, что захотелось всё отыграть назад. Но я знал, что нельзя. Я шагнул к ней и обнял их обоих — и её, и прижатого к ней Сашку. Малой уткнулся мне в шею мокрым носом, пахнущим присыпкой и теплом. Я на секунду зажмурился, вдыхая этот запах, запоминая. Сегодняшний день был моим личным «срезом». — Езжайте, — выдохнул я ей в волосы. — Идите быстрее, а то места нормальные займут. Олеся кивнула, шмыгнула носом и, не оборачиваясь, пошла к высокой подножке автобуса. Я смотрел, как она поднимается в темный проём двери, словно прижимая к себе единственный шанс на что-то светлое. Она вдруг обернулась. Она посмотрела на Митю — долго, прямо, будто видела его насквозь. В её глазах была какая-то тихая, изматывающая печаль. Он стоял чуть поодаль, бледный, с пустым взглядом, будто уже не принадлежал этому перрону. — Мить, — позвала она, я почувствовал, как напрягся воздух. — Ты... не забывай, что было. Хорошее не забывай. Оно ведь правда было, несмотря ни на что… Она сделала паузу, и я понял: она говорит о том, что я сам сейчас пытался непроизвольно похоронить внутри себя. — Береги это в себе. Даже если сейчас кажется, что всё зря. Не давай всему остыть. И… береги себя там. Ты сильный, ты справишься. Митя ничего не ответил, он замер, глядя на неё широко открытыми глазами. Он, как будто, всё понял. Едва заметно кивнул, и я увидел, как у него дрогнули губы. Автобус уже заворчал, окутывая нас облаком сизого дыма. Олеся повернулась ко мне, перехватила поудобнее Сашку, который начал капризничать от шума. — Кость... Если что — мы там. Ты просто помни об этом, ладно? Просто приезжай. Хоть на день... заезжай, когда сможешь. Мы всегда там будем. Я проглотил огромный ком в горле и уверенно кивнул. Олеся в последний раз взглянула на нас, вскинула сумку на плечо и скрылась в темном проеме. Дверь «Икаруса» захлопнулась с тяжелым шипением, и я увидел сквозь грязное стекло, как она прижимает Сашку к окну. Автобус дернулся, выплюнул облако сизого дыма и медленно покатил к выезду. Мы остались стоять вдвоем, и воздух в секунду стал ещё тяжелее. Мы молча двинулись к платформе. В голове был сплошной туман. Я шел, не чувствуя ног, просто переставлял их по инерции, как заведенный механизм. Митя шел рядом — осунувшийся, с этой дурацкой сумкой через плечо, в которой буквально была упакована вся его жизнь. Проводница в синей выцветшей форме уже проверяла билеты, равнодушно поглядывая на часы. Пассажиры лезли внутрь, запихивая сумки в узкие двери. Обычный рейс. Обычное утро для всех. Кроме нас четверых. Митя остановился в шаге от меня. Он не пытался коснуться меня — как будто, любые жесты казались лишними. Мы просто стояли друг напротив друга в этом вокзальном хаосе, и я чувствовал, как время утекает песком сквозь пальцы. — Ну, — я первым нарушил молчание, засунув руки в карманы куртки. — Маме привет передавай. Скажи, что... — я осекся, не зная, что может передать такой, как я, женщине, к которой приедет сын после долгой разлуки. — В общем, скажи, что всё нормально. — Она про тебя тогда по телефону спрашивала, — тихо сказал Митя, глядя на свои кеды. — Спрашивала, приедешь ли ты когда-нибудь в гости... — Слушай, — я запнулся, подбирая слова. — А мама что сейчас к чаю любит? Из нашего, поволжского... чего там точно не найти? «Родные просторы» …ну эти… в коробке с куполами? В Москве их, поди, днём с огнём не сыщешь, особенно свежими. Ну, или эта... “Вишня в ликере”. Мои слова звучали так нелепо, но я делал всё, чтобы хоть как-то смягчить это утро. Я смотрел на пуговицу на его рубашке, на грязный край вагона, куда угодно, старался избегать его глаз. Знал, что мог "сдать" как нефиг делать. Митя вздрогнул. На секунду на его лице промелькнуло что-то похожее на болезненную, такую... кривую, надломленную улыбку. Он понял, что я делаю. Понял, что я просто пытаюсь дать нам обоим глоток воздуха перед тем, как нас окончательно, скорее всего, накроет. — Вишню в ликёре она точно всегда любила. Ту, в красной коробке, — Митя сказал это как-то тихо, я скорее вычитал это с его губ, чем услышал за грохотом проходящего по соседнему пути товарняка. Я кивнул, цепляясь за эту «вишню» как за последний шанс не сойти с ума. — Значит, вишню... — взгляд был такой, словно я отмечал в уме важную задачу. — Привезу... Передай, что будет. — Кость... — он выдохнул моё имя так, будто в нем был весь его воздух. — Она будет ждать. Ты ведь сам понимаешь... она всегда будет ждать… вишню. Он снова коротко, надломленно улыбнулся. Я почувствовал, как уголки моих губ тоже невольно поползли вверх, но так... криво, горько, через силу. Митя еще раз кивнул, уже серьезно, пряча ту самую улыбку где-то глубоко внутри. — Пока, Кость... — сказал он тихо, почти одними губами. Я кивнул ему в ответ. Еле-еле, просто обозначил движение, потому что шея стала каменной, а в горле застрял сухой, огромный ком. Митя резко повернулся ко мне спиной. Не оглядываясь, пошел по щербатому асфальту перрона к открытой двери вагона. Я видел, как напряглись его плечи, как он упрямо смотрел только вперед в темную пасть тамбура. Я стоял на месте, приросший к этой платформе. Не смог пойти за ним, не смог сделать ни шага, чтобы проводить до самой подножки, чтобы увидеть, как он заносит сумку внутрь. Просто смотрел в его спину, пока он не исчезнет. Я знал, почему он не оборачивается. Знал, что он просто не может этого сделать — один взгляд назад, и вся эта его решимость, вся эта правильная, нужная жизнь, ради которой мы словно всё разделили, рассыплется вдребезги. Он боялся увидеть меня, а я боялся, что если он посмотрит, я сорвусь и окликну его. И тогда уже никто никуда не уедет. Потом через минуты тяжелая железная дверь лязгнула. Поезд вздрогнул, вытолкнул облако пара и медленно, с натужным скрипом, пополз вдоль платформы. Вагоны плыли мимо — серые, пыльные, безликие. Я всё ждал, что в каком-нибудь окне мелькнет его лицо, но стекла были мутными и пустыми. Состав набирал ход, унося с собой единственного человека, который знал меня по-настоящему. Когда последний вагон скрылся за поворотом, на перроне стало оглушительно тихо, несмотря на шум вокзала. Я медленно развернулся и пошел к выходу, стараясь не смотреть по сторонам. Нужно было найти машину. Нужно было ехать дальше, в это бесконечное, жаркое... и такое пустое лето. Он уехал куда-то в будущее, где была только мама и обещание коробки конфет. А я всё шел к стоянке и думал о том, что где-то там, за сотни километров, меня теперь, наверное, будут ждать с этой коробкой. И это было единственным, что имело смысл в это чертово июньское утро. Я сел в «девятку», но не стал сразу заводить мотор. В салоне всё еще стоял запах Олеси… Сашки.. Мити. Я положил руки на руль и просто смотрел перед собой на пустую привокзальную площадь. У меня не было плана, не было даты и не было уверенности, что я вообще доживу до следующей осени. Но у меня была эта воображаемая коробка вишни в ликёре, пока еще не купленная, но уже ставшая моей последней зацепкой. Я повернул ключ в замке зажигания. Машина отозвалась привычным рокотом. Выжав сцепление, я плавно тронулся с места, оставляя вокзал за спиной. Впереди был город и сплошная неопределенность. Но, клянусь... эту чертову вишню я привезу, чего бы мне это ни стоило. __________________________________________________ > Так, теперь сидим выдыхаем пять минут. Надеюсь, расскажете, как "ваш полёт". > Мне показалось, к ‘титрам’ подойдет этот трек: Женя Трофимов, Комната культуры - Поезда. > Надеюсь, что вышел не открытый финал - я, честно, не хотела. Но есть нотка такая, да, я чувствую. > Как я уже давно поняла, отпускать главных героев мы с вами не готовы, поэтому вот ссылка на продолжение этого ориджа: https://ficbook.net/readfic/019e22e2-44c7-706d-9bde-36e391202d09 > Мысли 16.05 в 17:34 по МСК: перед новой частью я возьму небольшую паузу, чтобы восстановить нервную систему — думаю, вы меня понимаете. Так что очень скоро увидимся! > Признание. Когда я только начинала эту работу, мне, мягко говоря, было плевать, что из этого выйдет. Но в итоге вокруг истории сложился чуть ли не культ, и каждая последующая глава буквально выжимала меня досуха. Я и подумать не могла, что у этой работы появится столько потрясающих читателей и мы вместе допишем, а главное — переживём эту историю. Спасибо вам! Я ВАС ЛЮБЛЮ.