Похороны под Бирском

Первые две недели после Бирска мы ходили как пришибленные. Реально, будто нас обоих пыльным мешком из-за угла огрели. Вроде и вернулись в Тольятти, и надо было как-то втягиваться в обычную жизнь. Внутри всё еще стучали колеса и полное непонимание, что с этим всем делать, как теперь смотреть на друг на друга при всех, реагировать, как вообще разговаривать. А ещё мне казалось, как будто вместе с дедом мы закопали туда и себя, прошлых. Город за окном жил своей суетой. Заводы гудели, пацаны в Автозаводском районе терли свои терки, а я смотрел на всё это теперь как через мутное стекло. Тольятти, конечно, за несколько этих дней не изменился, куда там: те же серые коробки девятиэтажек, та же пыль у бордюров. Изменилось только то, что у меня в груди больше не тикала бомба. На работе всё было подозрительно спокойно, даже в гору как-то пошло. Чуть-чуть. Парни, которым я тогда задолжал, как-то разом пропали с радаров. Слышал краем уха, что у них там дела «поважнее» нарисовались: то ли разборки с уфимскими, то ли опять заводской металл не поделили. Но было известно, что в Тольятти такие паузы редко заканчивались миром. Обычно это было затишье перед тем, как кого-нибудь найдут в промзоне. Одначе, мне сейчас было, на удивление, побоку. Хотя, если честно, я всё равно выжидал. Иногда ночью подсознательно прислушивался к шуму мотора во дворе: приедут — не приедут, вспомнят — не вспомнят. Вот сейчас затормозит под окнами тонированная «девятка», выйдут двое в кожанках и коротко бросят: «Костян, прыгай в тачку, перетереть надо». И всё. Не то, чтобы я этого боялся. Нет. За себя не страшно. Я боялся за всех остальных, перед кем я "в ответе". Почти "через раз" в глазах, конечно, стоял всё ещё тот ужас Бирска. Деда в гробу вспоминал… Он там лежал, в этом деревянном ящике, окончательно высохший, будто из него само время всю воду выпило. Смотрел на него тогда и думал: вот он, итог. Когда жизнь — это просто долгое, медленное засыхание в четырёх стенах, пока не превратишься в пыль. Бррр… А ещё этот дом дедов же… Да черт с ним, с домом этим... Пусть Серега с Ленкой там хоть врастут в эти стены, станут такими же серыми и неподвижными, как старые доски. Будут сидеть там десятилетиями, пока мох не прорастет сквозь них. А я — больше ногой туда не ступлю, ничего делать не буду. В коммуналке всё по-старому. Васька-сосед вытащил свой «Иж» в наш длиннющий и узкий коридор, пол которого был застелен газетами “Правда”. Он перегородил проход и самозабвенно ковырялся каждый день в движке. Уже заляпал всё вокруг маслом. Баба Шура на кухне жарила мойву, и этот запах въедался в одежду и в стены. Раньше меня это бесило до зубовного скрежета, а сейчас я шел по коридору, вдыхая "прожареный" воздух и перешагивая через разводные ключи Васька, и чувствовал только странную, отмучавшуюся тишину. Самое странное было то, что я совсем перестал пить. Раньше как — после смены в гаражах святое дело «расслабиться», чекушку на двоих, так... — чтобы пыль заводскую смыть. А тут как отрезало. Мне почему-то хотелось, чтобы голова была, как и раньше когда-то, ясной. Я, честно, сам себе удивлялся. Да и вокруг начали косо посматривать. Мужики в гаражах подначивали: — Костян, ты чего, зашил что ли? Или повышение втихую выбил? Чё такой трезвый и "злой" на работу стал? Думали, может, я в главу мечу, раз пашу как заведенный и на стаканы не гляжу. А как им объяснишь, что у меня внутри другой двигатель работает? Что мне эти пьяные разговоры теперь уж точно — как шум пустой. А так — всё было по-старому. Только душа какая-то, спокойнее чтоль стала, как будто отмучавшаяся своё — так это, немного странно, чувствовалось. "— Кость, ты сахар не видел?" — спросил Митя как-то поздно вечером на кухне, не оборачиваясь. Голос уже был сонный такой. Раньше я бы с ума сошел от того, что Митя занимает место на кухне в самый вечер, в "моё" время. Особенно именно тогда, когда я шел туда после смены тупить в окно на ночной город, порой с пузырём. Я ведь всегда раньше от него шарахался, как ошпаренный. Стоило ему оказаться рядом в тесном коридоре или вот так, у плиты, как у меня внутри всё вставало дыбом. Я злился, хамил, цеплялся к любой мелочи — просто потому, что не знал, куда девать это бешеное напряжение внутри. А теперь — я стоял в дверях, смотрел на его и понимал: всё, отбегался. Культ «железного парня» сдан в утиль за ненадобностью. "— На жёлтой полке, за банкой с солью," — сразу отозвался я. Голос ровный, даже мягкий. Сам себе удивился. Я подошел тогда сзади, совсем близко. В коридоре Васька ещё гремел ключами, будя всю округу. Баба Шура по телеку Кашпировского слушала — тот там опять глазами вращал, воду в банках заряжал... А я стоял за спиной у Мити и мне было так тепло. Я не обнял его, побоялся, что баба Шура сейчас зайдет с кастрюлей. Просто коснулся плечом его плеча. Коротко так, случайно. Он, помню, замер на секунду, а потом чуть заметно расслабился. Улыбнулся одними уголками губ. Я смотрел на него и наслаждался простым, обычным... пока он был. Не знал, что умею так. Митя вообще не показывал, что его что-то грузит. Старался быть умным, спокойным, вел себя как всегда — невозмутимый, рассудительный, будто у всех нас впереди целая вечность. Он включил эту свою «тихую гавань», и мне было чертовски тепло просто осознавать, что он рядом. Смотреть, как он выбирает макароны, как щурится на весеннем солнце... Я будто смотрел на него и верил: пока он так спокойно выбирает чай, мир точно не развалится. Однако, в глубине души я всё понимал. Какие вообще концы могут быть у таких историй, как наша? В нашем городе, в этой тесноте, всё рано или поздно превращалось в серую кашу, в бесконечное «как-нибудь перебьемся». Это было неизбежно — город бы нас пережевал и выплюнул. Да и я уже всё решил. В моей голове медленно, как бетон, застывал план. Я понимал: Митю надо в Москву, к нормальной жизни, к его амбициям, подальше от этой кухни с запахом жареной мойвы и бабы Шуры за стенкой. Митя об этом даже не догадывался, а я уже брал дополнительные смены. Пахал теперь каждый день: где угодно, где только давали живые деньги. Иногда руки гудели до онемения да спина не разгибалась, но я этого будто не замечал. "Не захочет ехать" — для меня не было вариантом. Никак. Иногда я задумывался о всем этом, пока делал чай на общей кухне. Заливал кипятком заварку, смотрел, как чаинки кружат в мутной воде, и проваливался куда-то в себя, в этот свой план. Не замечал, как Митя подходил тихо, почти бесшумно. "— Кость, ты чё? Завис?" — спрашивал он негромко, заглядывая мне в лицо. В глазах — легкая тревога, он же меня... знал. Чувствовал, что я не просто туплю, а где-то далеко. Я поворачивался к нему и просто легко улыбался, как умел... и так, как давным-давно не улыбался. Старался по-доброму, но при этом чувствовал, что как-то... обреченно. Так улыбаются, когда знают секрет, который другому знать пока не положено. Митя при этом на секунду замирал, будто натыкался на стену. Моя эта новая мягкость его путала, он привык к Косте-терминатору, а тут — вот это. Он не знал, что в этой улыбке я уже почти провожал его на вокзал. "— Всё путём, Мить. Просто чай крепкий какой-то получился," — врал я, и рука сама тянулась к нему. Я не обнимал его никогда там, в коммуналке. На кухне всё-таки могли застукать в любую секунду, и, вцелом, не понять. Баба Шура или Васька выросли бы из-под земли с пустым чайником. Я просто касался пальцем по рукаву его кофты. Легонько так, почти невесомо, вел по скатавшейся шерсти. Чтобы запомнить. Прошло почти шесть недель с тех пор, как мы вернулись обратно из Бирска в Тольятти. Я порой заезжал за ним на склад, как у него там смена заканчивалась и если у меня не было полного загруза. Мы не ехали сразу "домой" в коммуналку, а сворачивали куда-нибудь к Волге, подальше. Останавливались на обрыве, откуда было видно всё наше «море» — Жигулевское водохранилище. Там ветер всегда холодный, волны серые бьют о бетон, а вдалеке огни ГЭС светятся. И промзона наша дымит — трубы, факелы… Красота сомнительная, конечно, но там мы были часто одни. Я глушил мотор, и в машине сразу становилось тихо и жарко. Я целовал его и не мог остановиться. До потери сознания от нехватки кислорода. Просто вжимал его в сиденье и задыхался от того, как мне его мало. И он… он тоже, иногда он был очень ласковым, а иногда просто срывался. Вцеплялся в меня, в мои руки, отвечал лихорадочно, будто хотел надышаться впрок этими поцелуями "по праздникам". Его эта вечная сдержанность в те моменты куда-то улетала, он притягивал меня к себе, пальцами в волосы впивался. И в эти мгновения вообще на всё было плевать: на время, на бытовые проблемы, на весь этот город. И, конечно, нас всегда обламывали. То фары чьи-то в окно ударят, то какая-нибудь тачка рядом припаркуется — народ вечно перся к воде. Приходилось сразу отстраняться, заводить мотор и с каменной рожей ехать домой. Я часто вспоминал наш поезд, Уфа-Москва. Там была, конечно, свобода… А тут меня просто разрывало от этих чувств, которые приходилось таскать в себе и прятать от соседей. Порой Митя заходил ко мне в гараж ближе к вечеру, особенно когда выгуливал соседскую собаку. Соседи вечно просили его «прогулять» своего пса, а Митя и не отказывался. Было уже для него, как ритуал по конкретным дням, который длился "всю жизнь". Я запирал изнутри ворота на тяжелую щеколду — типа, чтобы клиенты не ломились и не отвлекали от движка. Пес, старый соседский спаниель с седой мордой, заваливался прямо у входа в гараж, на грязную тряпку. Он только вздыхал тяжело, по-стариковски, и клал голову на лапы. Ему было плевать, чем кто там занимаемся за закрытыми воротами, лишь бы его никто не трогал. Митя садился на старую канистру или на промасленное сиденье от «копейки», которое я вытащил из салона. Смотрел, прищурившись, как я кручу ключ. Там, в тусклом свете лампочек, можно было не фильтровать слова. А иногда мы просто сидели в тишине под гул вентиляции. Я бросал ключи, вытирал руки ветошью и просто садился рядом и разделял пространство вместе с ним. Один раз он пришел, когда я только закончил ковыряться в дне "шестёрки". Даже отмыться не успел — руки все черные, по локоть. Митя завел собаку, закрыл дверь на щеколду и замер на секунду, глядя на меня. А потом его будто переклинило. Он просто набросился на меня. Не было никакой его обычной осторожности. Он толкнул меня, вжимая в верстак, и повалил прямо там, среди разложеных инструментов. Я сначала руки в стороны держал — боялся рубашку ему светлую испортить, кожу на лице мачкануть. Но ему было вообще всё равно. Он сам хватал мои ладони, прижимал к себе, и я в итоге перестал сопротивляться. Это было что-то. Он дышал мне в шею, вцеплялся в мою кожу, и в этом было столько всего. Мы не просто были слишком близки — мы как будто сражались с этим миром прямо там, в гараже. Каждый вдох, каждое резкое движение были как вызов всему. Я сжимал его в руках, не боясь уже ничего, и он отвечал так же — жестко, до боли, выплескивая в это всё, что не мог сказать словами. Мы вжимались друг в друга так, будто пытались выжать из этих минут жизнь на годы вперед. Потом мы просто сидели в полумраке, тяжело дышали. Митя поправлял пряди темных волос, стряхивал что-то с колен и смотрел на свою испачканную мною рубашку. Нет, он не расстраивался, он как-то по-доброму посмеивался, глядя на эти пятна, и молчал. И я, когда смотрел на его эту улыбку, сам невольно начинал улыбаться, и внутри всё просто выгорало от этой нежности к нему. Если выдавалась возможность, и я был на работе весь вечер один, Митя мог сидеть у меня по несколько часов. Пока я возился с какой-нибудь колымагой, он устраивался в углу на старом сиденье, поджав ноги, и читал. Вечно у него были какие-то умные статьи в журналах или толстые книги, до которых у меня попросту руки не доходили. Я крутил что-то, иногда матерился на сорванную резьбу, а краем глаза поглядывал на него. Митя читал сосредоточенно, иногда хмурился или покусывал дужку очков, когда они у него были с собой. В гараже пахло металлической пылью, а от него веяло чем-то совсем другим. Иногда он отрывался от страницы и начинал пересказывать, то про вселенную, то про то, как устроена память у людей, то про какие-то заграничные города. Голос у него становился такой ровный, увлеченный. Я даже иногда не понимал некоторых заумных слов, но мне было в кайф просто его слушать. Казалось, пока он говорит, стены гаража раздвигаются. А стоило мне наткнуться на какую-то сложную инженерную задачу, как чтение летело в сторону. У меня ведь тоже образование инженерное, даже хорошее, и Митя это использовал “себе во благо”. Мы могли часами спорить о какой-нибудь детали или переделывать старые механизмы на новый лад. Рисовали схемы прямо на пыльных верстаках, доказывали что-то друг другу, перебивали и ржали как ненормальные, когда находили решение. Глядел на него, потом на этого седого спаниеля, к которому тоже успел привязаться, на бетонный пол в пятнах и понимал: это — не жизнь. Это прятки какие-то за копейки. Митя стоил намного большего, намноооого. Я смотрел на него и думал: ему же всего двадцать четыре. Молодой ещё. Это сейчас ему кажется, что эти прятки по углам и гаражам — это и есть — оно. А ведь он может по-другому. Остепенится когда-нибудь, захочет нормальную семью, чтобы всё по-человечески, без этого вечного страха и оглядки. Наверное, так и будет. И я знал, что я не буду на него за это злиться. Если он когда-нибудь решит оставить всё это в прошлом, если захочет просто забыть, как странный сон — я, думаю, всё пойму. Клянусь. Продолжал пахать. Работал до звона в ушах. Копил эти мятые бумажки. Митя думал, что я просто хочу «подняться», и хорошо, если именно так он и думал.

***

Был такой день — солнечный, какой-то странный. Знаете, когда свет заливает всё так ярко, что даже обшарпанные стены коммуналки и пыль в коридоре казались чем-то терпимым. В такой день всё кажется слишком четким, и врать уже просто не получается. А я всё время томил в себе разговор с Олесей. На самом деле, уже несколько месяцев. Она ведь жила в каком-то своём мире, планировала что-то, может, даже общее будущее, которого у нас не было, вечно злилась, да и я… я уже давно был не с ней. На самом деле, мы оба «закончились» ещё до этой поездки в Бирск. Мы с Олесей были вместе, как будто для вида, но при этом каждый был сам по себе. Просто "тянули лямку по привычке". Она, наверное, всё ещё ждала от меня того, чего я ей дать не мог... как будто не в этой жизни это должно было случиться. Ей нужен был успех, движение вверх, какая-то картинка правильная… что там девушкам нужно обычно от парней. Я могу это понять. А меня-то и дома никогда нет. Видимо, пришло время менять жизнь на правду. Почувствовал, что этот день — лучший для этого. Мы были в нашей комнате. Сашка копошился в углу на ковре. Он просто возился со своими кубиками, сосредоточенно сопя и прихлопывая ладошкой. Я подошел к нему, на мгновение замер, смотря на его белёсую макушку. Просто коснулся его волос, на секунду прикрыв глаза. Волосики такие мягкие, шёлковые. Он даже не поднял головы, увлеченный своей игрой. Олеся сидела у письменного стола в углу, что-то перебирала. Наверное, опять квитанции или какие-то свои бесконечные бумажки. Я подошел к двери, тихо прикрыл её и сел на кровать прямо напротив неё. В комнату бил резкий, прямой солнечный луч. В нем было видно всё: каждую пылинку, застывшую в воздухе, каждую ворсинку на старом покрывале, каждую морщинку у Олеси на лбу, которых у нее в обычном свете не видно. Такой свет был беспощадным. В нем нельзя было спрятаться или что-то приукрасить. Она подняла голову. Посмотрела на меня. В глазах привычное ожидание чего-то не того, привычная готовность сорваться на упрек. Но потом опустила взгляд обратно на свои листочки. — Олесь, — сказал я, и голос мой прозвучал уверенно, но сухо. — Давай честно. Мы же оба понимаем всё, что нас давно нет. Ты всё ждала от меня того, чего я тебе дать не мог... Думала, я изменюсь враз. Думала, когда наш кооператив прикрыли и всё пошло прахом, я как-то быстро вылезу, снова в гору пойду, стану тем «деловым», которого ты в себе нарисовала. А я больше никогда не буду тем, Олесь. Я глядел на неё, и на мгновение в этом беспощадном солнечном свете мне почудилась та, прежняя девчонка. Я точно помнил, как мы познакомились. Я тогда только-только выпустился из института, и всё сразу пошло, всё закрутилось. Диплом в кармане, кооператив, который я открыл на кураже, первые серьезные деньги… Мир тогда не просто лежал у моих ног, он будто сам подталкивал в спину. Олеся тогда буквально сохла по мне — красивая, яркая, с каштановыми волосами и горящими глазами. У нас всё было классно, всё было наотмашь: дорогие кафе, поездки, смех до утра. Она видела во мне победителя, того, кто «вылезет» и — её за собой. И я сам в это верил. А потом всё рухнуло и дело прогорело, кооператив прикрыли, и я постепенно начал «засыхать», спускаясь туда, где ни разу не был, и даже не думал, что окажусь. Олеся молчала. Сашка в углу копошился со своим конструктором, маленький и ни в чём не виноватый. Она смотрела на свои тонкие пальцы. В её взгляде я снова прочитал эту ноющую горькую истину, которая давно засела у меня в груди: она любила того, перспективного Костю, молодого инженера с горящими глазами и деньгами в кармане. А этого, сегодняшнего — пахнущего отработкой и вечно пропадающего в боксе — она просто не знала, что с ним делать. И была со мной всё это время не из большой любви, а просто потому, что идти ей было особо некуда, да ещё и сын на руках. Понимал это давно... но не делал резких движений — не то время. Пыль в солнечном луче продолжала свой медленный танец. Луч резал комнату пополам. Я сидел на краю кровати, глядя на её профиль. Олеся не оборачивалась. Она продолжала перебирать свои бумажки, и выжидала какую-то паузу. Шорох бумаги был единственным звуком, кроме возни Сашки в углу. — Ты проснулся, значит, — наконец сказала она, и в её голосе привычно проскользнула эта уставшая, колючая интонация. — Пять недель как не в себе после похорон, я всё понимаю… скорбишь, НО — ни капли не пьешь, в гараже до полуночи… Мужики говорят, ты там вообще прописался. Думала, может, за ум взялся. Комнату менять будем или хоть Сашке одежду нормальную купим. Она наконец повернулась. Лицо её в беспощадном солнечном свету казалось серым. Она выглядела уже старше своих лет — эта вечная злость на меня, на безденежье, на жизнь в хрущевке высушила её не хуже тольяттинского солнца, всего за пару лет. — Олесь… — я старался выверять каждое слово, говорить спокойно, не срываться на крик. Да я и не мог, сил на крик уже в моей жизни не было. — Насчет Сашки хотел... Посмотри на него. У нас в роду нет таких. У меня нет таких… и у тебя в родне нет таких. Белесых этих... Олеся замерла, как вкопанная — рука так и повисла в воздухе, держа в пальцах листочек. Тишина в комнате стала плотной. Мне показалось, будто пылинки в луче замерли. Я увидел, как напряглась её спина, как застыли плечи. Это было то, о чем мы молчали уже год. Я принимал это, я тянул эту лямку, я пытался быть отцом, но в этот солнечный день, после всего, что случилось за последние несколько месяцев, врать стало физически невозможно. В комнате стало слышно, как гудит холодильник на кухне. — И по датам тоже всё совпадает, — продолжал я не напрягая голос, глядя в этот беспощадный солнечный луч. — Помнишь, меня тогда два месяца дома не было? Я же делами кооператива занимался, проблемы решал, когда всё прахом пошло. Разъезды, встречи, разборки эти бесконечные — кто кому должен, как долги закрывать… Меня физически здесь не было, Олесь. Когда это всё… — я оборвал фразу, не зная, как это назвать. Что-то пагубно застряло у меня в горле. Было беспощадно тяжело говорить. Она не двигалась. Только пальцы едва заметно дрожали. — Это не значит, что мне всё равно на него, — добавил я ещё тише. — Совсем не значит. Я не буду кричать на тебя, не буду упрекать. Просто скажи… ты ведь сама это знаешь? В её взгляде была какая-то страшная, сухая покорность судьбе. Я сидел напротив и видел, как это происходит. Сначала её глаза просто начали наполняться водой — медленно, до самых краев, как два стеклянных сосуда. Она не моргала, и от этого солнечного света её глаза казались какими-то неестественно прозрачными. А потом вода перелилась. Олеся не рыдала и не кричала. Она просто сидела, окаменев, а слезы уже текли и текли по щекам — тяжелые, частые капли. Она только губы сжимала так сильно, что они превратились в одну тонкую белую нитку. Она сдерживалась изо всех сил, чтобы не сорваться при Сашке, и от этого её беззвучного дрожания в комнате стало тревожно. Сашка в углу почувствовал это. Он замер со своим конструктором, поднял на нас голову и перестал лепетать. Его глаза — светло-серые, почти прозрачные. Было слышно, как за окном проехал автобус и как тяжело, со свистом, она втягивала воздух. — Прости меня, Кость… — еле выдавила она из себя, и голос её сорвался, превратившись в едва слышный шелест. Я посмотрел на Сашку и легонько кивнул в его сторону. — Чей? — спросил я. Спокойно. Будто интересовался маркой какой-то детали в гараже. Олеся вздрогнула, будто её ударили током. Она до боли сжала губы, сдерживаясь, чтобы, наверное, не завыть в голос. Поняла, что пути назад уже не было и что мне надо было сдаваться. Не знаю, испугалась ли она меня и это моё какое-то новое спокойствие, но выдала мне, походу, реальную правду. — Лехи Зенского того… кто якобы пропал, питерский. Грохнули его… ты помнишь же... — она выговорила это на одном выдохе, и глаза её снова стали стеклянными, а руки начали ещё больше дрожать. Я замер. Зенский. Я его помнил, как вчерашний день. От него всегда шло какое-то тепло, обаяние бешеное. Вечно улыбающийся, легкий на подъем, душа компании. Из тех «питерских», которые казались гостями из другой, более красивой жизни. Он и выглядел как-то по-особенному. Высокий, поджарый, с копной тех самых белокурых, почти льняных волос, которые всегда были в легком беспорядке. Глаза у него были светло-серые, прозрачные, как льдинки на солнце, и кожа — тонкая, чистая, какая-то совсем не рабочая. Он тогда крутился рядом, когда у меня всё начало рушиться,че-то и со мной пытался дружить. Пока я тонул в бумагах, долгах и бесконечных арбитражах, вечно злой, с темными кругами под глазами, Леха, видимо, был с ней рядом — живой, светлый, не обремененный проблемами. В своем светлом кашемировом пальто, вечно пахнущий дорогим табаком и каким-то импортным парфюмом, он мог казаться Олесе спасением. Я снова посмотрел на Сашку. Да, пацан был вылитый Леха. Тот же карельский, северный тип: прозрачные глаза, высокие скулы, светлые брови и эти волосы, которые в солнечном луче сияли почти платиной. — Помню, — сказал я спокойным голосом. — Помню Леху. Он всегда таким был… солнечным. До сих пор жалею его. В ярком луче, разрезавшем нашу комнату, правда выглядела почти ослепительно. Теперь всё сошлось. Олеся не просто изменила, она потянулась к этому свету, к этой легкости, когда я превратился в сплошную бетонную проблему. А потом Леху грохнули под Гатчиной, свет погас, и она осталась в этой хрущевке беременная. А теперь он каждым своим жестом напоминал ей о том, как быстро может заканчиваться праздник. — Я ведь думал, что у нас всё было хорошо. — Посмотрел на неё в упор, но по-прежнему так же спокойно. — Ты ни разу не дала понять... ничего такого. Ни взглядом, ни словом. Как ты это в себе всё время несла? Последний вопрос вырвался сам собой. Без злобы, скорее с каким-то исследовательским любопытством, как будто я изучал поломку в двигателе, которую невозможно было предусмотреть по инструкции. Олеся снова вздрогнула, её плечи мелко затряслись. По её шее пошли красные пятна. — А как я должна была дать понять, Кость? — голос её стал надтреснутым, отчаяным и горьким. — Ты же тогда только своим банкротством жил. Приходил домой серый, пахнущий дешевым куревом и чужими кабинетами. Ты ел, спал и снова уходил «спасать кооператив». Тебя не было, понимаешь? Была оболочка. А Леха... — она на секунду зажмурилась, и слезы снова брызнули из-под ресниц. — Он просто был живой. Он пришел и принес это свое солнце, эти свои рассказы про Питер, про то, что мир не заканчивается твоими долгами. Я не хотела, Кость. Оно само... как обвал. А потом он исчез, а я поняла, что у меня внутри — он. И ты вернулся — окончательно разбитый, уже не «деловой» такой "бизнесмен", а просто Костя, которому и так плохо. Что я должна была сказать? «Прости, Костя, пока ты тонул, я выбрала того, кто умел плавать»? Столько отчаяния было в её голосе. Я не мог его "нести", но нес. — Я молчала, потому что боялась, что ты не выдержишь. И потому что надеялась... что Сашка родится похожим на меня. Глупо... Думала, что всё это просто сотрется. А он родился — и в нем только Леха. Каждая черточка. Каждая волосинка. Я каждый день смотрю на него и вижу человека, которого убили. И вижу тебя здесь, которого я предала. Прости меня… — снова опять еле выдавила она, сдерживая слезы. Я смотрел на неё, и внутри не было ни ярости, ни желания ударить кулаком в стену, как раньше. Было только это — почти хирургическое спокойствие. Всё, что копилось годами — подозрения, обиды, недомолвки — вдруг выстроилось в одну прямую линию. — Я не зол на тебя, — сказал я, и мой голос прозвучал очень мягко. — Теперь это всё — вот так, значит. Олеся вскинула на меня глаза, полные слез, не понимая, как я могу не орать. Она всхлипнула, ожидая от меня чего угодно: проклятий, обвинений, требования убираться вон. Но я стоял и смотрел, как красиво пыль кружится в солнечном свете, и просто чувствовал, как с моих плеч сползает эта огромная глыба. Она прижала ладонь к губам, пытаясь сдержать новый приступ плача. А я оглянул Сашку. Маленький «северянин», сын Лехи Зенского, сидел в луче света, и он был прекрасен в своей непричастности к нашей "грязи". “Расти, Сань," — думал я. — "И не верь никому, кто скажет, что ты должен быть на кого-то похож.“ Эта правда не раздавила меня, а освободила. Больно очень так, пырнув ножом. Тихое принятие всего. Только это я и чувствовал. И правда, раньше рычал бы, метал, бился, рвал на себе кофту и крушил мебель. Выл бы от этой несправедливости, от того, что меня предали в самый тяжелый момент. А сейчас — я просто всё это принимаю. Спокойно. С какой-то тягучей долей безысходности. Наверное, потому, что я и правда устал воевать со всей окружающей меня правдой. — Я, правда, полюбил его… как своего, честно, — сказал я, и это признание далось мне горько. — Хотя я и думал всегда о том, что не чувствую в нем себя ни капли. Пытался найти хоть что-то, хоть жест, хоть взгляд… не находил. И всё равно. Тут уж не смог иначе. Олеся накрыла лицо руками. Теперь её рыдания стали глухими, она будто пыталась задушить их в ладонях. Казалось, эти мои слова ударили по ней больнее, чем если бы я начал её проклинать. Я посмотрел на неё, на её поникшие плечи, и в голове всплыл тот наш разговор. Старый, ещё до всего этого ада с фирмой и долгами. — Помнишь, ты хотела... года четыре назад... говорила, что хочешь в Казань? К тётке твоей любимой под бок переехать? — я старался, чтобы голос звучал ровно, по-деловому, без лишнего надрыва. — Давай посмотрим там варианты. Может, у неё поживешь какое-то время. Или я тебя пристрою через своих казанских... связи еще остались, найдем вам место получше этого, там-то точно будет. Олеся подняла голову, и в её глазах, еще опухших и мокрых от слез, промелькнуло удивление. Она явно не ждала от меня этого. — Здесь, в Тольятти — жопа, Олесь. Ты сама видишь, что творится. И мои проблемы... они никуда не делись. Фирмы нет, а долги и люди, которым я перешел дорогу, остались. Меня искать точно когда-то будут. Могут к тебе прийти, к Сашке. Тебе здесь оставаться — это на пороховой бочке сидеть. А там — другой город, другие люди. Затеряешься. Да и там тебе проще будет, — добавил я. — Начнешь заново, чтоль, встретишь кого-то. И Сашке там воздух чище будет. Она ничего не ответила, только судорожно вздохнула, но я видел, что она зацепилась за эту мысль, как за спасательный круг. — Но я здесь сперва ещё поработаю, — ответил я на её невысказанную реакцию. — В гараже сейчас заказы пошли, мужики верят. Соберу сумму, на том и переедете. На первое время хватит, а там обживетесь, как в садик малого поведешь — работу найдешь. Я пересылать буду тоже, да и навещать ездить… помогать, чем смогу. Казань не за тридевять земель, пять-шесть часов ходу — и я у вас. А может… — я запнулся, и в горле встал комок. — Может, и сам туда со временем переберусь. Ближе к вам. Чтобы Сашку чаще видеть. Она вдруг всхлипнула — один раз, громко и горько, и прижала ладонь к губам. Видимо, поняла, что я не бросаю их "на растерзание". — Но как прежде — уже точно не может быть, Олесь. Ты же это понимаешь. — Да знаю я, и так было почти понятно… — выдохнула она, и в её голосе, сквозь слезы, вдруг прорезалась какая-то неожиданная мягкость. — И это не совсем "всё", хотя ты многое сказал...но есть же ещё причина. — Ты о чем? — вопросительно посмотрел я, почувствовал, как напрягся мой лоб и поднялись брови. — О тебе, Кость, — тихо ответила она. — Да мне... многое понятно было... наверное... давно. Почти уверена в этом, но... — она замолчала, подыскивая слова, и металась взглядом по полу, поджимая губы, теребя пальцы. Затем Олеся медленно повернула голову и едва кивнула на тонкую стену, которая разделяла нашу комнату с той, где жил Митя с теткой Зоей. По спине пробежал нехороший холодок. — Ты же помнишь, когда мы с тобой только познакомились... — она вдруг подняла на меня глаза, и в них промелькнула тень той обычной Олеси. — Ты ведь тогда виду не подавал, но как будто всегда что-то в себе держал... Как-то ты рассказывал о Мите, когда я его ещё не знала. Ещё до того, как он здесь жить начал. Рассказывал так, будто он для тебя…. — она подбирала слова. — С каким-то таким восторгом, Кость... У тебя голос менялся, когда ты про него что-то говорил. Она сделала паузу, и её взгляд стал слегка колючим, начал резать. — Я не придала сильного значения, но потом, когда он сюда переехал... Я стала замечать, как ты на него за столом смотришь, как-то не так... Как ты за ним каждое движение ловишь, будто он — это всё, что у тебя есть. Ты за него дрожал, как за хрустальную вазу, и сам этого не замечал. Она притихла, и в комнате стало слышно, как тикают часы. — И сейчас, как вы вернулись из Бирска... вас обоих как подменили. Я думала, что похороны так повлияли, но это — не то. О чем вы там договорились, Кость? Холодный пот пробрал меня до костей. Я сглотнул огромный ком и почувствовал, как горло сдавило невидимым алюминевым обручем. — Наверное, ты права, — выговорил я наконец, едва проталкивая слова сквозь сдавленные связки. Я лихорадочно подбирал фразы, цепляясь за остатки самообладания и втайне надеясь, что она говорит про что-то другое, менее опасное. — Раз... скрывать больше нечего. Я отвел взгляд, чувствуя, как под кожей пульсирует напряжение. Ложь давалась тяжело, но эта правда сейчас была бы подобна выстрелу в висок. Всем. — Да, мы в Бирске поняли, что здесь — тупик. Для всех нас. И думали... что Митя мог бы так же поехать к мамке в Москву, она его, вроде, ждала там... Ложь липким слоем оседала на губах и взгляд гулял по полу. Врать Олесе, которая только что вывернула свою душу наизнанку, было тошно, но я не мог допустить, чтобы она догадалась о реальном масштабе нашей «бирской завесы». Олеся смотрела на меня долго, не мигая. В её глазах промелькнуло что-то похожее на жалость — то ли к себе, то ли ко мне, запутавшемуся в собственных оправданиях. — Врешь ты, Кость, — тихо, без злобы сказала она, наконец встав со стула. Она подошла к окну и зябко обхватила руками свои плечи, глядя во двор. — Это ведь не про братские отношения, Кость. — Она медленно обернулась, и её взгляд пригвоздил меня к месту. — И не про «старший — младший». Ты его любишь той любовью, которой здесь, в этой квартире, в этом городе, стране... ей просто не может быть места. Что-то ударило мне под дых, упало на землю, и поднялось обратно мне в грудь. Холодный пот потек по позвоночнику. Я пытался найти слова, чтобы возразить, но язык мой не слушался. Она сделала шаг в мою сторону, и я невольно отшатнулся, глядя на неё в недоумении. В её глазах не было злости, а только какая-то выжженная пустыня. — Ты... ты не понимаешь, о чем говоришь, что за... бред, — хрипло выдавил я, понимая, что голос меня выдает. — Да как ты до этого додумалась вообще...? Я старался смотреть ей в глаза, но взгляд соскальзывал на её руки, судорожно сжимающие плечи. Мои слова казались мне картонными, пустыми. — Кость, — тихо позвала она, и в её голосе вдруг прорезалась такая горькая, почти материнская нежность, от которой мне стало совсем тошно. — А он знает? — Что... что знает? — выдавил я, и прекрасно понимал, о чем она. Олеся горько усмехнулась. — Знает, как именно ты его любишь? — тихо спросила она, почти одними губами, чтобы этот вопрос не вылетел в коридор и не просочился сквозь тонкую стенку. Я застыл, не смея даже вдохнуть, и в ушах зашумело. Пол под ногами будто качнулся. Мне показалось, что это вообще все теперь знают. Да и знали, похоже, всё это время. Все, только кроме меня самого. И мне этого не говорили. Мне стало по-настоящему страшно. Я сидел растерянный и в каком-то лихорадочном оцепенении начал перебирать в голове всё свое возможное поведение, особенно за последние три года. — Кость... — она заговорила снова, поймав мой оцепенелый взгляд, и в её голосе прозвучало что-то похожее на сочувствие. — Тут вряд ли кто что замечал, не переживай. И уж точно — ничего не говорил. Просто, я хорошо следила за тобой... — И ты это вот так просто говоришь, вот так вот просто сейчас мне это вываливаешь... легко вот так…? — выдавил я, и мой голос сорвался, прозвучав почти по-детски, жалко. — А как мне это вываливать, Кость? С истерикой? — она посмотрела на свои пустые ладони.— Я это в себе столько времени вынашивала, что оно перегорело. Стало просто фактом. Как то, что кран течет или что июль скоро. Да и... что ты можешь сделать с этим? Ничего. И, знаешь, мне неинтересно это кому-то рассказывать… да и не поверят. Олеся сделала ещё один шаг ко мне. Она была в метре. Я чувствовал запах её усталости и дешевого мыла. — А ты признай это, Кость, — вдруг твердо сказала она, глядя мне прямо в зрачки. — Ну же. Скажи... один раз вслух. Не мне... Себе скажи. — Олеся, хватит... — я попытался отвернуться, но она схватила меня за локоть. Хватка у неё была сухая и цепкая. Смотрела на меня сверху вниз. — Нет, не хватит, — её голос сорвался на еле слышный шепот, но он был громче крика. — Скажи это, Кость. Её глаза казались мне стальным копьем, на который она меня нанизывала, а её интонация начала меняться с пугающей скоростью. Секунду назад она говорила почти с нежностью, с какой-то материнской жалостью, а сейчас её лицо исказилось, и глаза лихорадочно блестели. — Олеся, перестань... — хрипло выдавил я, отодвинувшись от неё назад настолько, насколько мог. — Не перестану. — Это был уже злой шепот, она почти начала выплевывать слова мне в лицо. — Ты же его как святыню за этой стенкой держишь! Ты в него врос, Кость! Каждой жилой, каждым нервом! Признай это, и я замолчу. Меня конкретно затрясло. Внутри будто лопнула туго натянутая струна, которая держала весь мой каркас, всю мою эту спокойность. Воздуха в легких внезапно не осталось, а ноги стали ватными, чужими. Я не выдержал. Просто не смог больше сидеть под этим прицельным огнем. Сам испугался этой своей реакции — того, как внезапно и позорно отказало тело. В голове стоял гул. Я так и не произнес этого вслух. Ни одного слова. До боли сцепил челюсти, борясь с подступающим к горлу звуком, и закрыл лицо руками, до хруста вжимая ладони в глаза. Я до последнего пытался задавить это в себе, сдержать, спрятать, но по щекам, из-под пальцев, предательски потекла "солёная вода", которую люди называли слезами. Я судорожно втягивал воздух сквозь стиснутые зубы, ненавидя себя за эту слабость, за то, что не могу просто встать и уйти, закрыть разговор. Я уперся локтями в колени, сцепил пальцы в замок и с такой силой вдавил в них лоб, что в глазах полыхнули искры. Пульс до боли впился в виски, оставляя только темноту в глазах и шум крови в ушах. Не ожидал, что меня так вообще может накрыть. Горло буквально перехватило спазмом, и я едва сдерживал рвущийся наружу звук. Слезы всё равно сочились, как ни старался — горячие, позорные, они потекли прямо по щекам до подбородка, затекая под рукава. Я сидел, согнувшись пополам, и весь мой мир сейчас сузился до этого крохотного пространства между лицом и ладонями, пахнущими бензином. Олеся замолчала. Ярость в её голосе сменилась тишиной. Я чувствовал, как она смотрит на мою сгорбленную спину, на мои дрожащие плечи. Кровать мягко прогнулась. Она села рядом, не касаясь меня, просто присутствуя в этом моём хаосе. — И что теперь делать будешь? — тихо спросила она. Голос был каким-то ровным, почти безжизненным. — Так и отправишь его в Москву? Уработавшись до смерти? Я не поднимал головы. Голос, когда я заговорил, не принадлежал мне — это был какой-то надтреснутый, глухой шелест, шедший откуда-то из глубины сдавленной груди. — Отправлю... — я еще сильнее вжался лицом в руки, так что кисти стали влажными от слез и пота. — Кость... — позвала она. Я почувствовал, как она чуть шевельнулась на кровати. — Ты не вини себя. Слышишь? Ты не виноват. Я не шевелился. Эти слова казались мне неправильными, невозможными. Как я мог быть «не виноват», если всё это время врал ей, себе, и ему...? — Ты не виноват, что так вышло. Мы просто люди, Кость. Я сидел, всё еще пряча лицо в руках, и чувствовал, как внутри понемногу отпускает эта дикая, душащая судорога. Я не перестал ненавидеть себя в ту же секунду, но последние слова Олеси легли на рану чем-то холодным и обезболивающим. — Иди умойся, Кость, — произнесла она совсем тихо, почти буднично, будто мы только что обсуждали перегоревшую лампочку, а не руины нашей жизни. — Я ничего не знаю. И мы об этом никогда не говорили. Она подарила мне спасение (?) — возможность выйти из этой комнаты и, возможно, снова надеть маску, которую я носил годами. Она просто стерла этот кусок разговора, вычеркнула мою минутную слабость, мои слезы и это жуткое, вырванное с мясом признание, которое я не озвучил, а скорее даже — хуже. Лучше бы я на похоронах тогда потратил эти слезы. — Мы все отсюда уедем, — добавила она, когда я начал шатко подниматься с кровати. — И у каждого из нас... будет жизнь... чуть лучше. Слышишь? У него — там, у нас с Сашей — в Казани, у тебя — где захочешь. Я сглотнул. «Самая лучшая жизнь» — это звучало как сказка, в которую мне, с моими перепачканными руками и сожженым сердцем, верилось с трудом. Но в ее словах была та необходимая милосердная надежда, которая позволяла мне сейчас просто встать и пойти дальше. Я зашел в ванную и плеснул в лицо ледяной водой. Раз, еще раз. Глядя в зеркало, я видел, как в глазах постепенно гаснет тот безумный, загнанный ужас. Лицо каменело, возвращаясь. Вода еще стекала по подбородку, а в голове эхом отдавалось: «Я ничего не знаю. И мы об этом никогда не говорили». Я пытался собрать себя по кускам, когда тишину коридора разорвал истошный крик Васьки-соседа. — Кость, ты тут?! Тебя нигде нет! Там тебе из Бирска на втором звонят! Беги, пока не передумали! Голос Васьки подействовал, как ушат ледяной воды. Я рванулся с места, почти не раздумывая. Ноги еще были тяжелыми, но идти уже было легче. Из Бирска просто так не звонили. В коридоре я нос к носу столкнулся с Митей. Он только что вышел из кухни, привлеченный этим криком. Он замер, преградив мне путь. Смотрел на меня в упор — вопросительно, с какой-то тихой тревогой в глубине зрачков. Он видел, что я взвинчен, видел мои покрасневшие глаза, которые я не успел толком спрятать. Митя чуть подался вперед, явно собираясь что-то спросить, но я только тяжело выдохнул. Я точно не мог сейчас ничего объяснить. Я просто коротко, почти судорожно пожал плечами — мол, «сам не знаю, сейчас разберусь» — и, не дав ему вставить ни слова, рванул мимо него. Я двинулся по лестнице на второй, перепрыгивая через каждую вторую ступеньку. Сердце нервно колотилось. Ворвавшись в ту "нашу" заветную комнату с телефонным аппаратом, я схватил трубку, которая едва не вибрировала от чужого нетерпения на том конце провода. — Да! Белов на связи! — хрипло выдохнул я, стараясь придать голосу естественную интонацию. Параллельно вытер нос рукавом и протер на всякий случай влажные глаза. — Кость... это Вован, — голос на том конце был тихим, каким-то заторможенным, будто он говорил через силу. — Ты только... ты слушай, не перебивай. Ладно? Внутри всё похолодело. Вован никогда не звонил просто так. — Что... что случилось....? — я сжал трубку так, что светло-зелёный пластик, кажется, треснул по стыкам. — Нет больше хаты вашей, Кость... — произнес он отчаянно, запыхавшись, и я услышал, как у него на заднем плане кто-то чем-то грохотнул. — Сгорела. Дотла. Подпалили их ночью, думаем... аккуратно так, с двух сторон. Уфимские, видать, за Серёгой... дошли. Я почувствовал, как пол снова подо мной качнулся, но уже с более сильным напором. Бирск. Дедов дом. В голове зачем-то включилась бешеная, ломаная кинохроника. Вот мы с Митькой мелкие на крыльце, дед строгает топорище, пахнет сухой стружкой и парным молоком. Вот старые яблони, которые мы обносили каждую осень. Тот самый дом с резными наличниками, который казался самой крепкой крепостью в мире. И всё это... Я прямо физически почувствовал этот кострище. Услышал, как лопается старый шифер, как стонут столетние бревна, впитывая в себя смерть. — Кость... и Серега с Людкой... туда же... — голос Вована в трубке дрогнул, и я услышал, как он тяжело сглотнул. — Не вышли. Не успели… Тишина. — Кость... ты тут? — голос Вована в трубке казался теперь бесконечно далеким, будто он звонил с того света. Я не знал, как реагировать. Внутри не было ничего — какая-то липкая, противоестественная тишина. Я смотрел на свои пальцы, которые не были заняты трубкой. Сжимал их в кулак, крепко так, и разжимал... они казались мне чужими, восковыми. Мозг в какой-то момент отказался обрабатывать информацию: «Дом сгорел. Серега и Ленка сгорели». Это сочетание слов не имело смысла. Это были просто звуки, которые не укладывались в реальность. — Ээммм... да… Вов, я…. слышу, я понял тебя, — выдохнул я, но немел, будто мне прямо в лицо вкололи двойную дозу новокаина. — Кость, ты это... — голос Вована стал совсем тихим. — Это пару дней назад произошло. Я не хотел сразу звонить... Хотел как-то в порядок привести себя сначала. Мы уже там разгребли что-то... и... кое-что нашли… — Что нашли? — едва слышно спросил я. — Кость, жестянку такую… — Вован на том конце замолчал, подбирая слова. — Обуглилась вся, черная, но крышка намертво прикипела. Мы её вскрыли… Дед твой, видать, знал, что прилетит когда-то. — Крокодил нервно усмехнулся — Он там деньги держал, Кость. Немало. Свертки в промасленной бумаге, чтоб не истлели. Что. — Кость? — голос Вована стал совсем вкрадчивым, серьезным. — В общем, мужики рассудили, сказали, "по правде" так будет... раз бумажку мы вашу не нашли, то это и есть — "ваша бумажка". Савелий наш сказал, что там... ну, в общем, купите себе «девятку» нормальную. Или что там сейчас в моде в Тольятти? Считай, это Серега с Ленкой вам подсобили. Последнее, что они для вас сделали, прощения попросили. Царство небесное. Я стоял, впиваясь в трубку, а перед глазами всё плыло. Дед. Старый хитрый лис. Он всегда ворчал, когда я уже взрослый был, что, мол, я «прогараживаю» жизнь. Но, оказывается, до последнего вздоха сам стелил соломку. Спрятал, небось, под половицу в сенях свой... последний шанс. — Понял тебя, Вов, — я сглотнул горький ком. — Спасибо мужикам... всем передай... жалко, Серегу... с бабой. Наверное, я звучал странно, выцеживая в трубку слова. Другой бы по-другому отреагировал. Мне правда было их жаль, искренне. Даже Ленку. Очень. Такую участь я бы ей не пожелал, даже после нашего последнего разговора. А она, походу, его с собой, на тот свет... и унесла. — Кость, я это... буду в Самаре проездом через пару недель, — голос Вована стал чуть бодрее, будто он пытался отогнать запах гари. — Там предложили мне «перехватить» один вариант... Марк II в хорошем состоянии, или даже «шестерку» экспортную, почти без пробега. Машину смотреть поеду. Заезжай тоже? Сходим квасу попьем с чебуреками... м? Он замолчал на секунду, а потом добавил уже серьезно: — Да, и я тебе скину банку твою. Копейка в копейку. Понял? Я что-то промычал, обещая ему и квас с чебуреками, и перезвонить ещё до встречи, мол, конкретнее договориться. Даже попытался его успокоить... не мог слов подобрать. Сложно было. Когда положил трубку и посмотрел на свои руки. Все было как-то замедленно. Выходил из комнаты по второму как будто целых полчаса. Спустившись вниз, я увидел Митю. Он застыл у вешалки, ровно там, где мы столкнулись только что. Видно, ждал, когда я вернусь. Его била мелкая дрожь, но он старался тщательно её маскировать под ровной осанкой. — Кость... что там? — спросил он с тревогой во взгляде, но готовый к любому моему ответу. — Позже прикинем, Мить... сегодня просто выдохни. Воскресенье же. ____________________ > Надеюсь на обратную связь в отзывах 🩵 Обожаю с вами общаться. > Котики мои, большое спасибо за то, что прошли этот сложный и эмоциональный путь вместе с этим ориджем и со мной. Следующая глава станет финальной. Я так сильно привыкла к нашим героям, что совсем не готова их отпускать... Но у меня уже есть идеи на будущее, так что мы, надеюсь, не расстаемся или расстанемся не на долго. Всех очень крепко обнимаю!